Тут же к нему подошла темноволосая девушка. - Вы тоже уезжаете? – Неужели проказа и вас запугала?
- Селин? Не думал, что увижу вас в новь, вы ведь уже с неделю как должны быть в… да, я уезжаю. Нужно помочь одному важному мне человеку… как… как ваша голова?
- Просто прекрасно, и все благодаря вам! До сих пор не знаю, как у вас это получается, и не знаю, как еще вас за это отблагодарить?
- Достаточно простого «спасибо». – улыбнулся он и, на прощание кивнув, наконец примкнул к очереди. Он их ой как не любил, хотя по жизни был человеком терпеливым и смиренным. Смотря в спину впередистоящего мужчины в пиджаке, он думал только об одном: хоть бы на завтра остались билеты. Его слегка пугало количество людей у касс, но все они брали места на ночной рейс. Трясущимися руками он перебирал бусины четок, что на концах заплетались в белые косы. В голове он прикидывал стоимость билетов. Вышло сто семьдесят лин, ведь Саре еще нет шестнадцати, а значит по закону ее билет детский, что вдвое дешевле. Шесть лин он накинул за спальный вагон. Задумавшись, Иери зарычал у себя в голове, слегка нахмурившись. – Грабеж…
С тихим накатывающим шумом по крыше в город пришел дождь. Капли барабанили по стеклу, собирались в ручьи, уносились в стоки. Улицы взмокли, прибив пыль и грязь, фасады зданий приобрели влажный глянец. Очередь к кассе редела. К моменту, когда Малкольм взял билеты, за окнами разыгрался настоящий ливень, и взбитые в пену лужи поднимались ввысь тонкой туманной дымкой. Малкольм прижимал к груди книгу, переживая, что та промокнет по пути в храм. И ощущая подмышкой твердый переплет, он мимолетно обдумывал ее возможный сюжет. Скорее всего он продолжит историю Эрмес, главной героини первого тома, и как прежде в основе будет стоять какая-нибудь острая проблема востока. Первый том рассказывал о рабстве в тоталитарном мире, автор ассоциировал ее с гидрой. Потому концовка заканчивается на вспыхнувшем огне мести, когда Эрмес узнает, что ее государственный переворот ничего не решил. А второй том… мысли прервал незнакомец.
- Видал, чтоб здесь так поливало? – Малкольм обернулся. Длинные усы, как у погонщика скота и широкополая шляпа с невысокой круглой тульей. Старик глядел на жреца исподлобья со всей серьезностью, будто и впрямь желал знать его мнение. – Я вот такого что-то не припомню. Думаю, паршивая будет ночка. - по залу пошел тревожный шепот, люди встрепенулись, столпились у окон, вглядываясь в вечерний, укрытый дождем город. Порог у дверей заметно взмок. Большие витрины вокзала ведущие на площадь были сплошь затянуты густым, непроглядным туманом. В столице обычно туманы посещают город каждое теплое утро и тянет их с моря. Но даже там они не настолько густы. – Ну, что скажешь, мастер жрец?
- А что я должен сказать? – он собирался выйти на улицу, но перешептывания, слабый гомон и грохочущий шум ливня прорвали отдаленные крики. Народ напрягся, а через несколько секунд двери вокзала распахнулись, стекла створок разбились о каменный проем и внутрь, падая и крича, влетело несколько побледневших от страха человек. Они ползли к стенам, утирались от воды, не могил отдышаться. Один из них был серьезно ранен и пачкал пол зала кровью.
- Там… там… - девушка, растолкав людей, спряталась в толпе и притихла.
- Они вырвались… - дрожащим голосом шептал трясущийся от страха и вымокший до нитки мужчина. Лицо его было исполосовано ссадинами. Прикоснувшись к лопнувшим губам, он принял сплевывать под себя, словно желал избавиться от волоса, прилипшего к языку. – Мать их… - сплюнул он, утерев всю морду мокрым рукавом, и побледнел, словно осознав что-то очень ужасное. – Больные вырвались.
Жрец обомлел, растерялся. Шагнул назад, косясь на витрины вокзала. Сжал на себе руки, ощутив холод улицы. Зыркнул на мужика, а потом и на раненного, что протяжно стонал в нескольких метрах и еле мог пошевелиться от бессилия. Сглотнув ком, он прошел под веревочным ограждением в зал ожидания, протиснулся между столпившимися людьми и присел у раненного, прикрыв тому глаза дрожащей рукой. И тот уснул, кровь в ране застыла. Облизав тонкие губы. Малкольм приподнялся, закружилась голова. В глазах побежали круги. Ноги слабели.
- Мы тут как на ладони, оглянитесь!!! – разревелся один из пришедших. Его суженные зрачки бегали по огромным окнам вокзала. – Все равно что пирожки в булочной!!! – он бросился сначала к одному человеку, потом к другому, к третьему. Все его судорожно отталкивали, боялись контактировать. А потом он бросился через толпу к выходу на станцию, где его за грудки схватил Грач и с поразительной легкостью швырнул к дверям. – Я… я жить хочу!!! – заревел он, вскочил и набросился на врача, надеясь проскочить. Но крепкие пальцы в кожаных перчатках вцепились в мокрую рубаху, оторвали пуговицы, и старик осел после мощной, оглушительной оплеухи. – Бежать надо… - прохрипел он из последних сил, размазав по щеке кровь, хлынувшую из носа и губ.
Жрец с усатым стариком стояли в стороне от всех, глядели на Грача. Глыба под два с лишним метра ростом не шевелилась, преградив выход с вокзала. Дед обмяк в крепкой хватке. Все внимание Малкольма перешло обратно к витринам, что дрожали под натиском дождевых капель. Сквозь туман просачивались жуткие, шатающиеся тени. Силуэты качались, брели мимо и исчезали во тьме между просветом фонарей. – Не нравится мне это, мастер жрец. – молвил старик, поправив шляпу.
Малкольм выступил вперед, стараясь умять в себе тревогу, что проступала в его холодном взгляде. – Не стоит разводить паники, особенно в такие моменты. – спокойно произнес он, осматривая напуганный народ. В сердце кольнуло иглой. – Кто бы там ни был снаружи, здесь безопасно… но правда, вокзал слишком открыт. Всем лучше пройти на станцию, берите только необходимое и, если почувствуете опасность, грузитесь в поезда и уезжайте. Прошу, постарайтесь взять как можно больше людей и… - его прервал грозный, низкий голос, глухой и мрачный, словно медная труба.
- Вокзал никто не покинет. – говорил Грач, что бросил тело деда перед собой.
- Это как понимать? – возмутился мужчина во фраке.
- Ты на чьей стороне, лекарь??? – взволновалась старушка, и недовольство подхватило подавляющее большинство. Почти все из них сжимали в руках билеты на ночной рейс.
- Я должен сесть на поезд, у меня деловая встреча, я не могу… — это был мужчина во фраке. Вскинув руку к потолку, шелестя бумажкой, он растолкал людей и протиснулся под массивной рукой Грача. Заскрипела кожа, затрещали крепкие швы. Хватка толстых пальцев пала на горло мужчины, вмяла его внутрь до страшного хруста. Белки глаз налились кровью, щеки вздулись, язык выдавило сквозь зубы. Хрипя и пуская слюни, мужик задергался в тщетных и жалких попытках вырваться.
- Давайте по-хорошему. – твердо протрубил Грач, словно каждую буку он усердно выбивал в камне.
- Отпустите его! – бездыханное тело мужчины пролетело через весь зал, сбив с ног жреца, что тут же осмотрел беднягу. Шея сломана. – Вы… вы убили его! – народ ахнул, расступился по сторонам. – Что вы наделали?! – он сухо посмотрел на труп и застыл в беспомощной позе. Всей душой жрец желал лишь одного – спасения людям. Но сейчас Грач об эту душу вытер ноги. Во взгляде Иери не было ни злобы, ни страха. Не было ничего. В венах вскипела кровь, отчего кожа покраснела. Ее заколола иголками от самого плеча до кончиков дрожащих пальцев. Там же родился и свет, что вышел наружу вместе с раскаленной кровью.
Громыхнуло так, что люди на несколько секунд оглохли. А вспышка света оставила на стенах засохшие тени. Свет фонарей в этот момент настолько потускнел, что показалось, будто в зале вспыхнуло новое солнце. Воздух затрещал, словно пылающий костер, в который подкинули свежее поленце. На волю вырвались белые искры, что звенели, словно хрусталь. Двери ведущие на станцию расщепило, по стенам, уложенным гранитной плиткой, пошли трещины. Грача вынесло наружу золотыми переплетенными меж собой лозами, истыканными колючками терновника. Нити и стебли застыли в воздухе, затвердели, и мгновение погодя треснули, осыпавшись на пол звенящей пылью.
- «Снова сделал это…». – Малкольм сидел на коленях перед телом мужчины. Медленно дышал. Руки слегка кровоточили. – П-путь свободен, вперед! – крикнул он, оглядев людей. – Ступайте, спасайте свои жизни… берегите себя и ближних, а я буду молиться, чтобы сегодняшняя ночь прошла для вас тихо. – и люди шли по осколкам плитки. Проходя мимо жреца, они кивали ему, касались его плеча и исчезали в проходе, затянутом пылью. Смотря в глаза каждому, жрец чувствовал лишь опустошение.
- Вы с нами не идете? – рядом с ним присела Селин и снова заглянула в его голубые, но уже опечаленные глаза. – Вы говорили так, словно… прощались навсегда.
Жрец тяжело вздохнул, утер проступившую от боли слезу, оглядел встревоженный, но воодушевленный народ. – Нет. – в голове ощущался холод. Он боялся, хоть и не подавал виду. – Дальше вы пойдете без меня… я… - он задумался, хотел подобрать правильный слова, но опустил голову. – Я не смогу всех спасти, исцелить, теперь ваша судьба будет зависеть лишь от вас самих… каждый из вас… в общем… берегите себя и, удачи… что ли? – он поднялся на ноги, легко и непринужденно улыбнулся людям и побрел к порогу. Он был для него той самой точкой невозврата. Но он должен был идти.
- Осторожно! – Иери не успел даже обернуться. В псину словно лягнула лошадь. Позвоночник хрустнул, ребра задрожали, воздух выбило из легких. Зрение отключилось. Приложившись плечом в угол двери, жрец осел на пол. И только глаза прозрели, крепкие, твердые как камень пальцы сомкнулись капканом на тонкой шее. Изодранный кожаный плащ болтался лохмотьями, оголяя неживую натуру Грача. Колючки и лозы должны были изранить его тело, но оно было стальной оболочкой, под которой теснились механические приводы, шланги и трубки. Свернутая на бок маска открывала пропасть металлического лица, где мелькая красным светом был вмонтировано круглый окуляр. Решетчатый вещатель, обитый сеткой, выдал низкий, дрожащий и заедающий звук.
- Вы исп-испытываете мое терпение. – под конец голос заскрипел и из «пасти» брызнули обжигающие искры. Но с хлопком, а следом и колокольным звоном, автоматон замер. Хватка ослабла и жрец, мирясь с глухотой, выполз под дождь. Холодные капли били по коже приятной болью. Протирая посиневшую шею, жрец обернулся. Рядом с машиной стоял усатый мужик. Поправив широкополую шляпу, он спрятал в сапог кремневый пистолет.
– Вот теперь-то он здох. – скрипнул старик, пнув громилу носком ботинка. – Идите, мастер жрец. Вас ведь ждут… удачи. – многозначительно кивнул он, пригладив усы, и скрылся во тьме зала.
Сара едва не уснула в душе, смывая с себя весь сегодняшний неудачный день. Чуть теплая вода холодком бежала меж острых граней выступающих лопаток, спускаясь по узкой ложбинке к пояснице. Блондинка тупила взгляд в светло-сиреневую плиточную стену, терпя гнет прохладных струй. Мозг был пуст, в голове не запускалась ни единая цепочка мыслей. Трудно воспринималась даже коробка из стен. Но из прострации ее ежесекундно, словно дряхлый рыбак с удочкой, вытягивал мерзкий, раздражающий запашок. Воняло из слива.
Чуть вытянутые ноготки тонких женских пальцев подцепили решеточку слива. Поднять ее было непросто. С той стороны ее обхватили спутавшиеся волосы. Вытягивая все дальше, Сара поражалась вони и длине растянувшейся слякоти – ей не было конца. Вот уже метр волос, а они все не кончаются, словно ими был забит весь водосток. В этой копне что-то копошилось, какие-то жучки. Один из них заполз девочке на руку, и его игольчатые ножки просеменили вверх по запястью. Сара в омерзении бросила этот канат, смахнула с себя уродца и взвизгнула. Из слива по всей ванной стали расползаться насекомые: мокрицы, многоножки, рачки и пауки. Они выталкивали наружу черные сгустки, студенистые массы и зловонные ошметки непонятно чего.
Скрипнул краник душа, на пол хлынула вода. Сара не пропустила ни единого гада. Всех смыла обратно в канализацию. Однако вода вдруг перестала уходить. С бульканьем, громко хлюпая и брызжа, наружу вылезло ужасное месиво. Комнату задушило тухлой вонью вышедшей будто из глубин помойки. Темно-зеленая жижа, вперемешку с фекалиями, быстро заполняла ванную комнату. Сара в панике вылетела оттуда, захлопнула душевую и законопатила щель снизу полотенцем. А по ту сторону вода все-то хлюпала и чавкала, пока в один момент не зарычала. Отрыжка слива знаменовала конец потопа. Но двери девочка больше не хотела открывать.
Обмотавшись полотенцем на мокрое тело, Сара уткнулась влажным затылком в дверь. К лицу прилипли белые, будто сияющие волосы. Серые, уставшие за день глаза обводили кухню, что казалась чужой, словно она и не жила тут никогда. Напрягали навесные полки с полупустыми банками приправ, приоткрытые ящики кухонного гарнитура бежевого цвета, где от пыли пряталась посуда и кастрюли. В углу ютился квадратный необставленный стол, к нему вплотную придвинули стулья. Скатерть свисала бахромой почти по середину ножек. Пугал тюль, что завешивал окна. Он словно расправленная, полупрозрачная медуза, зацепившаяся за ветвь коралла, едва колыхался на ветру отворенной форточки, с каждым движением приоткрывая вид на омраченную ночью улицу.
Комната бабушки, здесь словно поселилась пустота. Остатки выгоревших свечей на тумбе расплылись по тарелочке лужицами воска. Зловещий седой тюль встречал и здесь, ведь после смерти хозяина дома шторы принято снимать. Сара не понимала, откуда взялась эта традиция. Возможно, в тэхийских повериях была строчка, что глухо завешенные окна не дают духу покинуть смертный одр. Потому их и меняют на этот тонкий, шелковый тюль. Окно как зияющая в стене дыра, ведущая в холодный и темный мир, задувала в дом сырой воздух. Пахло дождем.
Комната Сары, в которой оно прожила последние месяцы. Дощатый пол морозил пальцы. Хлопковая майка и мешковатые брюки, надетые наспех, ни капельки не согревали. Дом остыл. Стол был завален томящимися стопками изрисованных бумаг, эскизов и рукописей. С краю стоял органайзер с карандашами. Одно неловкое движение и он полетит вниз. Письменный стол стоял чуть криво, совершенно не вписываясь в интерьер. И полка с книгами, которые девочка прочла уже по два раза. Она была перекошена. И кровать, приставленная к открытому окна, казалась совершенно вычурной. Зеленое покрывало, смятая наволочка на перьевой подушке. Но матрас был мягким.
Протирая влажное лицо лямкой висящей майки, девочка застыла, уставившись в окно. Стекло хранило ее отражение, а по ту сторону бледными языками к форточке тянулся белесый, густой туман. Словно осьминог, он нащупывал и выискивал щели, куда бы мог протиснуться. Капля за каплей, меньше чем за минуту улицу застал холодный ночной дождь.
- Такой туман и здесь, в Дипвотере? – говорила с собой девочка, собирая в сумку вещи. Зонтика у нее не было. Придется промокнуть. – Не день, а дерьмо.
- Дерьмо… - то ли так скрипнула половица, то ли пролетел сквозняк, но Сара отчетливо услышала за спиной шепот. Сердце билось неровно, холод сжимал голени. Дверной проем прятал за собой утопающую в тени лестницу, что вела в прихожую.
- Селин? Не думал, что увижу вас в новь, вы ведь уже с неделю как должны быть в… да, я уезжаю. Нужно помочь одному важному мне человеку… как… как ваша голова?
- Просто прекрасно, и все благодаря вам! До сих пор не знаю, как у вас это получается, и не знаю, как еще вас за это отблагодарить?
- Достаточно простого «спасибо». – улыбнулся он и, на прощание кивнув, наконец примкнул к очереди. Он их ой как не любил, хотя по жизни был человеком терпеливым и смиренным. Смотря в спину впередистоящего мужчины в пиджаке, он думал только об одном: хоть бы на завтра остались билеты. Его слегка пугало количество людей у касс, но все они брали места на ночной рейс. Трясущимися руками он перебирал бусины четок, что на концах заплетались в белые косы. В голове он прикидывал стоимость билетов. Вышло сто семьдесят лин, ведь Саре еще нет шестнадцати, а значит по закону ее билет детский, что вдвое дешевле. Шесть лин он накинул за спальный вагон. Задумавшись, Иери зарычал у себя в голове, слегка нахмурившись. – Грабеж…
С тихим накатывающим шумом по крыше в город пришел дождь. Капли барабанили по стеклу, собирались в ручьи, уносились в стоки. Улицы взмокли, прибив пыль и грязь, фасады зданий приобрели влажный глянец. Очередь к кассе редела. К моменту, когда Малкольм взял билеты, за окнами разыгрался настоящий ливень, и взбитые в пену лужи поднимались ввысь тонкой туманной дымкой. Малкольм прижимал к груди книгу, переживая, что та промокнет по пути в храм. И ощущая подмышкой твердый переплет, он мимолетно обдумывал ее возможный сюжет. Скорее всего он продолжит историю Эрмес, главной героини первого тома, и как прежде в основе будет стоять какая-нибудь острая проблема востока. Первый том рассказывал о рабстве в тоталитарном мире, автор ассоциировал ее с гидрой. Потому концовка заканчивается на вспыхнувшем огне мести, когда Эрмес узнает, что ее государственный переворот ничего не решил. А второй том… мысли прервал незнакомец.
- Видал, чтоб здесь так поливало? – Малкольм обернулся. Длинные усы, как у погонщика скота и широкополая шляпа с невысокой круглой тульей. Старик глядел на жреца исподлобья со всей серьезностью, будто и впрямь желал знать его мнение. – Я вот такого что-то не припомню. Думаю, паршивая будет ночка. - по залу пошел тревожный шепот, люди встрепенулись, столпились у окон, вглядываясь в вечерний, укрытый дождем город. Порог у дверей заметно взмок. Большие витрины вокзала ведущие на площадь были сплошь затянуты густым, непроглядным туманом. В столице обычно туманы посещают город каждое теплое утро и тянет их с моря. Но даже там они не настолько густы. – Ну, что скажешь, мастер жрец?
- А что я должен сказать? – он собирался выйти на улицу, но перешептывания, слабый гомон и грохочущий шум ливня прорвали отдаленные крики. Народ напрягся, а через несколько секунд двери вокзала распахнулись, стекла створок разбились о каменный проем и внутрь, падая и крича, влетело несколько побледневших от страха человек. Они ползли к стенам, утирались от воды, не могил отдышаться. Один из них был серьезно ранен и пачкал пол зала кровью.
- Там… там… - девушка, растолкав людей, спряталась в толпе и притихла.
- Они вырвались… - дрожащим голосом шептал трясущийся от страха и вымокший до нитки мужчина. Лицо его было исполосовано ссадинами. Прикоснувшись к лопнувшим губам, он принял сплевывать под себя, словно желал избавиться от волоса, прилипшего к языку. – Мать их… - сплюнул он, утерев всю морду мокрым рукавом, и побледнел, словно осознав что-то очень ужасное. – Больные вырвались.
Жрец обомлел, растерялся. Шагнул назад, косясь на витрины вокзала. Сжал на себе руки, ощутив холод улицы. Зыркнул на мужика, а потом и на раненного, что протяжно стонал в нескольких метрах и еле мог пошевелиться от бессилия. Сглотнув ком, он прошел под веревочным ограждением в зал ожидания, протиснулся между столпившимися людьми и присел у раненного, прикрыв тому глаза дрожащей рукой. И тот уснул, кровь в ране застыла. Облизав тонкие губы. Малкольм приподнялся, закружилась голова. В глазах побежали круги. Ноги слабели.
- Мы тут как на ладони, оглянитесь!!! – разревелся один из пришедших. Его суженные зрачки бегали по огромным окнам вокзала. – Все равно что пирожки в булочной!!! – он бросился сначала к одному человеку, потом к другому, к третьему. Все его судорожно отталкивали, боялись контактировать. А потом он бросился через толпу к выходу на станцию, где его за грудки схватил Грач и с поразительной легкостью швырнул к дверям. – Я… я жить хочу!!! – заревел он, вскочил и набросился на врача, надеясь проскочить. Но крепкие пальцы в кожаных перчатках вцепились в мокрую рубаху, оторвали пуговицы, и старик осел после мощной, оглушительной оплеухи. – Бежать надо… - прохрипел он из последних сил, размазав по щеке кровь, хлынувшую из носа и губ.
Жрец с усатым стариком стояли в стороне от всех, глядели на Грача. Глыба под два с лишним метра ростом не шевелилась, преградив выход с вокзала. Дед обмяк в крепкой хватке. Все внимание Малкольма перешло обратно к витринам, что дрожали под натиском дождевых капель. Сквозь туман просачивались жуткие, шатающиеся тени. Силуэты качались, брели мимо и исчезали во тьме между просветом фонарей. – Не нравится мне это, мастер жрец. – молвил старик, поправив шляпу.
Малкольм выступил вперед, стараясь умять в себе тревогу, что проступала в его холодном взгляде. – Не стоит разводить паники, особенно в такие моменты. – спокойно произнес он, осматривая напуганный народ. В сердце кольнуло иглой. – Кто бы там ни был снаружи, здесь безопасно… но правда, вокзал слишком открыт. Всем лучше пройти на станцию, берите только необходимое и, если почувствуете опасность, грузитесь в поезда и уезжайте. Прошу, постарайтесь взять как можно больше людей и… - его прервал грозный, низкий голос, глухой и мрачный, словно медная труба.
- Вокзал никто не покинет. – говорил Грач, что бросил тело деда перед собой.
- Это как понимать? – возмутился мужчина во фраке.
- Ты на чьей стороне, лекарь??? – взволновалась старушка, и недовольство подхватило подавляющее большинство. Почти все из них сжимали в руках билеты на ночной рейс.
- Я должен сесть на поезд, у меня деловая встреча, я не могу… — это был мужчина во фраке. Вскинув руку к потолку, шелестя бумажкой, он растолкал людей и протиснулся под массивной рукой Грача. Заскрипела кожа, затрещали крепкие швы. Хватка толстых пальцев пала на горло мужчины, вмяла его внутрь до страшного хруста. Белки глаз налились кровью, щеки вздулись, язык выдавило сквозь зубы. Хрипя и пуская слюни, мужик задергался в тщетных и жалких попытках вырваться.
- Давайте по-хорошему. – твердо протрубил Грач, словно каждую буку он усердно выбивал в камне.
- Отпустите его! – бездыханное тело мужчины пролетело через весь зал, сбив с ног жреца, что тут же осмотрел беднягу. Шея сломана. – Вы… вы убили его! – народ ахнул, расступился по сторонам. – Что вы наделали?! – он сухо посмотрел на труп и застыл в беспомощной позе. Всей душой жрец желал лишь одного – спасения людям. Но сейчас Грач об эту душу вытер ноги. Во взгляде Иери не было ни злобы, ни страха. Не было ничего. В венах вскипела кровь, отчего кожа покраснела. Ее заколола иголками от самого плеча до кончиков дрожащих пальцев. Там же родился и свет, что вышел наружу вместе с раскаленной кровью.
Громыхнуло так, что люди на несколько секунд оглохли. А вспышка света оставила на стенах засохшие тени. Свет фонарей в этот момент настолько потускнел, что показалось, будто в зале вспыхнуло новое солнце. Воздух затрещал, словно пылающий костер, в который подкинули свежее поленце. На волю вырвались белые искры, что звенели, словно хрусталь. Двери ведущие на станцию расщепило, по стенам, уложенным гранитной плиткой, пошли трещины. Грача вынесло наружу золотыми переплетенными меж собой лозами, истыканными колючками терновника. Нити и стебли застыли в воздухе, затвердели, и мгновение погодя треснули, осыпавшись на пол звенящей пылью.
- «Снова сделал это…». – Малкольм сидел на коленях перед телом мужчины. Медленно дышал. Руки слегка кровоточили. – П-путь свободен, вперед! – крикнул он, оглядев людей. – Ступайте, спасайте свои жизни… берегите себя и ближних, а я буду молиться, чтобы сегодняшняя ночь прошла для вас тихо. – и люди шли по осколкам плитки. Проходя мимо жреца, они кивали ему, касались его плеча и исчезали в проходе, затянутом пылью. Смотря в глаза каждому, жрец чувствовал лишь опустошение.
- Вы с нами не идете? – рядом с ним присела Селин и снова заглянула в его голубые, но уже опечаленные глаза. – Вы говорили так, словно… прощались навсегда.
Жрец тяжело вздохнул, утер проступившую от боли слезу, оглядел встревоженный, но воодушевленный народ. – Нет. – в голове ощущался холод. Он боялся, хоть и не подавал виду. – Дальше вы пойдете без меня… я… - он задумался, хотел подобрать правильный слова, но опустил голову. – Я не смогу всех спасти, исцелить, теперь ваша судьба будет зависеть лишь от вас самих… каждый из вас… в общем… берегите себя и, удачи… что ли? – он поднялся на ноги, легко и непринужденно улыбнулся людям и побрел к порогу. Он был для него той самой точкой невозврата. Но он должен был идти.
- Осторожно! – Иери не успел даже обернуться. В псину словно лягнула лошадь. Позвоночник хрустнул, ребра задрожали, воздух выбило из легких. Зрение отключилось. Приложившись плечом в угол двери, жрец осел на пол. И только глаза прозрели, крепкие, твердые как камень пальцы сомкнулись капканом на тонкой шее. Изодранный кожаный плащ болтался лохмотьями, оголяя неживую натуру Грача. Колючки и лозы должны были изранить его тело, но оно было стальной оболочкой, под которой теснились механические приводы, шланги и трубки. Свернутая на бок маска открывала пропасть металлического лица, где мелькая красным светом был вмонтировано круглый окуляр. Решетчатый вещатель, обитый сеткой, выдал низкий, дрожащий и заедающий звук.
- Вы исп-испытываете мое терпение. – под конец голос заскрипел и из «пасти» брызнули обжигающие искры. Но с хлопком, а следом и колокольным звоном, автоматон замер. Хватка ослабла и жрец, мирясь с глухотой, выполз под дождь. Холодные капли били по коже приятной болью. Протирая посиневшую шею, жрец обернулся. Рядом с машиной стоял усатый мужик. Поправив широкополую шляпу, он спрятал в сапог кремневый пистолет.
– Вот теперь-то он здох. – скрипнул старик, пнув громилу носком ботинка. – Идите, мастер жрец. Вас ведь ждут… удачи. – многозначительно кивнул он, пригладив усы, и скрылся во тьме зала.
***
Глава 3. Песня
Сара едва не уснула в душе, смывая с себя весь сегодняшний неудачный день. Чуть теплая вода холодком бежала меж острых граней выступающих лопаток, спускаясь по узкой ложбинке к пояснице. Блондинка тупила взгляд в светло-сиреневую плиточную стену, терпя гнет прохладных струй. Мозг был пуст, в голове не запускалась ни единая цепочка мыслей. Трудно воспринималась даже коробка из стен. Но из прострации ее ежесекундно, словно дряхлый рыбак с удочкой, вытягивал мерзкий, раздражающий запашок. Воняло из слива.
Чуть вытянутые ноготки тонких женских пальцев подцепили решеточку слива. Поднять ее было непросто. С той стороны ее обхватили спутавшиеся волосы. Вытягивая все дальше, Сара поражалась вони и длине растянувшейся слякоти – ей не было конца. Вот уже метр волос, а они все не кончаются, словно ими был забит весь водосток. В этой копне что-то копошилось, какие-то жучки. Один из них заполз девочке на руку, и его игольчатые ножки просеменили вверх по запястью. Сара в омерзении бросила этот канат, смахнула с себя уродца и взвизгнула. Из слива по всей ванной стали расползаться насекомые: мокрицы, многоножки, рачки и пауки. Они выталкивали наружу черные сгустки, студенистые массы и зловонные ошметки непонятно чего.
Скрипнул краник душа, на пол хлынула вода. Сара не пропустила ни единого гада. Всех смыла обратно в канализацию. Однако вода вдруг перестала уходить. С бульканьем, громко хлюпая и брызжа, наружу вылезло ужасное месиво. Комнату задушило тухлой вонью вышедшей будто из глубин помойки. Темно-зеленая жижа, вперемешку с фекалиями, быстро заполняла ванную комнату. Сара в панике вылетела оттуда, захлопнула душевую и законопатила щель снизу полотенцем. А по ту сторону вода все-то хлюпала и чавкала, пока в один момент не зарычала. Отрыжка слива знаменовала конец потопа. Но двери девочка больше не хотела открывать.
Обмотавшись полотенцем на мокрое тело, Сара уткнулась влажным затылком в дверь. К лицу прилипли белые, будто сияющие волосы. Серые, уставшие за день глаза обводили кухню, что казалась чужой, словно она и не жила тут никогда. Напрягали навесные полки с полупустыми банками приправ, приоткрытые ящики кухонного гарнитура бежевого цвета, где от пыли пряталась посуда и кастрюли. В углу ютился квадратный необставленный стол, к нему вплотную придвинули стулья. Скатерть свисала бахромой почти по середину ножек. Пугал тюль, что завешивал окна. Он словно расправленная, полупрозрачная медуза, зацепившаяся за ветвь коралла, едва колыхался на ветру отворенной форточки, с каждым движением приоткрывая вид на омраченную ночью улицу.
Комната бабушки, здесь словно поселилась пустота. Остатки выгоревших свечей на тумбе расплылись по тарелочке лужицами воска. Зловещий седой тюль встречал и здесь, ведь после смерти хозяина дома шторы принято снимать. Сара не понимала, откуда взялась эта традиция. Возможно, в тэхийских повериях была строчка, что глухо завешенные окна не дают духу покинуть смертный одр. Потому их и меняют на этот тонкий, шелковый тюль. Окно как зияющая в стене дыра, ведущая в холодный и темный мир, задувала в дом сырой воздух. Пахло дождем.
Комната Сары, в которой оно прожила последние месяцы. Дощатый пол морозил пальцы. Хлопковая майка и мешковатые брюки, надетые наспех, ни капельки не согревали. Дом остыл. Стол был завален томящимися стопками изрисованных бумаг, эскизов и рукописей. С краю стоял органайзер с карандашами. Одно неловкое движение и он полетит вниз. Письменный стол стоял чуть криво, совершенно не вписываясь в интерьер. И полка с книгами, которые девочка прочла уже по два раза. Она была перекошена. И кровать, приставленная к открытому окна, казалась совершенно вычурной. Зеленое покрывало, смятая наволочка на перьевой подушке. Но матрас был мягким.
Протирая влажное лицо лямкой висящей майки, девочка застыла, уставившись в окно. Стекло хранило ее отражение, а по ту сторону бледными языками к форточке тянулся белесый, густой туман. Словно осьминог, он нащупывал и выискивал щели, куда бы мог протиснуться. Капля за каплей, меньше чем за минуту улицу застал холодный ночной дождь.
- Такой туман и здесь, в Дипвотере? – говорила с собой девочка, собирая в сумку вещи. Зонтика у нее не было. Придется промокнуть. – Не день, а дерьмо.
- Дерьмо… - то ли так скрипнула половица, то ли пролетел сквозняк, но Сара отчетливо услышала за спиной шепот. Сердце билось неровно, холод сжимал голени. Дверной проем прятал за собой утопающую в тени лестницу, что вела в прихожую.
