Он ответил не сразу, его взгляд ушел вглубь себя, в те темные уголки памяти, куда теперь он реже заглядывал.
— Она умерла, — тихо, почти беззвучно произнес он. — Сразу после родов. Эдгар… он до безумия боялся, что ее найдут, что ее отнимут. Когда начались схватки, он не пустил к ней ни врача, ни повитуху. Пытался принять роды сам. А когда осознал, что теряет ее… было уже слишком поздно.
Он остался один с новорожденным сыном — моим дедом — на руках. Эта трагедия стала его личным адом. Эдгар добровольно заточил себя в поместье, перенес портрет Элис в свою спальню и целыми днями разговаривал с ним. Сын рос, по сути, брошенным, на попечении наемной няни. Когда мальчику исполнилось шестнадцать, Эдгар умер во сне, так и не сумев оправиться от потери. Рядом с ним на кровати лежал тот самый портрет.
Дед Виктора, не вынеся гнета прошлого, продал «Черные Ключи» и уехал в Англию, надеясь начать жизнь с чистого листа. Но судьба, казалось, сама тянула род Мортов назад. Спустя годы его сын — отец Виктора — вернулся в Россию, выкупил фамильное гнездо, считая его главной родовой реликвией, и поселился здесь с молодой женой. Они жили спокойно и счастливо, не ведая в деталях о мрачной истории, что витала в стенах этого дома. У них родилось двое детей: сначала Виктор, а через десять лет — нежданная и горячо любимая Лила.
Когда Виктору исполнилось восемнадцать, его мир рухнул в одночасье — родители трагически погибли в автокатастрофе. Невыносимое горе подкосило юношу, мечтавшего о литературной славе. На его плечи легла тяжелая ноша: забота о младшей сестре и о самом поместье. Эта внезапная потеря оставила в его впечатлительной душе глубокую, незаживающую рану и поселила мучительную мысль о некоем родовом проклятии. Позже, когда Лила нашла в библиотеке пожелтевшие дневники Элис и Эдгара Мортов, его худшие подозрения нашли жуткое подтверждение. Он узнал всю правду о своем роде и поверил в то, что над ними тяготеет проклятие когда-то загубленной души.
Однажды вечером, когда за окнами бушевала февральская метель, застилая мир белой пеленой, Виктор принес в гостиную массивный кожаный альбом, потрепанный временем и невероятно тяжелый от памяти, в нем заключенной.
— Думаю, тебе стоит узнать их, — произнес он, и в его обычно уверенном голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность. — Если ты… если ты действительно собираешься остаться здесь. Со мной.
Они устроились на широком диване перед потрескивающим камином, отбрасывающим причудливые тени на стены, и он начал медленно, почти с благоговением, перелистывать страницы. Он показывал ей пожелтевшие фотографии суровых мужчин с высокомерными, надменными лицами и женщин с печальными, уставшими от жизни глазами, по крупицам собирая для нее многовековую историю своего рода. Алиса молча слушала, всем существом чувствуя, как тяжесть этого наследия, эта многовековая ноша, ложится и на ее плечи.
Его пальцы вдруг замерли на фотографии девочки-подростка со светлыми, цвета спелого льна, волосами, заплетенными в две аккуратные косы, и огромными, бездонно-доверчивыми глазами, в которых читалась вся чистота и незащищенность юности.
— Лила, — он произнес это имя так, словно оно обжигало ему губы, наполняя рот горьким вкусом пепла и щемящей тоски. — Она… просто исчезла. Но иногда, особенно в полной тишине, мне кажется, я все еще слышу отголоски ее смеха, ее легкие, быстрые шаги в дальних коридорах…
— Ты слышишь ее, потому что она навсегда осталась здесь, — тихо, но очень четко сказала Алиса, мягко касаясь ладонью его груди, прямо над сердцем, чувствуя его трепетное биение. — Потому что она продолжает жить в тебе. В твоей памяти.
— Я отдал столько сил, вложил столько средств в ее поиски, — его голос неожиданно сорвался, выдавая годами сдерживаемую, накопленную боль. — Но все оказалось тщетно. Все расследования зашли в тупик. Она словно сквозь землю провалилась. Я не знаю, жива ли она… И эта неизвестность, эта зияющая пустота… она ежедневно сводит меня с ума.
— Тебе поможет только время, Виктор. И я глубоко уверена, что Лила ни за что не хотела бы видеть тебя таким — измученным и потерянным. Ты должен найти в себе силы отпустить ее. Если она… если ее больше нет, дай ей, наконец, вечный покой. А если чудесным образом жива, — Алиса посмотрела на него с безграничной верой и теплотой, — то я уверена, вы обязательно встретитесь вновь. Когда для этого придет правильный час.
Виктор поднял на нее взгляд — долгий, пристальный, изучающий, в котором причудливо смешались боль, слабая, но живущая надежда и какая-то новая, незнакомая ему самому душевная мягкость. Он не произнес в ответ ни слова, лишь молча накрыл своей большой ладонью ее руку, все еще лежавшую у него на груди. В уютном треске камина и завывании вьюги за оконным стеклом этот простой, безмолвный жест значил для них обоих неизмеримо больше, чем любые, даже самые красноречивые слова.
Глава 12
Следующий день пробивался сквозь тяжелые шторы унылым, серым светом. Алиса провела его в гулкой тишине галереи, за работой над портретом Элис Морт. Каждое прикосновение кисти к холсту отзывалось в теле смутным эхом — воспоминанием о грубых руках, оставленных ими синяках на бедрах, о глубокой, тупой боли и странном, темном удовлетворении.
Виктор не появился. Его отсутствие было ощутимее любого присутствия. Оно витало в пыльном воздухе, шепталось из-за темных портьер. Она ловила себя на том, что замирает, прислушиваясь к шагам в коридоре, но слышала лишь биение собственного сердца — тревожное и учащенное.
К вечеру тревога сгустилась до физической тяжести в груди. Она укрылась в своей комнате, но и здесь не находила покоя. Она ворочалась, а в голове проносились обрывки вчерашнего: хриплый шепот, боль укуса на плече, животный трепет в момент кульминации. Ее пальцы сами потянулись между ног, к тому месту, что все еще пульсировало смутным воспоминанием, но она с силой отдернула руку — никакие фантомные прикосновения не могли сравниться с реальностью его владения.
Сон, когда он наконец накатил, был тревожным и прерывистым. Ей снились бесконечные коридоры, чьи-то шаги и отражение в зеркале — его глаза, полные ненависти и желания.
Алиса проснулась от ощущения, что в комнате не одна. Сердце тут же сорвалось в бешеный галоп. В кромешной тьме, не двигаясь, она чувствовала это — тяжелый, пристальный взгляд. Затем — едва уловимый шелест одежды, шаг.
— Не бойся, — прозвучал в темноте его голос. Низкий, без единой нотки раскаяния или нежности.
Прежде чем она успела что-то сказать, матрац прогнулся под его весом. Холодные пальцы коснулись ее щеки, скользнули по шее, под подбородок, заставляя ее поднять голову.
На этот раз в его прикосновениях не было вчерашней разрушительной ярости. Была иная, более страшная сила — неумолимая, хищная точность. Он не рвал одежду, а медленно, с методичным спокойствием, освобождал ее тело от тонких тканей ночной сорочки. Его губы выжидающе задерживались на каждом новом участке обнажаемой кожи: обжигали нежную линию ключицы, скользили по изгибу груди, заставляя сосок затвердеть в предвкушении, опускались на трепещущий живот. Каждое его прикосновение было тщательно выверенным актом растления, заставляющим ее тело выгибаться в немом приглашении.
Когда она осталась полностью обнаженной, он приподнялся над ней, и в лунном свете она увидела его лицо — бледное, с темными впадинами глаз, прекрасное и пугающее в своем абсолютном самообладании. Его руки плавно раздвинули ее бедра, обнажая самую сокровенную часть ее существа перед его тяжелым, оценивающим взглядом.
— Ты думала, что все кончено? — прошептал он, и его пальцы скользнули вниз, к ее влажному жару, растягивая нежные складки, готовя ее к принятию. — Это только начало.
Он вошел в нее не резко, а с медленной, неотвратимой силой, заполняя ее целиком. Глухой, сдавленный стон вырвался из ее груди, когда он погрузился до самого упора. Он не спешил. Каждое движение было выверенным, глубоким, посылающим по ее жилам разряды темного наслаждения. Его руки держали ее за бедра, пальцы впивались в плоть, направляя каждый ее содрогающийся вздох. Другая его рука скользнула между их тел, и большой палец нашел тот напряженный, пульсирующий бугорок, начиная ритмично, безжалостно тереть его, умножая ощущения до невыносимого предела.
Ее тело, предательски отзывчивое, отвечало ему встречными толчками бедер, глухими стонами, когда волны удовольствия накатывали все выше и выше. Она чувствовала, как сжимается вокруг него, ее внутренние мускулы судорожно сокращались, пытаясь удержать его в себе. В этом не было борьбы — было слияние двух темных пламень, сжигающих друг друга дотла.
Когда пик наступил, ее сознание помутнело в спазме, вырывающем из горла беззвучный крик. Он же, почувствовав ее судороги, издал тихий, сдавленный стон, и, сделав несколько последних, резких толчков, излился в нее, его тело на мгновение обмякло на ней, тяжелое и потное.
Он не ушел сразу. Они лежали в тишине, и только их дыхание постепенно выравнивалось. Его рука все так же лежала на ее бедре, пальцы лениво чертили круги на ее коже.
И тогда, глядя в потолок, он заговорил. Его голос был глухим и лишенным всякой эмоции.
— Лила. Моя младшая сестра. Она не была похожа на Элис внешне — светловолосая, голубоглазая. Но такая же тихая. Слишком тихая. — Он замолчал, и в тишине повисло невысказанное сравнение с той, чей портрет висел в галерее. — Потом она нашла в библиотеке тот дневник... Дневник Элис Морт. И с тех словно стала ее тенью. Читала и перечитывала. Я забрал у нее его... Вырвал прямо из рук. Она даже не заплакала, просто смотрела на меня пустыми глазами. А на следующее утро... она исчезла.
Он повернул голову и посмотрел на Алису.
— Она любила здесь читать. Прямо в этой комнате. Пряталась за этими шторами. Иногда мне кажется, что я до сих пор слышу, ее легкие шаги.
Алиса лежала неподвижно, ощущая, как его слова проникают в нее глубже, чем его тело, отзываясь эхом в самых потаенных уголках ее души. Ее собственная боль, ее бегство от Эрика — все это вдруг померкло, стало ничтожной пылью перед вечной, леденящей пустотой, что зияла в нем.
Она не сказала ничего — слова были бессильны. Лишь повернулась и прижалась лбом к его крепкому плечу, ища опоры в этом падении. И он… позволил. Впервые за всю эту вечность одиночества он позволил кому-то разделить с ним гнетущую тишину его личного ада.
— Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, — его голос был низким шепотом, что обжигал кожу.
— Я и так рядом, — ее собственный звучал сдавленно, почти шепотом.
Его пальцы легли на ее щеку, заставляя встретиться с его взглядом. В темноте его глаза были как две угольные ямы, поглощающие любой свет.
— Я хочу, чтобы не только твое тело, но и душа принадлежали мне. Только тогда я буду счастлив. Ты ведь хочешь этого?
Его рука скользнула вниз, ладонь легла на ее лоно, и сквозь тонкую ткань ночной рубашки она почувствовала жар его кожи. Пальцы нашли влажную теплоту ее складок, и Алиса невольно застонала, ее тело выгнулось навстречу прикосновению.
— Хочешь? — в его голосе уже слышалась стальная власть, а пальцы принялись выводить на ее плоти нетерпеливый узор, от которого по жилам разливался жидкий огонь. Алиса горела, ее бедра сами собой двигались в такт этим циничным ласкам.
— Отвечай.
И в этом огне не осталось места для лжи. Ее душа, которую он требовал, уже была у него в плену.
— Да… хочу…
Его движение было одним резким, властным импульсом. Он перевернул ее на живот, вогнал в нее себя, и Алиса вскрикнула. И начался их танец — древний, как само мироздание, танец страсти и черного огня, в котором плавились их боли, их яды и их спасение.?
Глава 13
Следующим утром Алиса проснулась одна. Виктора в комнате не было. За окном в безмолвном танце кружились тяжелые хлопья снега, застилая землю девственным белым саваном. Зима, казалось, сжалилась над унылым пейзажем «Черных ключей», даровав ему это мимолетное очищение. Алиса сбросила одеяло и ее кожи коснулся холодный воздух. Накинув на тонкую сорочку длинную плотную кофту, она натянула на ноги шерстяные носки с наивными снегирями и подошла к окну. Снег превратил мрачные окрестности в зачарованное королевство, тихое и прекрасное в своей ледяной чистоте.
Дверь бесшумно отворилась, впуская Виктора. Алиса обернулась на скрип пола и замерла. Он стоял на пороге, и в его обычно непроницаемом взгляде читалось нечто новое — нечто, что при иных обстоятельствах она могла бы счесть за удовлетворение.
— У тебя сегодня выходной, — произнес он, отвечая на ее безмолвный вопрос. — Предлагаю прогулку по окрестностям. Одевайся и спускайся в гостиную. Позавтракаем вместе.
Аромат свежесваренного кофе витал в воздухе. На столе стояла каша с фруктами, несколько видов хлеба, сыры и масло. Они ели молча, но тишина между ними была не колючей, а задумчивой. Виктор изредка бросал на нее задумчивые взгляды. Алиса наслаждалась моментом — и едой, и неожиданной возможностью провести день вне стен поместья.
Одевшись в свою старую, но теплую куртку и шапку, она вслед за Виктором вышла на улицу. Алиса глубоко вдохнула морозный воздух. Легкий холод щипал щеки, а под ногами приятно хрустел свежий снег. Виктор неожиданно подал ей руку. Алиса удивленно посмотрела на него, но приняла ее. Он менялся на глазах, и она не поспевала за этими перевоплощениями.
Они дошли до ближайшей деревни и зашли в небольшой продуктовый магазин. Виктор брезгливо поморщился, но последовал за ней. Алиса с детской радостью обнаружила свои любимые мятные пряники и набрала целый пакет сладостей.
— Ты любишь сладкое? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление.
— Да, я сластена, — призналась она, смущенно отламывая кусочек пряника.
— Почему раньше не сказала? Я бы организовал доставку.
— У тебя не то, что попросить, с тобой заговорить страшновато, — прошептала она, глядя в окно на заснеженную улицу.
Уже на обратной дороге, почти у самого поместья, им навстречу выехала машина. Она остановилась, и из нее вышел тот самый молодой юрист. Высокий, светловолосый, с живыми глазами и открытой улыбкой — Александр. Он легко поздоровался с Виктором, а затем его взгляд упал на Алису.
— А вот и наша беглянка! — его голос, звонкий и уверенный, разнесся в морозном воздухе. — Рад видеть вас в добром здравии. Мороз и снег вам к лицу, Алиса.
Алиса, смутившись коснулась руками своих румяных щек. За время проведенное в «Черный ключах» она уже отвыкла от простой человеческой теплоты.
— Александр, — сухо поздоровался Виктор.
— Как хорошо, что я вас встретил. У меня к вам пара документов, — юрист достал папку и протянул Виктору, но его взгляд, полный нескрываемого мужского интереса, скользил по Алисе. — Надеюсь, наш суровый хозяин не слишком вас запугивает? Если что, знайте — у вас всегда есть адвокат. И я отстаиваю интересы своих клиентов с особым рвением.
Его подмигивание было дерзким и обжигающе откровенным. Алиса потупила взгляд, чувствуя, как тяжелый взгляд Виктора прожигает ее кожу. Пока мужчины обсуждали бумаги, Александр еще пару раз поймал ее взгляд, и каждый раз она чувствовала себя пойманной на чем-то запретном.
