Я стояла над Блэкторном, глядя на его беспомощную сейчас, такую могучую в прежние времена фигуру, на черные полосы смерти, украшавшие ее.
Тишина в хижине внезапно стала оглушительной, звенящей. Прерывалась только хриплым дыханием пациента и бешеным, как барабанная дробь, стуком моего собственного сердца.
Страх за него смешивался с паническим, животным страхом за себя.
Инквизитор здесь. В моем доме. На моей кровати. Без сознания.
Если он очнется и увидит гримуар, компоненты, процесс… Если кто-то явится невовремя… Если Эшфорд умрет здесь… Мысли неслись вихрем, каждая страшнее предыдущей.
Но другой голос внутри, тихий, упрямый, заглушал панику: он умрет.
Если ты не сделаешь что-то сейчас, этот мужчина умрет мучительной смертью в течение нескольких часов. Инквизитор или нет, враг или нет – но он человек. И ты можешь его спасти. Ты обязана попробовать. Даже если это последнее, что ты сделаешь.
Я глубоко, с усилием вдохнула.
Действуй, Тея. Травница? Ведьма? Кем бы ты ни была – действуй сейчас. Потом будешь бояться.
Пальцы, все еще дрожа, развязали кожаные ремни, стягивающие Гримуар. Крышка с глухим стуком упала на стол. Страницы, пожелтевшие от времени, испещренные аккуратным, но чуждым почерком и странными символами, предстали передо мной.
Я начала листать, ища страницу с выдавленным в углах знаком паука. Запах старой бумаги ударил в нос.
Где же оно? Где?
Глава 50
Теяна
Гримуар лежал передо мной, тяжелый, как грех. Пальцы, все еще дрожа от адреналина и страха, лихорадочно перелистывали страницы. Желтый пергамент шуршал, словно шепча проклятия.
За моей спиной спал Эшфорд. Каждый его выдох был хриплым, затрудненным, будто грудь сдавили тисками. Жар от тела распространялся по комнате, смешиваясь с запахом трав и той сладковато-гнилостной вонью, что теперь казалась невыносимой. Время текло густым, липким медом страха. Каждая секунда – шаг к пропасти.
И вот она. Страница. Более темная, словно пропитанная тенью. Знак паука в углах. Заголовок, выведенный угловатым почерком. Даже не знаю, кто составлял эту книгу. Судя по тому, что почерк на разных страницах разные, это была не одна ведьма, а целое их поколение. Мне гримуар достался от моей приемной матери. Но кто бы ни собирал эти знания, сейчас особенно была благодарна тому, кто записал их в гримуар.
Эти знания – сейчас не просто страница мудрой книги. Это моя единственная надежда. И моя возможная погибель.
Пробежалась по рецепту глазами. Так, кроме лапок самого таргарского паука надо еще достать из шкафа четыре вида разных трав, включая белладонну. Страшный яд! Но в данном случае он будет противостоять яду паука.
И главный ингредиент – волос ведьмы. Человеческая медицина бессильна против яда таргарского паука не только потому, что не знает рецепта, но еще и потому, что у них нет этого последнего элемента. Без волоса ведьмы, увы, ничего не получится.
Я бросилась собирать компоненты. Руки все еще дрожали, но движения стали точнее.
Профессионализм. Только профессионализм. Не думай о том, что он скажет пробудившись. Думай о том, что он пациент. Смертельно больной пациент.
Варилось спасительное зелье недолго. Как только нить моего волоса исчезла в бурлящем котле, а жидкость приобрела консистенцию густого сиропа, я сняла котелок с огня. Добавила свежевыжатый сок подорожника. Зелье зашипело, выпустив клуб едкого пара, и посветлело до темно-бурого, почти черного, но с зеленоватым отливом по краям. Готово.
Теперь рану нужно было очистить. Я набрала кипятку, добавила горсть сушеных ягод кервальской калины и крепкий отвар ромашки с календулой. Смочила чистую льняную тряпицу.
Подошла к кровати. Эшфорд лежал без сознания, его лицо было мертвенно-бледным, покрытым испариной, губы синеватые.
«Прости», – прошептала.
Я приложила горячую тряпицу к ране. Мужчина даже не дрогнул. Яд полностью отключил боль. Это было ужасающе. Начала аккуратно, но решительно промывать рану, смывая черный, липкий гной. Он отходил с трудом, обнажая воспаленную, багровую плоть. Потом взяла острый, прокаленный на огне серебряный нож. Рука не дрожала – страх сменился отстраненностью. Надо было выскоблить. До чистой, алой крови.
Вонзила лезвие в края самой глубокой борозды. Мягко, но неумолимо соскребала почерневшие, отмершие ткани. Кровь, сначала темная, почти черная, потом все более алая, начала сочиться. Процесс был отвратительным, но я не останавливалась. Промывала снова и снова.
Потом взяла кисточку из тончайшего беличьего ворса. Обмакнула ее в остывшее, но еще теплое противоядие. Темно-бурая, почти черная субстанция блестела зловеще. Нанесла ее густым слоем на очищенные раны. Зелье впитывалось мгновенно. Эшфорд резко всхлипнул во сне, его тело напряглось, выгнувшись дугой. Глаза не открылись, но по лицу пробежала гримаса нечеловеческой муки. Противоядие начало работать. Выжигая яд, оно причиняло адскую боль.
«Держись, Эш», – прошептала я, не осознавая, что использовала сокращение. Ласковое. Слишком личное. - «Держись».
Я не отходила от кровати. Меняла компрессы на лбу мужчины каждые полчаса, как только они нагревались от жара. Каждые два часа снимала повязку на спине.
Рана пульсировала, из нее сочилась уже не черная, а темно-красная, почти чистая жидкость – смесь крови и остатков яда, вытесняемого противоядием. Я аккуратно промывала ее травяным настоем и снова накладывала свежую порцию антидота. Каждое нанесение вызывало у раненого инквизитора новый спазм боли, новый стон.
Когда пришло время дать ему выпить разведенное противоядие (для борьбы с ядом внутри), это стало настоящей битвой. Я развела ложку густого зелья в стакане воды – получилась мутная, отвратительно пахнущая жидкость. Подняла его голову, поддерживая ладонью.
«Эшфорд, пей. Это нужно», – говорила я твердо, поднося ложку к его сжатым губам.
Инквизитор отворачивался, бормоча что-то невнятное. Я настойчиво влила жидкость. Он поперхнулся, кашлял, часть зелья вытекла по подбородку. Вытерла, и снова поднесла ложку к его губам.
«Пей!» – уже почти кричала я от отчаяния. Казалось, прошла вечность, прежде чем он проглотил хотя бы половину порции. Его лицо исказилось от боли, даже в бессознательном состоянии.
Пик кризиса наступил глубокой ночью. Противоядие бушевало внутри инквизитора, выжигая яд. Эшфорда начало трясти. Судорожная дрожь прокатилась по нему, зубы стучали, тело выгибалось на кровати. Его сотрясал ледяной озноб изнутри. Мужчина стонал и выглядел таким сломленным. Не инквизитором, а просто измученным человеком.
— Холодно, так холодно, – вырвалось у него сквозь стучащие зубы.
Инстинкт оказался сильнее разума. Сильнее страха. Я сбросила свое платье, осталась в легкой льняной сорочке. Забралась на кровать рядом с ним. Осторожно, стараясь не задеть рану на спине, прижалась к Эшфорду со стороны груди. Обняла дрожащее мужское тело, прижавшись лбом к его горячему плечу. Мои руки гладили мощную руку, грудь, пытаясь передать хоть немного тепла, хоть немного успокоения.
— Эш, – шептала я, как заклинание. – Держись. Пройдет. Все пройдет.
Его дрожь постепенно начала стихать. Дыхание стало ровнее, глубже. Мужчина повернул голову, его горячее дыхание обожгло мою шею. Я не отстранилась. Его рука, нащупала мою талию, притянула ближе. Мы лежали, сплетенные в странном, вынужденном объятии – ведьма и инквизитор, извечные враги.
Даже не заметила, когда мужчина открыл глаза. Не полностью, лишь узкие щелочки, затуманенные болью и жаром. Взгляд, мутный и неосознанный, упал на мое лицо. В его глазах мелькнуло что-то. Узнавание? Жажда? Отчаяние? Губы, сухие и горячие, шевельнулись.
«Вернись...» – прошептал инквизитор так тихо, что я едва расслышала. Его рука слабо потянулась к моему лицу. Пальцы коснулись щеки. – «Вернись ко мне, Эвелин…». Последний слог сорвался с уст его неслышно.
Он снова ее зовет? Он ее жаждет? Жаждет ее. Не меня.
Я должна прекратить это. Но как?
И, прежде чем я поняла, что происходит, Эшфорд потянулся ко мне. Горячие, потрескавшиеся губы коснулись моих. Легко, неуверенно, как слепой ищет опору. Поцелуй был мимолетным, призрачным, полным чужой боли и тоски.
Не поцелуй даже. Скорее прикосновение. Тяжелое, горячее, бессознательное прикосновение умирающего, ищущего спасения, утешения, связи с жизнью. В нем не было страсти, только нужда и бредовая путаница. Но для меня...
О, боги. Электрический разряд прошел по всему телу. Его губы, близость, жар... Это было одновременно невыносимо приятно и мучительно больно.
Потому что этот мужчина целовал не меня. Он целовал призрак Эвелин. И все же, мое сердце бешено заколотилось, кровь прилила к лицу. Я замерла, не в силах отстраниться, не в силах ответить.
Этот поцелуй-прикосновение длился мгновение, но врезался в память огненной чертой. Потом рука Блэкторна ослабла и он снова погрузился в забытье.
Я лежала рядом, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя, как безумие ночи и этот поцелуй разрывают меня на части. Страх за Эшфорда. Страх перед ним. Жгучее желание, вызванное его близостью и этим поцелуем. Горечь от того, что Блэкторн не видел меня, а смотрел только сквозь. На призрак той женщины.
Осознание, что я только что совершила акт величайшей глупости, прижавшись к инквизитору и позволив ему... И понимание, что сделала бы это снова, лишь бы этот человек выжил. Он был мне дорог. Этот надменный, саркастичный, смертельно опасный мужчина. Без его колкостей, без этих опасных искр между нами, мир стал бы пустым для меня.
Глава 51
Теяна
К утру жар начал спадать. Дыхание пациента углубилось, стало ровным. Цвет лица потерял мертвенную синеву, вернулся легкий румянец. Раны на спине были глубокими, воспаленными, но чистыми. Это были просто раны от когтей. Страшные, но уже не смертельные. Яд был побежден.
Тень смерти над челом мужчины растаяла. И усталость волной смыла волной смыла остатки смущения. Я уснула прямо там же в его объятиях, обещая себе «только на пять минут сомкну глаза». Зелье отняло много сил, природа взяла свое. Я провалилась в тревожный сон. Метущаяся по лесу в одной сорочке как сейчас, окруженная со всех сторон факелами, я искала хоть какой-то защиты. Из дупла ближайшего дуба послышался голос: «Иди ко мне, я не обижу». И стоило лишь потянуться к этой спасительной тонкой соломинке голос добавил: «Эвелин, мне нужна только Эвелин».
Холодный пот выступил у меня на лбу. Внезапное пробуждение было не из приятных. Рука затекла, вторая же прижималась к груди Эшфорда. Слишком лично. Так нельзя.
Давно уже замечала, что во сне, особенно когда скитаюсь или бегу по сюжету, тело мое двигается. Как неловко. Моя нога залихватски была заброшена на бедро инквизитора. Тело прижало вплотную. А потому гоня от себя плотские образы я вздохнула и аккуратно высвободила ногу. В этот момент инстинктивно, возможно представляя себе другую женщину, мужчина притянул меня к себе.
Одним богиням известно, каких трудов стоило улизнуть из этих объятий. И тут же горько стало на душе. Больше он не посмотрит на меня с той же пылкостью. А вдруг он вспомнит? Разум иногда хранит даже самые мелкие детали, увиденные лишь раз. Я поспешила спрятать гримуар подальше.
***
Мужчина проснулся только к полудню. Открыл глаза – уже ясные, хотя и глубоко запавшие, с тенью невероятной усталости в глубине. Медленно повернул голову, его взгляд нашел меня. В нем не было прежнего огня, только слабость и вопрос.
«Ты», – его голос был хриплым, едва слышным. Эшфорд попытался приподняться, но рука подкосилась. Я подошла, помогла ему опереться на подушку.
— Где я? – спросил он хрипло. – Что случилось? Я помню реку, тебя и потом… туман.
— У меня, – ответила я просто. – Ты был отравлен. Судя по всему чудовищем, с которым бился. – Здесь я не солгала ни на грамм. – Был сильный жар. Я за тобой ухаживала.
Я поднялась, налила ему воды в кружку:
— Пей.
Инквизитор взял кружку, выпил залпом. Потом снова посмотрел на меня.
— Отравлен? – переспросил он. – И почему я без рубашки? На твоей кровати? – В его голосе зазвучали знакомые нотки подозрения и едва уловимого самодовольства. – Мы что делали маленьких травников?
Ко мне вернулась моя язвительность. Спасительная, как щит.
— Яд был в ране, – я нахмурила брови.
И кто так благодарит за спасение жизни?
— А без рубашки, потому что обработать рану на спине было невозможно в одежде. К тому же твоя рубашка была мокрая и грязная. Спасибо, кстати, не сказал, – я посмотрела на него свысока.
— Ну, ты меня раздела. Все, что захотела подглядела. Кто меня теперь в мужья-то такого возьмет? – не унимался мужчина. Он не сдержался и сам рассмеялся собственной шутке. Затем зевнул.
— Целую ночь не сомкнула глаз, отпаивая тебя, меняла компрессы. Ты должен быть мне очень благодарен, инквизитор. Или ты думаешь, я всех голых и вонючих мужиков тащу в свою постель? – возмутилась я.
Уголок его губ дрогнул. Знакомая усмешка начала возвращаться. Слабая, но та самая.
— Голых и вонючих? – поднял бровь. – Насколько я помню, у реки я был довольно… презентабелен. И запах был, по-моему, брутально-мужской. – А вот какой-то деготь ты где-то разлила. Это правда пованивает.
— Вот твоя рубашка!
Он скривил нос.
— Ты что ей полы подтирала или сральник чистила? Женщины – жестокий существа, - проворчал он себе под нос.
Да, именно такого мужчину я и выхаживала всю ночь. Он вернулся как ни в чем и не бывало. Дерзит. Подкалывает. Интересно, он с этой Эвелин такой же?
Эшфорд попытался сесть, опираясь на локоть, снова поморщился от боли в спине.
— Ну, будет злиться, травница. Я вскользь припоминаю, а рубашку и другую куплю.
— И камзольчик. Или постирать придется.
А видимо эта вещь все же была ему дорога. Ну, да в Эдернии такие не продаются. По лицу больного пробежала тень испуга. Модник лишается своего главного козыря?
— Ну, не так все критично. Ты простирни его, - попытался мужчина скинуть обязанность на меня.
— Кхех, так своей жене скажешь. Я и так сделала все, чтобы было камзольчику на ком сидеть.
— Я бы и сам, конечно, - тут он накрылся одеялом и изобразил самую больную на свете морду, - но видишь ли недавно, а именно вчера чуть ласты не склеил. До сих пор как будто при смерти.
Мужчина демонстративно отвернулся от меня и добавил, стараясь ничем не выдать собственных эмоций:
— Ну, голым ты меня вряд ли вышлешь. Погощу тут маленько, пока не образуются мужские вещи.
— Эй, лето на дворе, - я потянула его за одеяло, - Штаны-то ты не обгадил. Сам сходишь!
Его плечи трясло, но не от лихорадки, а от хохота. Он больше не мог сдерживаться и наконец повернулся ко мне.
— Кошелек я потерял, но расплатился с тобой еще вчера. – Эшфорд демонстративно обвел кровать руками. – Признайся, травница. Воспользовалась моментом моей слабости? Все-таки заманила? Только вот, – он с наигранным сожалением посмотрел на себя, – вчера я, пожалуй, был не в форме. Да и сегодня не смогу тебя как следует… развлечь. Не обессудь. Но будет еще и на твоей улице праздник. Вещи простирни. Обещаю расплатиться.
Моя щека дернулась.
Вот он, настоящий Эшфорд! Едва очнулся – и сразу за свое. Но и во мне проснулась моя старая добрая колючесть.
