Девочка валялась в грязи и рыдала, словно оказалась в центре того взрыва. Корчась в агонии, она пыталась собрать в себя разорванной в клочья рукой раскиданные по всей улице внутренности. Пуская слюни, сопли, стирая зубы до скрипа, бултыхаясь в луже, она молила, чтобы это все кончилось. Ее словно окатило расплавленным свинцом… а потом шепот стих.
- Боже… помоги… - взмолилась она. Над ней нависло множество теней. Все они осуждающе посмотрели ей в глаза, обвинили в чем-то. – Оставьте меня. Оставьте в покое. – руки волочили ее вдоль стоков ливневки. Нос резала тошнотворная вонь. Вонял даже дождь. Мешались запахи грязи, жухлой замоченной листвы, тухлого мусора и гниющих отходов.
Ливень размывал грунтовые тропы, стекал с крыш и стен, сбивался в ручьи. Слякоть тащила в низины все, что могла поднять. И решетки стоков забивались мусором, комками гниющей плоти и… зубов. Да-да, зубов. Человеческих. Дождевые воды огибали груды сожженных тел. Огонь не мог унять страданий – сгоревшие шевелились. Раскалывая запеченную, зловонную, обугленную кожу, наружу пробивалась выворачивающаяся наростами бардовая плоть.
Пустая аллея. Скользкие бордюры тротуаров. Погасшие фонари. Кирпичные здания, крепко посаженные в землю, возвышались почти черными кубами. С каждым неровным шагом Сара уходила все дальше от пристани. Выложенная сланцем лестница широкими ступеньками взмывала по кругу на каменную стену. Пара покинутых кварталов, ни следа человека. Туман забивался в глаза, словно ватный мякиш. Холодный лоб уткнулся в ржавые прутья высокого забора. Сара протиснулась в них, ощутив босыми ногами мягкую, мокрую траву.
Еще вчера зеленый парк сегодня уже чах болезнью. Ветви вишен опускались к земле, опадали листвой. Пышные, формовые кусты сминались и сохли. В скопившихся лужах разбитых веранд уже копошилась новая, неизвестная жизнь. Мир ее еще не видел. Черепки с членистыми лапками. Крохотные, не больше ногтя. Здесь же мертвая кошка. Ее обвили побеги плоской травы.
Серые ступени вели на площадь перед храмом, утопающем в тумане. Сара замерла перед свинцовыми воротами. Литье слегка поблескивало влагой. Издали приближался гомон, шепот и всхлипы… неразборчивый шум. Внизу, бредя по храмовой дороге, идущей меж нависших по сторонам садов, плелась толпа изможденных, едва живых людей. Сгорбленные, перекошенные, все шли как один. У них не было сил даже оглянуться. Некоторые падали от усталости, и пропадали за тяжелыми ногами идущих. Некоторые волочили под плечо других. Кого-то приходилось нести на руках.
Тяжелая створка ворот глухо отворилась, скинув вниз скопившуюся воду. Туман с ветром и налетом дождя ворвался в просторный, омраченный зал. Сара подперла створку спиной, открыв ворота пошире. Она чуть ли не сияла, подобно заветному маяку в шторме. Белесая рука переплывала из стороны в сторону, заманивая выживших в безопасные просторы божьего храма.
Но все кончилось очень быстро. Крики, рев, грохот закрывшейся воротины. Девочку потащили в зал, она лягнула кого-то ногой. И по ней приложились в ответ. Уворот, удар в нос. Слезы. Ее скрутили и прижали лицом к холодному мраморному полу. На ее глазах люди сдвигали к воротам скамьи, стулья, накидали тряпок, канделябров и книг. Меньше чем за минуту завал стал выше человеческого роста. Непреодолимый, хаотичный, он с легкостью выдержал нападки людей с той стороны. Те тщетно барабанили кулаками, орали во все горло, молили о спасении. Кто-то заходился кашлем. Кто-то рычал от злобы.
Рычала и Сара, пытаясь вырваться из-под навалившегося на нее старика. - Что вы за люди, как так можно?!!
- Тише… тише… - успокоил ее бородатый священник. – Для них уже все предрешено. Смерть следит за каждым из них. – он склонился над мокрой девочкой, заглянул в ее разгневанные глаза и повернулся к остальным людям. – Возрадуйтесь, что хотя бы мы удостоились божьей милости. Это печально, что сегодняшняя ночь унесет множество жизней… однако это все лишь подготовка мира под нас. Болезнь, морок и смерть искоренит всех грешников, недостойных пасть ниц перед чреслами Всеблагой. Выживших она омоет своими слезами. – он задрал голову, протер лоб от испарины, закрыл глаза и глубоко представил теплые объятия богини.
- Зараза выжигает грехи из людских душ, и обходит стороной невинных.
- Зараза заставляет прислушиваться и думать. Все мы слышали шепот божий… это испытание веры. Она склоняет к греху, проверяет нас.
Сара метала взгляды от одного выжившего к другому, все больше утопая в трясине сомнений. Прилипшие к лицу волосы начинали чесаться. Кто-то чиркнул спичкой о шуршащий коробок, следом вспыхнул огонек масляного фонаря. Лампу передали священнику, и он стал освещать каждого присутствующего. Желто-оранжевое слепящее пятно падало на усталые, морщинистые лица, преисполненные тревогой и страхом. Даже они сомневались в том, что слова священника были правдой. Щурились, кривили нос, отворачивались от света. Не отвернулась лишь Сара. Но люди, ахнув, отпрянули от ее худого тела.
- Господь милостивая… эти отметины… - старик обвел круговые порезы на шее, плече и руке девочки. – Ее тоже коснулось! Коснулось! Сукина дочь привела заразу в божий дом! – народ всполошился. Из толпы прозвучало едкое «сжечь ее!». Кто-то предложил вышвырнуть ее с балкона или прибить, пока не взбесилась. И кто-то даже приступил к делу: пара человек обмотали руки тряпками, чтобы не заразиться, схватили по торшеру и ножке стула, готовясь забить малышку насмерть. – Закройте ей глаза!
- Я постараюсь сделать все быстро… - шепнул жилистый, взмокший от пота парнишка лет двадцати. Его трясло от страха, он явно не желал убивать девчонку, но руки напряглись в широком замахе от плеча.
Малышка молча и жалостно взглянула в землистое лицо священника. Сухое, чистое, испещренное морщинами ложной мудрости. Он смотрел на нее как на животное, идущее на закланье, без единой капли жалости. Его не растрогали ни слезы, ни тихая хрипящая мольба смиловаться. Ни крик боли от прилетевшего в спину удара ножкой стула. Сара скрутилась калачиком, закрыла голову руками, терпя гнет резких, свистящих ударов. Ее избивали по голеням, коленкам, ребрам и рукам. А остальные толпились в стороне, с тихим ужасом наблюдая картину расправы.
Холодные полы храма содрогнулись. Мраморные плиты местами треснули и вздыбились. Зазвенели шатающиеся под потолком люстры, полопались стеклышки разноцветного витража. Люди замерли, тревожно оглядываясь по сторонам. Сара попыталась подняться, но в груди что-то щелкнуло… ребро. И вырвавшийся вопль боли отразился от храмовых стен. Ему эхом ответил чудовищный рев из глубин. Оно здесь. Оно почти готово.
Людей согнуло болью, что разъедала их до самых костей. Сжиженные страдания, концентрат мучений просочился сквозь трещины в полу. Зал затапливало обжигающей кровью… она испарялась тошнотворным, железистым ароматом. Мужчин выгибало, роняло в скапливающиеся лужи, где от ожогов кожа слезала обмякшими ломтями. Столько глаз, и все видели так много, что выгорали. Алые струи каплями падали вверх, и сверкали, как светлячки. Священник первым сорвался с места и, хлюпая по лужам крови, бросился к амвону, расталкивая людей. Но стоило его ноге ступить в центр зала, как пол там обвалился в глубины под храмом. Он только и успел, что вскинуть руки, заорать во все горло, и исчезнуть в непроглядной тьме, откуда поднялись клубы гадкой пыли.
Люди подобно муравьям разбежались к стенам и колоннам, оставив Сару одну у края пропасти. Ей было так тяжело. Но ведомая страхом она перебирала под собой руками, таща свое избитое тело к лестнице. Из зияющей пропасти вырвался теплый, стухший воздух, пропитанный ароматами канализации, гнили и сырых костей. В ритмичных вибрациях, исходящих с низу, читалось мощное сердцебиение.
Боже, спаси нас.
Кривые омерзительные формы. Мозолистые, узловатые суставы. От их вони слезились глаза. Длинные пальцы как пауки, перебирают по мраморной плитке, щелкая когтями. Локоть изломился, хрустнул. Язвенные мускулы напряглись. Нарывы полопались гноем. Провал выплеснул наружу густой туман и зловоние. Столько рук… все они тянулись к людям желая обнять. Живое. Оно живое.
Комья плоти сжимались складками. Оно не вылезало. Хватало людей, выжимало досуха и утаскивало в глубины. Хруст размятых в кашу скелетов, истошные крики. Сара не могла это терпеть. Звон в голове заставлял ее выдавить себе глаза и расцарапать уши. Черепа лопались как переспелые виноградины в огромных костистых лапах. Пульсирующие, воспаленные вены, вывернутые наружу, брызгали кипящей кровью. Пар и туман заполняли зал под самый потолок. Змеистое туловище, рокот оголенных позвонков. Мокрые черные перья на сломанных крыльях.
Сара ощущала, как ее тело пронизывают острые, шероховатые кости. Шепот стискивал когтистые пальцы на ее опухшем мозгу. Локтями упираясь в ступени, пересиливая муки, она поднималась на балкон. Подгонял цокот зубов за спиной, чавканье множества голодных ртов. Гибкие языки вываливались наружу, слизывали костное крошево со стен и полов. Кто-то еще был жив. Верещал, как заколотая свинья. Кожа сползла с рук и лица порозовевшими мешками. Скрип сухожилий был подобен сломанным скрипкам. Тяжелое, болезненное дыхание окатывало окровавленную спину теплом. Почти белую кожу девочки опалило кипящей кровью, воняющей как нечистоты. Чудище дышало ей в затылок. Дышало и рыдало от боли. Слезы ледяные.
Она сама не поняла, как ушла из этой бойни. Сидя у холодной стены длинного коридора, продолжавшегося вдаль десятком колонн, сквозь которые полосами падал рассеянный свет алого пожарища снаружи, вытирая с лица кровь, она слышала, как снизу доносились вопли уцелевших людей. Все они обречены. И она тоже. Рыдая от боли, она смотрела на вмятины на руках и голенях, на растянутые по коже синяки. Но взглянув вдаль слезы стихли. Там, возвышаясь над тьмой омраченным силуэтом, брел слегка сверкающий мужчина. Он бросил пару неразличимых слов, и от осевшего, усталого голоса стало не по себе. Словно оглохнув, Сара не слышала воплей позади, и стонов города.
- Солнце мое… я рад, что ты жива. – это был Малкольм, опустошенный и изможденный. Он едва перебирал ногами, шаркая по гладкому полу. Силуэт его был неполноценным: левая рука слегка сияла золотыми плетями терновника, а вторая… оторвана по локоть, капала на зеркальные плиты прохладной кровью. – Всю свою жизнь я слепо верил… верил, что по осени поспеют поля пшеницы, что моя дрожащая рука пройдет по колосьям, ощутив их тепло. Верил, что после захода солнца и ночной тьмы оно снова взойдет и займет место на горизонте, но… Но я прозрел. И вера моя угасла, подобно застарелой лучине одержимого писателя. – он вышел в пробивавшийся через окно, тусклый свет пожарища, что осветил его изуродованное лицо. В памяти Сары промелькнули обрывки его былой, сияющей радости и легкости во всем. А теперь от затылка по правой стороне, вплоть до ключицы кожа на нем была содрана до подрагивающего мяса. – Я его чувствую… дыхание смерти. Прямо у виска. Но я ее не боюсь. Моя жизнь окончена.
- Н-не говори так, мы что-нибудь придумаем… обязательно...!
- Но! Но… я не жалею о том, как я ее прожил. Я рад, что прожил ее с тобой… - он поднял голову. По трепещущим губам, сквозь боль, пробежала непринужденная улыбка. Он перешел на шепот, и Сара приблизилась. Походка его стала гуляющей, будто он вот-вот свалится с ног. – В своей жизни я видел лишь одно чудо… и это чудо – ты, Сара… я всего объяснить не смогу. – он замолчал. Застыл на мгновение, и с кашлем облокотился на стену, оставив на ней окровавленный развод. – Печально, что мы вот так прощаемся. – он наконец взглянул на девочку. – Я умру, и ты останешься совсем одна. Но это не значит, что все будет кончено. Это лишь начало… знай, куда бы ты ни пошла, я буду рядом… ты слышишь этот пробирающий до костей вой...? Атриум безопасен. Я расчистил тебе дорогу. – он слегка всплакнул и снова улыбнулся. Говорил так спокойно и легко, смирившись со всем, что произошло и произойдет. – Беги к берегу, там будут ждать люди… не бойся, я вывел их из города. Они тебя защитят… у тебя двадцать минут.
- …
- Все это неправда… нет. Я изначально верил только в тебя, Сара… только в тебя. Ты нечто большее… ты… не только мой свет… Я… лю… - Сара подхватила его падающее, поразительно легкое тело, и медленно опустилась на пол, прижав его к груди, утопив в печальных объятиях. – Никогда не… сдавайся, солнце… я… как я хочу увидеть тебя взрослой… ха… пообещай мне, что... спасешь их... прости, малышка… дальше ты… сама… - девочка молча смотрела, как жизнь в едва ли не самом родном для нее человеке угасла, но улыбка так и не покинула его уставшего лица. Сияние, окутывавшее его все это время, исчезло, развеявшись сотней эфемерных, хрустящих искорок.
- И я тебя люблю… п-пожалуйста… вернись… я хочу слышать твой голос каждый день… - склонившись, она тихо поливала его золотистые волосы слезами, и всхлипывая, гладила его мокрую голову, вспоминая все, через что они прошли. Сара нехотя уложила тело парня на пол, напоследок поцеловав того в лоб. Она расстегнула замочек на его окровавленной шее и забрала серебряное ожерелье с хрустальной слезкой. Простившись, скрепя сердце, она пошла по его кровавым следам, что вели наружу. - Обещаю.
***
Атриум, вопящий хором ужаса и боли, встретил девочку чудовищной картиной. Высокие, узорчатые стены были разбиты, раскрошены и заляпаны останками людей. Разбитые витражи потолка обрушали вниз потоки горькой дождевой воды. Помятые, вырванные кусты сирени и крыжовника заляпаны свернувшейся кровью. Она стелилась везде толстым, липким слоем, стекала со стен, колонн, клумб и скамеек. Местами взрытая окропленная плитка возносилась вверх острыми осколками золотистого света, опутанными шипами сияющего терновника. Иглы, обагренные кровью, источали священный яд, от которого изуродованные, растерзанные, но еще живые монахини и слуги жалобно стонали, заходясь чахоточным кашлем.
Из луж крови и кишок к Саре подползали омерзительные мертвецы. Оплавленная кожа свисала соплями с их лиц и рук. Хваткие пальцы цеплялись за грани плитки. Люди стонали, в их искаженных лицах девочка видела лишь страх. Босые ноги шагнули в кровавые глубины. Слизи по щиколотку. Булькая, с каждым шагом вздымая стопы над кровищей, Сара шагала по центру, обходя тела. Гадкая слякоть хлюпала на каждый ее шаткий шаг. С ног до головы девочку покрывали синяки, вздутые шишки от кровоизлияний, и рубцы.
Костистая лапа ухватила ее за голень, и девочка плюхнулась в кровь. Отплевываясь, смахнув с лица свернувшиеся лепешки, она привстала. Тяжело дыша, ощущая всем своим естеством, как зараза впитывалась в ее тело сквозь кожу и открытые раны, она шагнула вперед. Хрустнули мягкие кости оторванной руки, что тянулась к ней тощими кривыми пальцами.
Тени с презрением смотрели ей в спину, но ничего не предпринимали. Они горбились, скалились… их переполняла ненависть.
Сару трясло от холода, страха и инфекций, окружавших ее. Немощная плоть ее рук чесалась. Под ней уже ползали черви. Если схватиться за запястье, можно ощутить, как шевелятся вены. Слезы густели. Текли, словно оливковое масло. Ноющее от побоев тело давало слабину с каждым пройденным метром. За воротами малышку встречал густой, белый туман.
