Это открытие стало новой, живой нитью в призрачной паутине, опутывавшей поместье. Кто она? Сестра? Пропавшая подруга детства? Тайна сгустилась, стала почти осязаемой. Алиса до боли в горле хотела спросить Виктора, но он, как назло, несколько дней не появлялся в галерее, словно испарившись в сырых, пропитанных историей стенах. Бродить по бесконечным лабиринтам коридоров в поисках его комнаты она не решалась — одни тайны были опасны, другие же, судя по ночным шепотам, могли быть смертельны.
И вот, спускаясь в библиотеку снова в надежде найти новые ответы, она увидела его.
Виктор стоял у огромного арочного окна, вглядываясь в бушующий за стеклом ливень, перемешанный с мокрым снегом. В его вытянутой, изящной руке застыл бокал с темно-рубиновой жидкостью, но он, казалось, забыл о его существовании. В его позе, в опущенных плечах и склоненной голове, читалось такое всепоглощающее, вековое отчаяние, такая пропасть одиночества, что у Алисы внезапно остро защемило сердце, сжавшись от нежданной, щемящей жалости.
Она подошла к нему ближе, нарушая его уединение, и остановилась в шаге.
— Кто такая Лила? — тихо выдохнула она.
Он вздрогнул, и его плечи напряглись, как у хищника, застигнутого врасплох. Медленно, словно против своей воли, преодолевая невидимое сопротивление, он повернулся. И в его глазах, обычно таких холодных и нечитаемых, бушевала настоящая буря — дикая, первобытная ярость, голая, незаживающая боль и беззащитность смертельно раненого зверя.
— Не произноси ее имя, — его голос был низким, хриплым, почти звериным рыком, полным такой неподдельной агонии, что Алису передернуло от волны чужого страдания.
— Я могу его не произносить, — сказала Алиса, не отводя взгляда, чувствуя, как ее собственный страх отступает, сменяясь странной смелостью. — Но расскажите мне о ней.
Он смотрел на нее, и впервые за все время в его взгляде не было ни привычной насмешки, ни холодной, оценивающей отстраненности. Лишь чистое, безмолвное изумление. И нечто еще… темное, первобытное, голодное. Пугающе притягательное, как бездна, что манит и сулит забвение.
— Ты играешь с огнем, Алиса, — прошептал он, делая шаг к ней. На этот раз в его движении была не угроза, а гипнотическая, неотвратимая сила, влекущая мотылька на пламя. Воздух между ними сгустился, наполнился электрическим напряжением.
— А вы, — она не отступила, поднимая подбородок в немом вызове, — похоже, единственное пламя, что осталось в этом ледяном склепе.
Расстояние между ними испарилось, растворилось в густом, наполненном желанием воздухе. Виктор наклонился к ней, и Алиса замерла, всем существом ощущая предвкушение возможного поцелуя, жар которого она уже почти чувствовала на своих губах. Но он не поцеловал ее.
Вместо этого его рука поднялась с пугающей, почти ритуальной медлительностью. Он прижал ладонь к ее шее, обхватив горло, не сжимая, а лишь ощущая бешеную, отчаянную пульсацию крови под ее тонкой, горячей кожей. Его большой палец провел по линии ее челюсти, и этот едва ощутимый, почти невесомый жест был пронзительнее и интимнее любого поцелуя. Его взгляд пил ее, поглощал, обещая не боль и не унижение, а нечто гораздо более страшное и желанное — взаимное уничтожение и возрождение в одном огне.
— Зачем ты провоцируешь меня? — его голос был густым шепотом, который обжигал ее больше, чем прикосновение.
— Я просто хочу получить ответы на свои вопросы.
— Зачем тебе это? Может, лучше оставить некоторые двери закрытыми?
— И все же, — она вдохнула, чувствуя, как ее тело выгибается навстречу ему само по себе, — я хочу знать.
— Возможно, я сожгу тебя дотла, — его дыхание, с ароматом дорогого коньяка и темной, неизведанной тайны, смешалось с ее дыханием.
— А возможно, — выдохнула она, заглядывая в самую бездну его глаз, чувствуя, как предательское сладкое тепло разливается по всему телу, — я научу вас гореть не пеплом прошлого, а светом будущего.
— Не слишком ли ты много на себя берешь? — Крылья его носа затрепетали, выдав сдерживаемое напряжение. — Неужели думаешь, тебе под силу погасить во мне то, что стало частью плоти и крови? Этот огонь прошлого... он со мной с рождения.
Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла ее целиком.
— Я не просто живу в этом пламени. Я рожден в нем. Я — его дитя. Ты предлагаешь заменить мою суть на мираж??
Глава 11
Виктор сделал шаг, и этого оказалось достаточно. Расстояние между ними не просто сократилось — оно было сметено яростным порывом, словно бумажная преграда перед шквальным ветром. Это не было сближением; это был молниеносный захват территории, где границей стало ее тело, а законом — его воля.
Его ладонь впилась в ее волосы, резко запрокидывая голову, обнажая уязвимую линию горла для его пристального, горячего взгляда.
— Смелый, но глупый лисенок, — прошипел он, и его губы обрушились на ее рот. Это был не поцелуй, а акт агрессивного поглощения, попытка стереть грань между ними. Зубы столкнулись в немом противостоянии, а язык захватил ее со властной силой, оставляя послевкусие, терпкое, как дым и дорогой коньяк, с едва уловимой горчинкой их совместного дыхания.
Он оторвался на мгновение, и в его глазах, темных и бездонных, она увидела не просто ярость, а бурю — дикую, необузданную, направленную и на нее, и на самого себя. Его пальцы, сильные и ловкие, вцепились в ворот ее блузки. Ткань сдалась с резким, разрывающим тишину треском, открыв взгляду плечи, а затем и грудь. Его руки, горячие и требовательные, впились в обнаженную плоть, грубо сжимая нежные полушария, заставляя ее выгибаться в немой, предательской судороге. Острая, почти болезненная волна пронзила ее, и где-то в глубине, в самых потаенных уголках сознания, ей ответило жгучее, стыдное возбуждение, пульсирующее в такт бешено стучащему сердцу.
Он развернул ее с силой, не оставляющей места для сопротивления, пригнув к спинке низкого дивана. Ее лицо уткнулось в прохладный, пахнущий пылью и временем бархат. Массивный дубовый каркас застонал под его весом, протестуя против этой ярости.
— Ты этого хотела? Добивалась? — его голос был хриплым шепотом, обжигающим мочку уха. Губы скользнули по шее, оставляя влажный, горячий след. — Так получи. Получи все до конца.
Одним резким, отработанным движением он расстегнул свои штаны. Другой рукой, как стальным обручем, зажал ее запястья в одном замке, придавив к спинке дивана, лишая малейшей возможности отстраниться. Подготовки не было — ни ласк, ни поцелуев. Он вошел в нее с одним глухим, влажным звуком, разрывая сопротивление упругой плоти. Боль, острая и режущая, сменилась целой бурей ощущений — острыми, как лезвие, спазмами, которые заставляли мускулы ее бедер и живота судорожно сжиматься, впиваясь в него. Алиса издала сдавленный, оборванный стон, ее ногти бессильно впились в бархатную обивку.
Его ритм был безжалостным метрономом наказания — неумолимым, выверенным, лишенным какой-либо мягкости. Каждое движение было глубоким, до самого упора, с хирургической, почти отстраненной точностью, будто он проводил эксперимент над плотью и духом.
Мощные толчки вбивались в ее таз, и с каждым новым вторжением его член, упругий и обжигающе горячий, проникал все глубже, сильнее растягивая ее влажные, сопротивляющиеся внутренние мускулы. Граница между болью и наслаждением растворялась, превращаясь в одно сплошное, темное и извращенное чувство. Острая, почти невыносимая полнота сменялась щемящими спазмами глубоко внутри, которые отзывались теплом, разливающимся по низу живота.
Дыхание свистело в ее пересохшем горле, срываясь на прерывистые, задыхающиеся всхлипы в такт его яростным движениям. Он не смотрел на нее. Его взгляд, тяжелый и пристальный, был прикован к их отражению в огромном темном зеркале на стене. Он наблюдал с мрачным, почти клиническим интересом, как ее обнаженное тело подергивается и выгибается под его натиском. Как ее грудь колышется в такт его толчкам, а пальцы судорожно впиваются в обивку. Он изучал ее не как живую женщину, а как сложный, отчаянно сопротивляющийся и в то же время подчиняющийся механизм, стремясь докопаться до самой сути ее реакции, до последнего предела, где рождается настоящая, неприкрытая правда плоти.
— Вот она. Твоя реальность, — он наклонился ниже, и его зубы сомкнулись на тонкой коже ее плеча, не лаская, а метя. Кожа сдалась, проявляя отпечатки его зубов. — Ничего, кроме этого. Ничего, кроме боли и того, что ты из нее рождаешь.
Его свободная рука скользнула между ее ног, к месту, где они были соединены, где влажность выдавала ее предательское тело. Палец нашел напряженный, пульсирующий узел плоти и с безжалостным, точным давлением начал стимулировать его, дозируя боль и насильственное удовольствие. Два противоположных чувства смешались в один сплошной, невыносимый электрический разряд, от которого мускулы ее живота судорожно затвердели, а в глазах потемнело.
Он почувствовал это приближение, эту волну, которую он сам и поднял. Его движения стали резче, хаотичнее, животный инстинкт прорвался сквозь ледяной контроль. Ритм сломался. Его пальцы впились в ее бедра, притягивая к себе, глубже, до самой шейки матки, стремясь заполнить собой все. Он издал короткий, прерывистый звук — не стон, а хриплый, победный выдох, когда его тело напряглось в финальном, исступленном спазме. Горячая жидкость заполнила ее, пульсируя в такт его судорогам, словно ставя печать.
За ним волна удовольствия накатила и на Алису. Резкий, сдавленный крик сорвался с ее губ, и все ее тело напряглось в финальном, исступленном экстазе. Ее внутренние мускулы, до этого отчаянно сопротивлявшиеся, вдруг судорожно сжались вокруг его члена, пульсируя серией частых спазмов, выжимая последние капли сопротивления и вытесняя их волной ослепляющего, всепоглощающего наслаждения.
Когда последняя пульсация отступила, оставив после себя лишь легкое, сладкое покалывание, ее тело обмякло, лишенное какой-либо воли и сил. Она безвольно сползла по спинке дивана, превратившись в расслабленную, тяжелую и влажную плоть. Дыхание вырывалось прерывисто и глухо.
Виктор не задержался в ней ни на секунду дольше, чем того требовала физиология. Не обнял ее затуманенное блаженством тело, не прижал к себе в миг общей уязвимости. Не последовало и поцелуя — ни нежного, ни страстного, ни даже прощального. Он вышел из нее, застегнул штаны и, не говоря ни слова, быстрым и твердым шагом, не оглядываясь, вышел из гостиной, оставив за собой звенящую тишину.
Алиса лежала, не двигаясь, пригвожденная к месту. Боль пульсировала в такт отступающему адреналину, смешиваясь с странным, глубинным удовлетворением. Запах его кожи, пота и спермы висел в воздухе тяжелым, приторным афродизиаком, которым она дышала, как наркотиком. Она медленно перевернулась на спину, глядя в потолок пустыми глазами. Никаких мыслей, ни стыда, ни раскаяния. Только физиология: отголоски дикого, вырванного силой оргазма, дрожь в перегруженных мышцах, липкая влажность между ног.
Это не было соединением душ. Это был акт тотального присвоения, разрушения и перерождения в одном пламени. И где-то в самой темной глубине, под слоем шока и физической разбитости, шевельнулось и укоренилось темное, безмолвное, безоговорочное удовлетворение. Она получила свою долю пламени. И она обожглась. Но и он, в своем гневе, дал ей ту самую, запретную близость, которой, возможно, жаждал и он сам.
Следующий день пробивался сквозь тяжелые шторы унылым, серым светом. Алиса провела его в гулкой тишине галереи, за работой над портретом Элис Морт. Каждое прикосновение кисти к холсту отзывалось в теле смутным эхом — воспоминанием о грубых руках, оставленных ими синяках на бедрах, о глубокой, тупой боли и странном, темном удовлетворении.
Виктор не появился. Его отсутствие было ощутимее любого присутствия. Оно витало в пыльном воздухе, шепталось из-за темных портьер. Она ловила себя на том, что замирает, прислушиваясь к шагам в коридоре, но слышала лишь биение собственного сердца — тревожное и учащенное.
К вечеру тревога сгустилась до физической тяжести в груди. Она укрылась в своей комнате, но и здесь не находила покоя. Она ворочалась, а в голове проносились обрывки вчерашнего: хриплый шепот, боль укуса на плече, животный трепет в момент кульминации. Ее пальцы сами потянулись между ног, к тому месту, что все еще пульсировало смутным воспоминанием, но она с силой отдернула руку — никакие фантомные прикосновения не могли сравниться с реальностью его владения.
Сон, когда он наконец накатил, был тревожным и прерывистым. Ей снились бесконечные коридоры, чьи-то шаги и отражение в зеркале — его глаза, полные ненависти и желания.
Алиса проснулась от ощущения, что в комнате не одна. Сердце тут же сорвалось в бешеный галоп. В кромешной тьме, не двигаясь, она чувствовала это — тяжелый, пристальный взгляд. Затем — едва уловимый шелест одежды, шаг.
— Не бойся, — прозвучал в темноте его голос. Низкий, без единой нотки раскаяния или нежности.
Прежде чем она успела что-то сказать, матрац прогнулся под его весом. Холодные пальцы коснулись ее щеки, скользнули по шее, под подбородок, заставляя ее поднять голову.
На этот раз в его прикосновениях не было вчерашней разрушительной ярости. Была иная, более страшная сила — неумолимая, хищная точность. Он не рвал одежду, а медленно, с методичным спокойствием, освобождал ее тело от тонких тканей ночной сорочки. Его губы выжидающе задерживались на каждом новом участке обнажаемой кожи: обжигали нежную линию ключицы, скользили по изгибу груди, заставляя сосок затвердеть в предвкушении, опускались на трепещущий живот. Каждое его прикосновение было тщательно выверенным актом растления, заставляющим ее тело выгибаться в немом приглашении.
Когда она осталась полностью обнаженной, он приподнялся над ней, и в лунном свете она увидела его лицо — бледное, с темными впадинами глаз, прекрасное и пугающее в своем абсолютном самообладании. Его руки плавно раздвинули ее бедра, обнажая самую сокровенную часть ее существа перед его тяжелым, оценивающим взглядом.
— Ты думала, что все кончено? — прошептал он, и его пальцы скользнули вниз, к ее влажному жару, растягивая нежные складки, готовя ее к принятию. — Это только начало.
Он вошел в нее не резко, а с медленной, неотвратимой силой, заполняя ее целиком. Глухой, сдавленный стон вырвался из ее груди, когда он погрузился до самого упора. Он не спешил. Каждое движение было выверенным, глубоким, посылающим по ее жилам разряды темного наслаждения. Его руки держали ее за бедра, пальцы впивались в плоть, направляя каждый ее содрогающийся вздох. Другая его рука скользнула между их тел, и большой палец нашел тот напряженный, пульсирующий бугорок, начиная ритмично, безжалостно тереть его, умножая ощущения до невыносимого предела.
Ее тело, предательски отзывчивое, отвечало ему встречными толчками бедер, глухими стонами, когда волны удовольствия накатывали все выше и выше. Она чувствовала, как сжимается вокруг него, ее внутренние мускулы судорожно сокращались, пытаясь удержать его в себе. В этом не было борьбы — было слияние двух темных пламень, сжигающих друг друга дотла.
Когда пик наступил, ее сознание помутнело в спазме, вырывающем из горла беззвучный крик.
