- Всегда буду рядом, свет мой… - шепнул он ей вдогонку, провожая взглядом, окунувшись с головой в давние воспоминания.
***
Глава 2. На что я способен?
До дня «икс» Малкольм Иери служил придворным жрецом в храме Благодати Динейла, заслужив почетное место своим превосходным образованием и обширными познаниями в религии. Не смотря на свой довольно высокий статус, он часто отлучался со службы, инкогнито посещая местный детсад, где натаскивал детей грамоте. Там он и познакомился с Сарой – она делала большие успехи в учебе, но вот с другими детьми не могла поладить. Потому Малкольм вскоре получил работу репетитора в доме ее матери. Девочка выросла у него на глазах, и после конца базового обучения подала документы в кадетское училище. Юный жрец остался без работы, однако обрел хорошего друга в лице нелюдимой девочки, которая за эти годы стала для него практически сестрой.
Он провожал Сару по утрам и встречал вечерами, провожая девочку каждый раз новым, живописным путем, и рассказывая какую-нибудь историю из фольклора империи или из прочтенных им книг. Девочка находила утешение в их коротких прогулках, тем более, когда даже в училище она не смогла ни с кем толком сдружиться. А Сара доставляла Малкольму странное наслаждение, которое он сравнивал со сном. Одна мысль, что девочка, которая выросла у него на глазах, безопасно доберется домой, успокаивала его нервный нрав. Но в один из таких вечеров жрец прождал у дверей академии до самого заката.
В полдень девочку доставили в больницу с тяжелыми травмами. Она была на волоске, однако стоило появиться Малкольму, как ее состояние заметно улучшилось. Все указывало на то, что малышку изнасиловал и избил до полусмерти один из преподавателей. Она даже не могла говорить. Неделю спустя состоялся суд, и обвиняемым был учитель самообороны. Однако падкий на деньги судья замял «пустяковое дело». Сформировалась версия, что Сара во время урока пробралась в конюшню, где была покалечена лошадью. Даже нашлись свидетели. Преступник остался безнаказанным. И более того сохранил место в училище. Он был братом местного барона, его имя имело вес, и с ним приходилось считаться.
Несправедливо…
Шарлота Хэроуэр на тот момент растила годовалую дочь, и на Сару ей было будто плевать. На суде она не присутствовала, а влияния и денег отца девочки, Джеймса Фрая, было недостаточно. Все это было неправильно, Малкольм это понимал, но и пойти против системы он никак не мог, хотя душа горела диким желанием. После случившегося Сара сумела восстановиться, но у нее почти полностью отшибло память, она помнила лишь то, что хотела окончить кадетское, потому быстро вернулась на учебу. И все стало как прежде: вечерние прогулки, чтение сказок. Вот только каждый раз, когда Малкольм смотрел на невинное лицо девочки, в груди вскипала ненависть. Он видел там лишь вмятины, разрывы и синяки. Малкольм медленно увядал, убивая себя своими гноящимися мыслями. Совесть душила его за бездействие, но что он мог сделать? Ничего. Он слабак, обычный жрец… чем… чем эта девочка заслужила такое? Она же просто ребенок!
Несправедливо.
Вера всегда спасала Малкольма в трудные минуты, но после произошедшего свет его просто покинул. Теперь, гуляя с девочкой под руку, он не мог думать ни о чем, кроме того ужаса, что она пережила. Детский мозг заблокировал все травмирующие воспоминания, все до единого. Она ходила на пары, писала конспекты, занималась в зале, приветствовала того самого преподавателя, и даже не представляла, какие зверства тот с ней учинил. Она и не подозревала, кто… нет, ЧТО перед ней. Это неправильно, так не должно быть
Несправедливо!
Порой, провожая Сару, Малкольму казалось, что в глазах девочки иглами застыл тот ужас, что она перенесла в тот день. Словно она понимала все случившееся, но предпочитала не думать об этом, откладывая на задний план, и жить дальше. Наивная, детская улыбка заставляла жреца отворачиваться и тихо корить себя за бездействие. За слабость. За все. Месяц за месяцем. Он уже не мог спать, постоянно вскакивая, стоило только прикрыть глаза. В голове вихрями постоянно металась та гниль, что сотворили с его… нет, она не просто подруга. Это была его сестра. Сестра! Это непростительно! И по вечерам он уже встречал Сару с улыбкой, но без души, без света счастья и желания жить. Вечно протирал глаза, растягивая потемневшие веки. Но он продолжал водить ее по новым улицам, продолжал рассказывать сказки.
Несправедливо!!!
Он впал в психоз, довел себя до того, что от злости и недосыпа падал в обмороки. Он голодал. Ненавидел себя за слабость и бездействие. Выпадающие волосы он сметал метлой в угол своей захламленной комнаты. Все что он не делал – все шло прахом. Он не мог даже отвлечься. Стол был завален едва начатыми черновиками дневника. Но через пару слов по листу пятном растекались размазанные чернила. С застывшим в голове безумием от бессилия он смотрел на свои вечно трясущиеся руки. Трясущиеся как от невозможности что-либо сделать, так и от пылающей самым страшным огнем ненависти. Не только к себе. Но и ко всем, кто был виновен.
НЕСПРАВЕДЛИВО!!!
Малкольм исчез на две недели, в которые Сара возвращалась домой в одиночестве и тоске. Под конец месяца по всем газетам столицы разлетелась новость, что районный судья, барон Фон Вильгельм и преподаватель самообороны из кадетской академии были найдены убитыми. Их тела обнаружил работник водоканала, когда обходил канализацию. Вернее было бы сказать не тела, а… мерзкую инсталляцию: трупы были изуродованы и скручены в жутком подобии статуи ангела правосудия. Судья в руке держал весы, где на одной чаше лежало его сердце, а на второй, перевешивая – тридцать серебряных лин. Преподавателя же распяли за судьей, выломав руки, лопатки и спину, чтобы создать вид раскрытых крыльев. А барона, что подкупил судью в тот злосчастный день, освежевали, и его кожа послужила плащаницей, укутывая статую. Убийца так и не был найден.
Справедливо. Вот теперь справедливо.
Жрец вернулся за два дня до новости. Он выглядел новым, отдохнувшим, сбросившим груз вины. Но руки его больше не переставали трястись. В этом же месяце в друзьях у девочки появился дружелюбный воин-авантюрист Гастон, которого Сара в шутку называла «волком». Он правда был на него похож – выше двух метров роста, накидка из серой шкуры, а когда тот улыбался, во рту сверкали клыки. Смеялся он очень громко, иногда даже хлопал Малкольма по спине, отчего тот заходился кашлем. Он без проблем катал девочку на плечах, да и поднимал ее, словно та была пушинкой. Вот только откуда взялся этот чудак – Сара так и не поняла. Со жрецом они общались по-дружески, но Гастон часто пропадал на неделю другую, и возвращался как ни в чем не бывало. Лишь позже она узнала, что он наемник, и его исчезновения были связаны с работой. Вот теперь справедливо.
***
Обычно к вечеру город многократно преображался. Фонарщики в специальных ботинках заползали на столбы и зажигали газовые фонари по улицам, отчего те наполнялись приятным теплым светом и особенно уютом. В парках под этим сиянием можно было встретить отдыхающих после работы людей. Изредка они читали газеты. Порой мимо могла пройти пара, ведя романтическую беседу. Но сегодня улицы утопали в вечерней мгле, где томилась чарующая, тревожная тишина с редкими проблесками жизни. Стены домов постепенно покрывались растянутыми полосами теней. Вечер почти полностью перетек в тусклые оттенки сумерек. Солнечная позолота бледнела, уходя ближе к меди, выцветая и приобретая огненно-рыжие тона. Светило мерцало загривком на самом краю зубчатого горизонта, и крыши домов, ветви деревьев, парки и шпили постепенно утопали в тени, превращаясь из объемных форм в мрачные силуэты.
Невысокое здание министерства поблескивало в свете фонарей. Оно чудом втиснулось между жилых домов своим гротескным каменным фасадом темных тонов. К слову, снаружи оно казалось больше, чем было на самом деле. За двойными дверями встречал крохотный зал ожидания с тремя скамьями в ряд и столами у гладких, отделанных гранитом стен. Второй этаж пестрил резным балконом, там находились кабинеты, а приемная с двумя кабинками теснилась у дальней стены. Очереди не было, все прошло быстро. Малкольм за последние дни не был первым, кто заявил о пропаже людей. По городу исчезло почти с десяток человек, что в нынешние мирные времена просто немыслимо. А сразу после жреца в приемную ворвался запыханный, вспотевший барин в зеленом кафтане, пуговицы на котором едва сдерживали его пухлый живот. Он кричал что-то о телах, которые прибило к бережку его владений, и судя по интонации его волновали больше не погибшие, а то, что они портили ему живописный вид.
- Они ведь все сады мне похерят! – кричал он, брызжа слюной, отчего стекло приемной быстро покрывалось мутными каплями. - Убрать, немедля! – раскомандовался барин, расстегивая пуговицы кафтана, чтобы поглубже вдохнуть. – И это ведь не впервой, я вам уже говорил, что с этой реки ко мне несет всякую хрень! То бобра дохлого в шелухе притащит, то еще черт знает что! Вон рыбы дохлой сколько прибивает, это ж нахальство! – он дергано и по злому написал очередное свое заявление, криво, марко и местами с ошибками.
Малкольм ушел, оставив два заявления. Одно о пропаже группы геологов, второе – об источнике болезни и зараженной реке, которое девушка в приемной приняла со скептицизмом, но все же поставила в углу печать. После министерства жрец пошел в сторону вокзала, проверив наличные, а по пути решил свернуть и пройти цветущим парком, что благоухал ароматами абрикосов. Поднимаясь по крутым ступенькам, он тихо насвистывал какую-то приятную мелодию, а выйдя из теснины миновал переплеты балконов и мостков, и очутился на внутренней городской стене. Отсюда открывался замечательный вид на омраченный подступающей ночью залив. Немного полюбовавшись уходящими вдаль шхунами, жрец развернулся и вошел в книжный магазин, расположенный чуть ниже отсюда.
Дверь с колокольчиком мягко звякнула и Малкольма встретили стеллажи и полки, доверху обставленные печатными изданиями рассказов, повестей и поэм. - Добрый вечер… - опечаленно поприветствовала его продавец, но увидев лицо тут же приободрилась. – О, господин жрец! Рада вас видеть, вы за сегодня первый по… - она не докончила. Горло свело, захрипело, и вместо слов наружу вырвался сухой, щелкающий кашель. – Все… по домам сидят. – прохрипела она, склонившись за прилавок. Она жадно налегла на стакан с водой.
- Вечера, Анна. Как ваше самочувствие? – искренне поинтересовался он, подойдя к прилавку. – Давно уже хвораете?
- Всего лишь простуда… - просипела девушка, допив со дна стакана. – Не волнуйтесь… пару дней простуда.
Малкольм насупился, что-то промычал и приблизился. – Позволите..? – он нежно принял расчесанную руку девушки, обнял ее дрожащими пальцами и почувствовал тепло. На его треугольном лице заиграла приятная мягкая улыбка. – Всего лишь простуда, это верно… но теперь должно полегчать. – он пригладил царапины и взглянул в глаза девушке. – Берегите себя, Анна.
- Надо же… - девушка на удивление перестала хрипеть, дыхание стало чище. – Это же… вы сотворили настоящее чудо… с-спасибо, как мне вас отбла… - Малкольм прервал ее жестом, отказавшись от благодарностей. Она знала зачем он здесь, потому сразу же метнулась на склад и принесла книгу, что Иери заказывал еще полтора месяца назад. «Сага Глицинии, 2-й том», за авторством восточного писателя Эдо Томуры. – Приятного чтения, господин жрец. Хорошего вам вечера.
Проверив печати и перевод, жрец с улыбкой направился к выходу, пряча книгу под ворот пальто. Но его окликнула маленькая девочка. – Да..? – и тут перед глазами пролетела вся его жизнь, от школы до сего дня. Перед ним стояла… Она… такая же, какой он ее тогда запомнил. И в моменте стало больно.
- Вы ведь дядя-жрец, настоящий? – малышка ждала ответа. Ее серые глаза блестели жаждой знаний, любопытством и чистотой. Она пахла вербой. Малкольм потерялся, глупо так улыбнулся и молча кивнул, не найдя в себе сил что-либо сказать. Вместо слов он поднял на пальце серебряное ожерелье с хрустальной слезой. – Круууто! – девочка была не в силах оторвать взгляда от очаровывающего высокого парня… все как тогда. – А я… я читала в сказках, что жрецы ну очень-очень сильные! Вы тоже умеете все эти волшебные штучки да? Вы целитель, и много еще чего умеете, я права? На что вы способны?
- Я… - Малкольм боялся этого вопроса, потому что ждал его всю свою жизнь. Всей душой он надеялся, что когда-нибудь он его услышит. И он услышал. Вопрос откинул его на несколько лет назад, в тот самый день, когда с его плеч спал тяжкий вес оков вины и слабости. Он так и не смог сказать ничего вслух. – «Я… я способен на доброту, честность, сочувствие и жалость. Способен ценить, обожать и радоваться… способен печалиться и плакать… способен злиться и даже ненавидеть. Но разве не каждый так может?». – на что способен именно он? На что способна его святая душа? На что способны его хрупкие дрожащие руки? На что способна его вера в… в нее.
В моменте Малкольм поник, зайдя в мысленный тупик. Он прекрасно знал, куда его привели дикие размышления, он заходил сюда не один раз в своих надеждах. Он вновь увидел картину своего шедевра. Взглянув на свои трясущиеся пальцы, он тихо развернулся, скрипнув ботинками, и побрел к выходу, забыв о девочке. Забыв, потому что ее там больше не было. Двери щелкнули, звякнул колокольчик, и жрец замер. Магазин принял и утаил его едва слышные слова: - На многое… - шепнул жрец, и исчез со звоном дверного колокольчика, так и не поняв, кого он встретил в магазине.
***
Тесные улочки Дипвотера давили стенами домов и балконов. Нависающие заборы сужали и без того узкие проходы. И жрец брел по ним в одиночестве, подпинывая перед собой камушек, который ему приглянулся. Но, как и все в этом мире, камушек не был вечным. Пересекая мост через реку, где жрец едва не умер от вони, камушек отскочил от бордюра и канул в воду. Опечалившись, заткнув нос, Малкольм поспешил на другую сторону. Воняло так, будто в водосток месяцами сливали нечистоты, а где-то внизу по течению встал затор, и вода все это время кисла.
Через квартал жреца неприветливо приняла пустынная площадь, мощеная бардовым кирпичом. Поднялся ветер, и здесь носило пыль, мусор и ободранные газеты. Возвышающаяся башня вокзала с большими округлыми часами показывала пять минут одиннадцатого. В центре площади, окруженный богатыми на цветы клумбами, стоял каменный мемориал, посвященный девушке со щитом. Бросив легкий поклон головой, жрец поспешил к красивому, прямому зданию с высоким фасадом из лепнины и гранита – вокзал.
Остекленные двери глухо закрылись за жрецом. Он стоял за веревочной перегородкой, ведущей к кассам и залу ожидания. Округлые своды крыши подпирали широкие белые колонны, а потолки были исписаны фресками с иллюстрациями фольклора. Притупив взгляд, Малкольм побрел в сторону очереди, когда его поприветствовал зрелый мужчина в очках.
- Господин жрец, какая встреча. – голос осевший, густая щетина. Жрец его не знал, а может просто не помнил, но все же учтиво кивнул.
