– Часовщик сказал, что могли остаться какие-то записи и посоветовал поискать там. Кажется, они были близкими друзьями с моим дедом...
– Часовщик? – заинтересовался смотритель.
Не вдаваясь в подробности, я коротко рассказала ему о посещении мастерской и библиотеки. Мэтью задумался.
– Пожалуй, ты права. Вход в библиотеку до выздоровления Джейка нам заказан, а ехать на кладбище... Брр, как-то не особо хочется. Давай действительно разберём чердак. А если время будет, то ещё в пару комнат заглянем: в спальню первой владелицы и кабинет твоего деда. Если уж что-то и должно содержать ключ к разгадке, то это сам особняк.
– А разве у тебя нет никаких догадок? Ты живёшь в этом доме несколько лет. Наверняка ведь замечал какие-то странности. Неужели не пытался найти им обоснование?
Вопрос я задала без всяких задних мыслей, скорее, чтобы поддержать разговор. И никак не рассчитывала на ответ.
– Особняк стал для меня родным домом, и я принял его, как принимают семью, без возражений и нареканий. Я не хотел копаться в прошлом, а дом позволил мне стать его настоящим, – Мэтью с непонятной тоской посмотрел по направлению дома.
– Так что же изменилось? – спросила я немного резче, чем хотела. Слова смотрителя задели меня. Они прозвучали обвинением, будто я вторглась в чужие владения, нарушив покой.
Мэтью опустил голову, избегая моего взгляда.
– Я не могу сказать, – он казался раздосадованным, словно и сам не до конца понимал причину происходящего. – Но допускать новой трагедии не хочу. Уверен, что с особняком связана какая-то тайна. Потому что когда случайностей накапливается слишком много, они перерастают в закономерность. И мне кажется, мой долг разобраться, что служит причиной бед.
– А долг Джейка – защищать меня, – тихо сказала я. Получалось, что у каждого из нас были свои причины желать разгадки этой тайны. – Мэтью, а почему ты стал смотрителем? Силой и ловкостью ты не обделён, умом и внешностью – тоже.
– Не захотел становиться подопытной крысой, – Мэтью передёрнул плечами, точно сбрасывая неприятное воспоминание. И ускорил шаг.
Я не рискнула больше расспрашивать его и не стала догонять. Каждому из нас было о чём подумать. А личные проблемы лучше решать в одиночестве.
Дорога к дому заняла немало времени, и когда за деревьями показался особняк, я почувствовала, что искренне этому рада. Сегодня я впервые рассмотрела дом как следует при свете дня. Это было величественное каменное здание, увитое плющом, с устремлёнными в небо четырьмя тонкими башенками. Следуя направлению ветра, раскачивался старинный флюгер, изображающий бегущую кошку. Потускневшие витражи на окнах ловили солнечные лучи, отбрасывая разноцветные блики. А сад, вблизи запустевший и мрачный, издали всё ещё казался кусочком загадочного и волшебного мира.
Возвращаясь из города, мы с Мэтью подошли к дому не с главного выхода, а сбоку, и перед моим взором предстала высокая изгородь с узорчатой калиткой.
– Для слуг, – сухо выразился Мэтью.
Впрочем, по его рассказу, ею иногда пользовались и некоторые гости особняка – еще в то время, когда здесь давали приемы. Например, возлюбленные, которым нужно было улизнуть с вечера так, чтобы об этом никто не узнал. Таких гостей за определённую мзду всегда могли проводить к «служебному» входу, от которого вела тогда довольно-таки удобная тропа к Розовой Заводи.
Поговаривали, что первая хозяйка особняка частенько использовала боковую калитку, встречая ночами своего любимого. И, возможно, именно через неё в злосчастный вечер выбежала из дома.
– Проходи, – Мэтью распахнул дверку, беззвучно отошедшую в сторону. Разумеется, у смотрителя был ключ. Судя по смазанным замку и петлям, маленькой калиткой в доме в последнее время пользовались чаще, чем главными воротами. – Приготовить что-нибудь на ужин или обойдёмся бутербродами?
– Я бы не прочь съесть что-то существенное, – призналась я, идя по тропинке к дому. Заставлять Мэтью готовить что-то сложное не хотелось, но и постоянно питаться пирожками было нельзя. – Могу помочь, если надо.
– Леди учили готовить? – удивился смотритель. Он закрыл калитку и пошёл за мной, периодически останавливаясь, чтобы убрать с дорожки камешки или ветки.
– Не только. Обучение в семье Грант включает в себя множество предметов из самых различных областей. Этикет, социология и политика, знание всех влиятельных фамилий, самооборона, музыка, – я перечислила первые пришедшие на ум и наиболее запомнившиеся дисциплины. – Только после того, как закончится обязательная подготовка, членам семьи разрешается выбирать себе специальность и продолжать обучение самостоятельно.
– И кто ты по профессии?
– Дизайнер интерьеров, – я смутилась, как всегда, когда говорила о своём выборе. Ведь изначально дизайн был моим хобби, а образование я получала совсем по другому направлению. Но на последних курсах проектами, выставленными мною в интернете, заинтересовалась одна крупная фирма, и с тех пор пошло-поехало...
– Ай! – вдруг вскрикнул Мэтью.
Я обернулась. Смотритель стоял рядом с разросшимся кустом роз, посасывая уколотую правую ладонь. Судя по всему, он пытался убрать часть ветвей подальше от тропинки, за что и поплатился. Мог бы и просто обойти.
– Как ты? – озабоченно спросила я, посматривая на влажные листья розового куста., ведь от колючек легко можно было подхватить какую-нибудь заразу. – Пойдём в дом, там и промоешь.
Я потянула его за рукав, и Мэтью, бурча о моем чрезмерном внимании к мелочам, поплёлся следом.
Мы вошли через чёрный вход, ведущий на кухню. В коридорчике не было того ужасающего и не поддающегося логике холода, который встретил нас в день приезда. То ли особняк солнцем прогрелся , то ли не до конца ушло вчерашнее тепло.
Пройдя в гостиную, я зажгла свет и, найдя в чемодане привезённую с собой аптечку, подала смотрителю йод.
– Элизабет, я не собираюсь убиваться из-за подобных царапин, – возмутился Мэтью, с подозрением рассматривая закрытую тёмную бутылочку. Видимо, будучи не совсем обычным человеком, к лекарствам он относился весьма скептически. – Погляди, наверняка уже и крови нет, – он повернул руку к свету, показывая мне ладонь.
И непроизвольно вздрогнул. Я тоже отшатнулась, прикрывая рот. Чуть не выругалась, при всем моем воспитании.
В тусклом свете от запылённой лампы мы увидели, как тёмные полосы неторопливо расползаются от места укола по всей руке, создавая на чистой коже Мэтью омерзительный рисунок с фиолетовым отливом. Справившись с отвращением, я прикоснулась к ране. Рука смотрителя одеревенела, и в самых твёрдых местах проявились крохотные узелки. Они становились всё больше, подрастая с каждой секундой...
И мы с Мэтью вдруг очень чётко осознали, чем всё закончится.
Хорошо, что аптечка была поблизости.
Смотритель нервно сглотнул и зажал здоровой рукой плечо, не позволяя заразе распространяться дальше и терпеливо ожидая, пока я наложу жгут. Новенькая баночка с йодом никак не открывалась, и я вылила на рану спирт – некогда было решать, что в данной ситуации лучше, а рисковать я не хотела.
Не знаю, что за яд попал Мэтью на руку, но обычным заражением здесь и не пахло. Достаточно сказать, что от спирта царапина вспенилась, и парень стиснул зубы, чтобы не закричать. Я прикрыла глаза, борясь с накатившей дурнотой.
«Соберись, некогда строить из себя кисейную барышню», – резко одёрнула я себя, с трудом справляясь с подступающей слабостью.
А чёрные узелки словно жили своей жизнью. Росли, пульсировали, готовясь в любой момент прорвать натянувшуюся кожу....
– Режь, – Мэтью протянул мне скальпель, здоровой рукой распотрошив аптечку.
Я посмотрела на острые края, на заражённую руку и шумно выдохнула, представив, как буду резать по живому.
– Не могу. Прости, я, правда, не могу.
Скрутило живот. Я присела, стараясь отдышаться и успокоить бьющееся сердце. В ушах стоял звон.
«Вот такой бывает паника», – услужливо подсказала мне память и подсунула с десяток других не менее «приятных» воспоминаний. Кровь, вой машин, лежащее на асфальте тело – посеревшие картинки из прошлого калейдоскопом закружились вокруг, не давая страху уйти.
– Элизабет, я правша, – спокойный голос смотрителя проник вглубь моего личного ужаса, потихоньку убирая его из головы. – Я не смогу сделать это сам. Ловкости не хватит. Пожалуйста, режь.
Мэтью вложил нож в мою трясущуюся руку, и показалось, что холодный металл ожёг кожу сильнее раскалённого добела железа.
Вдох. Выдох. Я позволила себе несколько секунд страха, чтобы собраться с силами.
«У меня были курсы скорой медицинской помощи. Я не боюсь крови. Значит, обязательно справлюсь. А всё, что произошло раньше – просто воспоминания!» – твердо сказала я себе.
Когда паника отступила, я вновь посмотрела на раненную руку Мэтью. Смотритель сидел рядом со мной на полу, прислонившись спиной к шкафу, и тяжело дышал. По шее и лбу его катились бисеринки пота. Судя по всему, ему стало хуже. В некоторых местах наросты на коже достигли сантиметра в диаметре, и в любую секунду они готовы были прорваться. Медлить дальше было нельзя.
– Терпи, – честно предупредила я, аккуратно перехватывая его руку и делая надрез на месте укола шипа. Проступившая жёлтая жидкость смешалась с кровью, и пришлось срочно её оттирать, несмотря на стоны Мэтью, иначе не было видно главного: тёмного корешка от мутировавшего растения, успевшего пуститься в рост.
И этот корень извивался словно живой, стараясь прочнее зацепиться в чужом теле. Через секунду он снова скрылся под вытекающей кровью.
– Вытащи из меня эту гадость, – прошептал смотритель, отводя глаза от устрашающего зрелища.
Стараясь думать только о том, чтобы как можно скорее помочь Мэтью, я пережала корень пинцетом, не позволяя ему двигаться, и посмотрела на пульсирующие наросты. Кажется, я догадалась, что было внутри.
– Держи и не смей дёргать, – сказала я приказным тоном и подала смотрителю пинцет, а сама аккуратно надрезала самый крупный из узелков. Внутри предсказуемо оказался шип. Блестящий, красный от крови и острый, как игла. Представляю, что стало бы с рукой смотрителя, если бы мы сразу дёрнули за корень.
Аккуратно, стараясь не задеть кожу, я срезала шип и принялась за следующие наросты. Мэтью шипел от боли, но терпел. А узлов оказалось нескончаемо много...
Счёт времени был потерян. Возможно, прошло пять минут. А может – полчаса. Мне показалось – вечность, но сейчас это не имело значения. Последние шипы были срезаны, а резко выдернутый корень вместе с разросшимся стеблем неподвижно лежал на заляпанном кровью полу рядом с Мэтью.
Я промывала оборотню раны, обильно дезинфицируя и перевязывая их. Несмотря на все мои старания, рука Мэтью выглядела ужасно, но он через силу усмехнулся и сказал, что за пару дней заживёт. Чернота и правда уходила, видимо, он умел восстанавливаться намного быстрее, чем обычный человек.
Закончив, я обессилено села рядом со смотрителем, положила остатки бинтов в аптечку, туда же сунула скальпель... и неожиданно для себя заплакала.
Мэтью молчал. А потом притянул мою голову к себе, тихонько поглаживая здоровой рукой волосы.
Возможно, тишина сейчас была лучшим лекарством для нас двоих.
Странное это явление – одиночество. Оно может возникнуть даже в шумной кампании, посреди огромной, грохочущей толпы – и накрыть тебя с головой. А может подкрасться незаметно, уютно угнездившись в глубине и потихоньку подтачивать изнутри, разрушая душевное спокойствие. Одиноких часто считают весьма творческими натурами. Но дело тут не в каких-то скрытых способностях, просто желание поделиться с кем-то своими впечатлениями выливается в нечто настолько яркое и необычное, что не оставляет никого равнодушным.
Я улыбнулась своим мыслям и отложила в сторону карандаш. Списывать отсутствие желания творить на счастливую жизнь – оправдание для лени не худшее, но и не лучшее. Впрочем, наброски получились так себе. Завтра перерисую, после того, как схожу в больницу. Ведь с тех пор, как я встретила Джейка, а после – Мэтью, одиночество мне уже не грозило.
И всё-таки зря я так сильно переживала. На смотрителе раны заживали удивительно быстро. По крайней мере, сейчас он, не жалуясь, лазал по удалённым уголкам чердака, вытаскивая оттуда разный хлам (назвать вещами кучу полусгнивших тряпок и истлевших писем у меня язык не поворачивался), в то время как я делала наброски домашнего интерьера.
Надо сказать, что до этого и у меня было дело – я обследовала все тёмные углы и старые сундуки в поисках чего-либо интересного. Но, к сожалению, единственная лампочка на чердаке потухла слишком быстро, а мой фонарь продержался не намного дольше.
– Элизабет, помоги с коробкой! Мне далеко до богини Кали, и рук у меня всего две, причём одна сейчас мало функциональная. И если вон та железная штука с полки свалится мне на голову, то будет очень грустно! – послышался от дальней стены чердака голос Мэтью.
Я отвернулась от окна, откуда открывался прекрасный вид, и где было хоть немного света, и в полумраке приблизилась к смотрителю. Пока шла, стукнулась коленкой о старый сундук, чем вызвала у Мэтью смешок. Смотритель стоял на трёхногой табуретке, слегка покачиваясь и держа в руках большую, доверху набитую чем-то коробку. Другие уже лежали внизу ровными рядами, и эта была последней на верхней полке, но зацепилась углом за оставшуюся там железную банку, и двинь смотритель коробку чуть дальше, банка полетела бы прямо на него – а закидывать такую тяжесть обратно, видимо, было не слишком удобно.
Чёрт, и почему я такого маленького роста? Пришлось встать на цыпочки, чтобы подхватить руками низ коробки, в то время как Мэтью аккуратно отодвинул в сторону банку.
Коробка была на удивление тяжёлой.
– Не возись! – прорычала я, ощущая, что руки начинают дрожать. Так эту злосчастную коробку и на ногу грохнуть недолго, причем – по закону подлости – на больную.
– Потерпи немного!
Табуретка под смотрителем опасно закачалась, когда тот лихорадочно зашарил по полке, и вскоре на меня упало что-то жёлтое, мягко шлёпнув по носу. В то же время вес коробки исчез, и Мэтью, с лёгкостью её удерживая, спрыгнул на пол. Потирая ноющие от тяжести руки, я наклонилась. Под ногами лежал потрёпанный запечатанный конверт.
– Нашёл под банкой, – пояснил смотритель, слазав на табуретку ещё раз и вернувшись со злополучной железкой. Добавил ее к остальным вещам, затем посмотрел на внушительную гору коробок и спросил: – Будем спускать вниз или посмотрим здесь?
– Давай тут. Только к окну поближе, в темноте ничего не видно.
Всё ещё держа письмо в руках, я вернулась к старому креслу у окна, облюбованному мною с самого начала, и распечатала конверт. К великому разочарованию, обратного адреса, как и имени отправителя, на нём не было, а внутри лежал обычный засушенный кленовый лист.
«Наверное, память от чьей-то романтичной прогулки», – подумала я и со вздохом положила конверт на узкий подлокотник.
А вот Мэтью оказался внимательнее, приметив одну немаловажную деталь.
– Посмотри-ка на печать, какая интересная! – сказал он, пристально рассматривая разломанный сургуч. Внутрь Мэтью тоже заглянул на всякий случай, но похоже, не нашёл ничего интересного.
– Часовщик? – заинтересовался смотритель.
Не вдаваясь в подробности, я коротко рассказала ему о посещении мастерской и библиотеки. Мэтью задумался.
– Пожалуй, ты права. Вход в библиотеку до выздоровления Джейка нам заказан, а ехать на кладбище... Брр, как-то не особо хочется. Давай действительно разберём чердак. А если время будет, то ещё в пару комнат заглянем: в спальню первой владелицы и кабинет твоего деда. Если уж что-то и должно содержать ключ к разгадке, то это сам особняк.
– А разве у тебя нет никаких догадок? Ты живёшь в этом доме несколько лет. Наверняка ведь замечал какие-то странности. Неужели не пытался найти им обоснование?
Вопрос я задала без всяких задних мыслей, скорее, чтобы поддержать разговор. И никак не рассчитывала на ответ.
– Особняк стал для меня родным домом, и я принял его, как принимают семью, без возражений и нареканий. Я не хотел копаться в прошлом, а дом позволил мне стать его настоящим, – Мэтью с непонятной тоской посмотрел по направлению дома.
– Так что же изменилось? – спросила я немного резче, чем хотела. Слова смотрителя задели меня. Они прозвучали обвинением, будто я вторглась в чужие владения, нарушив покой.
Мэтью опустил голову, избегая моего взгляда.
– Я не могу сказать, – он казался раздосадованным, словно и сам не до конца понимал причину происходящего. – Но допускать новой трагедии не хочу. Уверен, что с особняком связана какая-то тайна. Потому что когда случайностей накапливается слишком много, они перерастают в закономерность. И мне кажется, мой долг разобраться, что служит причиной бед.
– А долг Джейка – защищать меня, – тихо сказала я. Получалось, что у каждого из нас были свои причины желать разгадки этой тайны. – Мэтью, а почему ты стал смотрителем? Силой и ловкостью ты не обделён, умом и внешностью – тоже.
– Не захотел становиться подопытной крысой, – Мэтью передёрнул плечами, точно сбрасывая неприятное воспоминание. И ускорил шаг.
Я не рискнула больше расспрашивать его и не стала догонять. Каждому из нас было о чём подумать. А личные проблемы лучше решать в одиночестве.
Дорога к дому заняла немало времени, и когда за деревьями показался особняк, я почувствовала, что искренне этому рада. Сегодня я впервые рассмотрела дом как следует при свете дня. Это было величественное каменное здание, увитое плющом, с устремлёнными в небо четырьмя тонкими башенками. Следуя направлению ветра, раскачивался старинный флюгер, изображающий бегущую кошку. Потускневшие витражи на окнах ловили солнечные лучи, отбрасывая разноцветные блики. А сад, вблизи запустевший и мрачный, издали всё ещё казался кусочком загадочного и волшебного мира.
Возвращаясь из города, мы с Мэтью подошли к дому не с главного выхода, а сбоку, и перед моим взором предстала высокая изгородь с узорчатой калиткой.
– Для слуг, – сухо выразился Мэтью.
Впрочем, по его рассказу, ею иногда пользовались и некоторые гости особняка – еще в то время, когда здесь давали приемы. Например, возлюбленные, которым нужно было улизнуть с вечера так, чтобы об этом никто не узнал. Таких гостей за определённую мзду всегда могли проводить к «служебному» входу, от которого вела тогда довольно-таки удобная тропа к Розовой Заводи.
Поговаривали, что первая хозяйка особняка частенько использовала боковую калитку, встречая ночами своего любимого. И, возможно, именно через неё в злосчастный вечер выбежала из дома.
– Проходи, – Мэтью распахнул дверку, беззвучно отошедшую в сторону. Разумеется, у смотрителя был ключ. Судя по смазанным замку и петлям, маленькой калиткой в доме в последнее время пользовались чаще, чем главными воротами. – Приготовить что-нибудь на ужин или обойдёмся бутербродами?
– Я бы не прочь съесть что-то существенное, – призналась я, идя по тропинке к дому. Заставлять Мэтью готовить что-то сложное не хотелось, но и постоянно питаться пирожками было нельзя. – Могу помочь, если надо.
– Леди учили готовить? – удивился смотритель. Он закрыл калитку и пошёл за мной, периодически останавливаясь, чтобы убрать с дорожки камешки или ветки.
– Не только. Обучение в семье Грант включает в себя множество предметов из самых различных областей. Этикет, социология и политика, знание всех влиятельных фамилий, самооборона, музыка, – я перечислила первые пришедшие на ум и наиболее запомнившиеся дисциплины. – Только после того, как закончится обязательная подготовка, членам семьи разрешается выбирать себе специальность и продолжать обучение самостоятельно.
– И кто ты по профессии?
– Дизайнер интерьеров, – я смутилась, как всегда, когда говорила о своём выборе. Ведь изначально дизайн был моим хобби, а образование я получала совсем по другому направлению. Но на последних курсах проектами, выставленными мною в интернете, заинтересовалась одна крупная фирма, и с тех пор пошло-поехало...
– Ай! – вдруг вскрикнул Мэтью.
Я обернулась. Смотритель стоял рядом с разросшимся кустом роз, посасывая уколотую правую ладонь. Судя по всему, он пытался убрать часть ветвей подальше от тропинки, за что и поплатился. Мог бы и просто обойти.
– Как ты? – озабоченно спросила я, посматривая на влажные листья розового куста., ведь от колючек легко можно было подхватить какую-нибудь заразу. – Пойдём в дом, там и промоешь.
Я потянула его за рукав, и Мэтью, бурча о моем чрезмерном внимании к мелочам, поплёлся следом.
Мы вошли через чёрный вход, ведущий на кухню. В коридорчике не было того ужасающего и не поддающегося логике холода, который встретил нас в день приезда. То ли особняк солнцем прогрелся , то ли не до конца ушло вчерашнее тепло.
Пройдя в гостиную, я зажгла свет и, найдя в чемодане привезённую с собой аптечку, подала смотрителю йод.
– Элизабет, я не собираюсь убиваться из-за подобных царапин, – возмутился Мэтью, с подозрением рассматривая закрытую тёмную бутылочку. Видимо, будучи не совсем обычным человеком, к лекарствам он относился весьма скептически. – Погляди, наверняка уже и крови нет, – он повернул руку к свету, показывая мне ладонь.
И непроизвольно вздрогнул. Я тоже отшатнулась, прикрывая рот. Чуть не выругалась, при всем моем воспитании.
В тусклом свете от запылённой лампы мы увидели, как тёмные полосы неторопливо расползаются от места укола по всей руке, создавая на чистой коже Мэтью омерзительный рисунок с фиолетовым отливом. Справившись с отвращением, я прикоснулась к ране. Рука смотрителя одеревенела, и в самых твёрдых местах проявились крохотные узелки. Они становились всё больше, подрастая с каждой секундой...
И мы с Мэтью вдруг очень чётко осознали, чем всё закончится.
Хорошо, что аптечка была поблизости.
Смотритель нервно сглотнул и зажал здоровой рукой плечо, не позволяя заразе распространяться дальше и терпеливо ожидая, пока я наложу жгут. Новенькая баночка с йодом никак не открывалась, и я вылила на рану спирт – некогда было решать, что в данной ситуации лучше, а рисковать я не хотела.
Не знаю, что за яд попал Мэтью на руку, но обычным заражением здесь и не пахло. Достаточно сказать, что от спирта царапина вспенилась, и парень стиснул зубы, чтобы не закричать. Я прикрыла глаза, борясь с накатившей дурнотой.
«Соберись, некогда строить из себя кисейную барышню», – резко одёрнула я себя, с трудом справляясь с подступающей слабостью.
А чёрные узелки словно жили своей жизнью. Росли, пульсировали, готовясь в любой момент прорвать натянувшуюся кожу....
– Режь, – Мэтью протянул мне скальпель, здоровой рукой распотрошив аптечку.
Я посмотрела на острые края, на заражённую руку и шумно выдохнула, представив, как буду резать по живому.
– Не могу. Прости, я, правда, не могу.
Скрутило живот. Я присела, стараясь отдышаться и успокоить бьющееся сердце. В ушах стоял звон.
«Вот такой бывает паника», – услужливо подсказала мне память и подсунула с десяток других не менее «приятных» воспоминаний. Кровь, вой машин, лежащее на асфальте тело – посеревшие картинки из прошлого калейдоскопом закружились вокруг, не давая страху уйти.
– Элизабет, я правша, – спокойный голос смотрителя проник вглубь моего личного ужаса, потихоньку убирая его из головы. – Я не смогу сделать это сам. Ловкости не хватит. Пожалуйста, режь.
Мэтью вложил нож в мою трясущуюся руку, и показалось, что холодный металл ожёг кожу сильнее раскалённого добела железа.
Вдох. Выдох. Я позволила себе несколько секунд страха, чтобы собраться с силами.
«У меня были курсы скорой медицинской помощи. Я не боюсь крови. Значит, обязательно справлюсь. А всё, что произошло раньше – просто воспоминания!» – твердо сказала я себе.
Когда паника отступила, я вновь посмотрела на раненную руку Мэтью. Смотритель сидел рядом со мной на полу, прислонившись спиной к шкафу, и тяжело дышал. По шее и лбу его катились бисеринки пота. Судя по всему, ему стало хуже. В некоторых местах наросты на коже достигли сантиметра в диаметре, и в любую секунду они готовы были прорваться. Медлить дальше было нельзя.
– Терпи, – честно предупредила я, аккуратно перехватывая его руку и делая надрез на месте укола шипа. Проступившая жёлтая жидкость смешалась с кровью, и пришлось срочно её оттирать, несмотря на стоны Мэтью, иначе не было видно главного: тёмного корешка от мутировавшего растения, успевшего пуститься в рост.
И этот корень извивался словно живой, стараясь прочнее зацепиться в чужом теле. Через секунду он снова скрылся под вытекающей кровью.
– Вытащи из меня эту гадость, – прошептал смотритель, отводя глаза от устрашающего зрелища.
Стараясь думать только о том, чтобы как можно скорее помочь Мэтью, я пережала корень пинцетом, не позволяя ему двигаться, и посмотрела на пульсирующие наросты. Кажется, я догадалась, что было внутри.
– Держи и не смей дёргать, – сказала я приказным тоном и подала смотрителю пинцет, а сама аккуратно надрезала самый крупный из узелков. Внутри предсказуемо оказался шип. Блестящий, красный от крови и острый, как игла. Представляю, что стало бы с рукой смотрителя, если бы мы сразу дёрнули за корень.
Аккуратно, стараясь не задеть кожу, я срезала шип и принялась за следующие наросты. Мэтью шипел от боли, но терпел. А узлов оказалось нескончаемо много...
Счёт времени был потерян. Возможно, прошло пять минут. А может – полчаса. Мне показалось – вечность, но сейчас это не имело значения. Последние шипы были срезаны, а резко выдернутый корень вместе с разросшимся стеблем неподвижно лежал на заляпанном кровью полу рядом с Мэтью.
Я промывала оборотню раны, обильно дезинфицируя и перевязывая их. Несмотря на все мои старания, рука Мэтью выглядела ужасно, но он через силу усмехнулся и сказал, что за пару дней заживёт. Чернота и правда уходила, видимо, он умел восстанавливаться намного быстрее, чем обычный человек.
Закончив, я обессилено села рядом со смотрителем, положила остатки бинтов в аптечку, туда же сунула скальпель... и неожиданно для себя заплакала.
Мэтью молчал. А потом притянул мою голову к себе, тихонько поглаживая здоровой рукой волосы.
Возможно, тишина сейчас была лучшим лекарством для нас двоих.
Странное это явление – одиночество. Оно может возникнуть даже в шумной кампании, посреди огромной, грохочущей толпы – и накрыть тебя с головой. А может подкрасться незаметно, уютно угнездившись в глубине и потихоньку подтачивать изнутри, разрушая душевное спокойствие. Одиноких часто считают весьма творческими натурами. Но дело тут не в каких-то скрытых способностях, просто желание поделиться с кем-то своими впечатлениями выливается в нечто настолько яркое и необычное, что не оставляет никого равнодушным.
Я улыбнулась своим мыслям и отложила в сторону карандаш. Списывать отсутствие желания творить на счастливую жизнь – оправдание для лени не худшее, но и не лучшее. Впрочем, наброски получились так себе. Завтра перерисую, после того, как схожу в больницу. Ведь с тех пор, как я встретила Джейка, а после – Мэтью, одиночество мне уже не грозило.
И всё-таки зря я так сильно переживала. На смотрителе раны заживали удивительно быстро. По крайней мере, сейчас он, не жалуясь, лазал по удалённым уголкам чердака, вытаскивая оттуда разный хлам (назвать вещами кучу полусгнивших тряпок и истлевших писем у меня язык не поворачивался), в то время как я делала наброски домашнего интерьера.
Надо сказать, что до этого и у меня было дело – я обследовала все тёмные углы и старые сундуки в поисках чего-либо интересного. Но, к сожалению, единственная лампочка на чердаке потухла слишком быстро, а мой фонарь продержался не намного дольше.
– Элизабет, помоги с коробкой! Мне далеко до богини Кали, и рук у меня всего две, причём одна сейчас мало функциональная. И если вон та железная штука с полки свалится мне на голову, то будет очень грустно! – послышался от дальней стены чердака голос Мэтью.
Я отвернулась от окна, откуда открывался прекрасный вид, и где было хоть немного света, и в полумраке приблизилась к смотрителю. Пока шла, стукнулась коленкой о старый сундук, чем вызвала у Мэтью смешок. Смотритель стоял на трёхногой табуретке, слегка покачиваясь и держа в руках большую, доверху набитую чем-то коробку. Другие уже лежали внизу ровными рядами, и эта была последней на верхней полке, но зацепилась углом за оставшуюся там железную банку, и двинь смотритель коробку чуть дальше, банка полетела бы прямо на него – а закидывать такую тяжесть обратно, видимо, было не слишком удобно.
Чёрт, и почему я такого маленького роста? Пришлось встать на цыпочки, чтобы подхватить руками низ коробки, в то время как Мэтью аккуратно отодвинул в сторону банку.
Коробка была на удивление тяжёлой.
– Не возись! – прорычала я, ощущая, что руки начинают дрожать. Так эту злосчастную коробку и на ногу грохнуть недолго, причем – по закону подлости – на больную.
– Потерпи немного!
Табуретка под смотрителем опасно закачалась, когда тот лихорадочно зашарил по полке, и вскоре на меня упало что-то жёлтое, мягко шлёпнув по носу. В то же время вес коробки исчез, и Мэтью, с лёгкостью её удерживая, спрыгнул на пол. Потирая ноющие от тяжести руки, я наклонилась. Под ногами лежал потрёпанный запечатанный конверт.
– Нашёл под банкой, – пояснил смотритель, слазав на табуретку ещё раз и вернувшись со злополучной железкой. Добавил ее к остальным вещам, затем посмотрел на внушительную гору коробок и спросил: – Будем спускать вниз или посмотрим здесь?
– Давай тут. Только к окну поближе, в темноте ничего не видно.
Всё ещё держа письмо в руках, я вернулась к старому креслу у окна, облюбованному мною с самого начала, и распечатала конверт. К великому разочарованию, обратного адреса, как и имени отправителя, на нём не было, а внутри лежал обычный засушенный кленовый лист.
«Наверное, память от чьей-то романтичной прогулки», – подумала я и со вздохом положила конверт на узкий подлокотник.
А вот Мэтью оказался внимательнее, приметив одну немаловажную деталь.
– Посмотри-ка на печать, какая интересная! – сказал он, пристально рассматривая разломанный сургуч. Внутрь Мэтью тоже заглянул на всякий случай, но похоже, не нашёл ничего интересного.
