— О, не беспокойся, твое инквизиторское величество! – парировала я, подбоченившись. – Твоя «форма» меня интересует ровно настолько, насколько интересует дохлая рыба на берегу реки. Я предпочитаю мужчин, которые хотя бы в состоянии дойти до постели своими ногами, а не виснут тюфяком на хрупких женских плечах. А твои развлечения, – презрительно фыркнула, – оставь их для этой своей Эвелин. Видимо, она ценит подобное.
Я увидела, как в его глазах на мгновение проскользнуло что-то при упоминании имени. Боль? Досада? Не стала разбираться. Ревность снова кольнула, но я глубоко ее спрятала, заковав в броню насмешки.
Эшфорд попытался снова усмехнуться, но получилось слабовато.
— Эвелин? – он провел рукой по лицу. – Это... давняя история. Не твоего ума дело, травница. А насчет ног, – инквизитор попытался спустить ноги с кровати, но они его не слушались. Мужчина рухнул обратно на подушки с тихим стоном. – да, сегодня не выходит. Придется потерпеть меня еще немножко. Полагаюсь на твою милость. Не стесняйся. Можешь ее показать наконец.
— Милость моя заканчивается ровно тогда, когда ты сможешь доползти до двери, – заявила я излишне строго. Ну, выбесил же! – Ешь. – Со стола я взяла тарелку с легким бульоном и куском хлеба и поставила перед ним. – Набирайся сил. Мне нужна моя кровать обратно. И моя хижина без мужского храпа.
Ел Эшфорд медленно, с видимым усилием, но аппетит был хорошим знаком. Силы возвращались к нему. Вечером, хотя и шатаясь, бледный, как полотно, он смог встать.
Мужчина двигался осторожно, каждое движение давалось с трудом, но решимость уйти читалась во всем его существе.
Наверное, я немного переборщила. Совесть грызла не шуточно. А потому я все же выстирала его одежду. Боялась, что уйдет не попрощавшись – такую кислую мину приходилось наблюдать весь день.
И все же у двери он остановился, опершись о косяк. Лицо Эшфорда было серьезным, без тени прежних шуток.
— Теяна? - инквизитор подошел к двери, остановился, повернувшись.
— М-м-м? - Не обернулась.
— Я в долгу. Если что… – он не договорил.
— Просто не попадайся мне больше в таком виде, – буркнула я. – И бесплатно уже лечить не стану. Возьму двойную плату. За хлопоты и испорченные нервы.
— Постараюсь. - мужчина снова усмехнулся. – Хотя, вид у тебя был довольно заинтересованный… у реки.
И, прежде чем я нашлась что ответить, он вышел, притворив за собой дверь.
Прислонилась к косяку, закрыв глаза. Усталость накатила волной.
Он ушел. Живой. Здоровый.
Как хорошо, что мой образ не въелся в его память и про гримуар инквизитор ничего не вспомнил.
Все кончено. Почти.
Я вздохнула, собираясь вернуться к хаосу, который царил в хижине – грязные тряпки, пустые склянки. И тут мой взгляд упал на то место на лавке, где он скинул свою одежду вчера. Что-то темное, деревянное блеснуло на полу. Амулет.
Подошла, наклонилась. Холодный укол страха пронзил усталость. Я узнала его. Не этот конкретный, но такой же. Как у пастуха Карела, того первого заколдованного, которого мы с Эшфордом спасли, сорвав амулет.
Подняла артефакт. Такой же деревянный кругляш. И на нем… руны. Снова совпадающие с теми, которым меня учил Роостар. Но опять исковерканные. Среди них явно выделялись три символа, выгравированные глубже других: изящный Коршун с распростертыми крыльями; мощный Медведь, стоящий на задних лапах; и многоногий паук. Будь он не ладен!
Я сжала амулет в кулаке.
Кто? Кто превращает людей в таких чудовищ? Зачем? И почему такие знакомые руны? Роостар никогда не стал бы заниматься таким. Или стал?
Как низко он может пасть?
Спрятала опасный амулет в дубовую коробочку и поместила в шкаф. Проклятая вещь. Но теперь она была у меня. Еще одна тайна. Еще одна опасность. Но я разберусь. Позже. Сейчас же мне нужно было убраться и выспаться.
Глава 52
Эшфорд
Солнечный луч, золотистый и яркий, пробился сквозь щель в тяжелых шторах и упал прямо на лицо. Зажмурился, отворачиваясь. После вчерашнего кошмарного тумана, лихорадки и галлюцинаций этот слепящий свет казался издевкой. За окном – не серое месиво Эдернии под дождем, а город, омытый и оживший. Крыши сверкали влажным блеском, небо было высоким и чистым, цвета размытой бирюзы. Воздух, доносившийся из приоткрытого окна, пах свежестью, мокрой листвой и далеким дымком очагов.
Я лежал на широкой, добротной кровати в своей комнате в «Серебряном Фениксе». Это была не самая роскошная таверна города, но и не притон для подозрительных личностей. Достойное место для инквизитора с положением или купца средней руки.
Комната была просторной, чистой, с каменными стенами, побеленными известью. Дубовый стол у окна, крепкий стул, умывальник с фарфоровой чашей и кувшином с чистой водой, даже небольшой коврик у кровати. Никаких излишеств, но все необходимое – качественно и с достоинством. Как и подобало человеку моего статуса.
Вчерашняя слабость, тот всепоглощающий жар и туман в голове отступили, словно кошмар. Осталась лишь глубокая, тупая ломота в спине, где под чистой повязкой ныли четыре борозды от когтей чудовища. Напоминание. Неприятное, но не изнуряющее.
Но внутри… внутри бушевал хаос, куда более страшный, чем любая физическая боль. Память накатила не потоком, а серией острых, обжигающих картинок. Река. Холодная вода, смывающая грязь, кровь и запах битвы. И… Тея.
Ее глаза, огромные, цвета молодой листвы, растерянные, смущенные, остекленевшие от ужаса, когда она разглядела мою спину. Ее голос, обычно острый и насмешливый, ставший испуганным: «Ты отравлен! Смертельно!».
Руки травницы, удивительно сильные, буквально втащившие меня по тропинке к ее дому. Горячая тряпка на спине, всепожирающий жар, пляшущие искры перед глазами. И ее лицо в отсветах очага – осунувшееся, с синевой под огромными глазами, но непоколебимо сосредоточенное. Ее пальцы…
Нет! Я резко сел, игнорируя протест мышц.
Не сейчас. Не о ней.
Но образы цеплялись, как репейник к шерсти. Ее борьба, чтобы влить в меня ту адскую смесь, от которой меня воротило даже в полубреду. Смутное, призрачное воспоминание… прикосновения? Поцелуя? Или бред, спутавший ее с тенью Эвелин?
Стыд, острый и неуместный, смешался с тяжелой тревожностью.
Я поцеловал Тею?
Нет. Не может быть.
Наверное, это был мираж. Галлюцинация отравленного сознания. Или призрак Эвелин, всплывший в минуту слабости.
Имя бывшей, как всегда, обожгло. Старая, глупая рана.
Нет, Тея на нее не была похожа. Тея была другой. Колючей. Дерзкой. Невыносимой.
И почему же ее лицо встает перед глазами с такой навязчивой ясностью? Почему мысль о руках травницы, уверенно менявших компрессы, вызывает не раздражение, а это дурацкое смущение?
Я умылся ледяной водой, стряхивая остатки тяжкого сна и навязчивых видений. В зеркале над умывальником – лицо все еще бледное, с синевой под глазами и темной щетиной, но взгляд… взгляд был ясным, острым, живым.
***
Замок Жандармерии, обычно мрачный и давящий, сегодня встретил меня контрастом. Солнечные лучи били в высокие узкие окна, выхватывая из полумрака коридоров пыльные столбы света, играя на старых каменных плитах. В приемной Верент стоял, как всегда, неподвижно. Его каменное лицо повернулось ко мне, взгляд оценивающий.
— Блэкторн, – кивнул он скупо. – Брандт ждет. В кабинете. Срочно.
«Срочно». Слово упало, как камень в колодец, несмотря на солнечные блики на стене.
Я кивнул, прошел мимо. В спину мне был брошен внимательный взгляд.
Брандт стоял у окна в своем кабинете, спиной ко входу. Он обернулся, когда я вошел. Лицо было серым, усталым. В глазах – горечь и пустота, не гармонировавшие с солнечным лучом, упавшим на стол командора.
— Жив, – констатировал он без предисловий, голос хриплый. – Крепкий ты парень. Но выглядишь… не важно. Горман на ногах. Хромает, но кость цела. – Мужчина сделал паузу, которая повисла в солнечном зале густым, леденящим облаком. – Келлен не выкарабкался. Умер прошлой ночью.
Нет. Какая чепуха. О чем он говорит?
Но он же был жив! Он шел сам. Ранение было не таким уж серьезным, не было смертельным! Я видел.
— Да что Вы говорите? – слова вырвались резко, громче, чем хотелось. – Парень был в порядке. По крайней мере, пока я был рядом. Ну да, немного ранен. Как умер? Его рана в грудь была не более чем глубокой царапиной! Он был в сознании. Что с телом сделали? В лазарете?
Брандт медленно покачал головой. Взгляд его скользнул мимо меня, остановив свой взгляд на квадрате света на полу.
— В часовне. Готовят к погребению.
— Как умер? Почему? – спросил я. – От раны? Но это невозможно. Я видел…
— Не от раны, – Брандт тяжело вздохнул. – От яда таргарского паука. Яд попал прямо в кровь. Местный лекарь, Годрик, – Брандт махнул рукой с выражением глубочайшего презрения, – развел руками. Он не знает, как яд этой твари мог попасть в рану, ведь в Эдернии такой паук не водится, но все признаки указывают на то, что Келлена сгубил именно этот паук. Это смертельно. Годрик говорит, медицина бессильна. Смерть в течение суток неминуема. Так Келлен и умер. Похороны сегодня. Часовня. Иди… проводи.
Кивнул. Автоматически.
Яд. Таргарский паук. Слова Теи вспыхнули в сознании ярко и жутко: «Ты отравлен. Смертельно». И она знала противоядие. А Келлен попал к этому Годрику. К старому, бестолковому коновалу, который лишь констатировал неизбежное.
Ярость. Холодная, слепая ярость поднялась во мне, как черная вода. Я вскочил, не чувствуя боли в спине.
— Где этот Годрик? – рыкнул.
Брандт лишь кивнул в сторону лазарета. Его взгляд говорил: «Не трать силы. Все бесполезно». Но я уже шел.
Глава 53
Эшфорд
Шел, сжимая рукоять меча, представляя лицо этого лекаря, который не смог спасти моего человека. Я выжил. Почему Келлен – нет? Келлен умер, потому что я его выбрал для этой миссии. Это было уже второе задание за те сутки для их команды. Я мог взять этих недоинквизиторов Роланда, Гарольда. Сейчас бы сам валялся без головы, а эти двое не успели бы убежать. Уж, больно лапы были хороши у той твари. Противно стало от одной мысли – умереть с ними бок о бок. Все в этой профессии устроено по-дурному. Нормальный человек непременно гибнет, мелкая ленивая зараза – носом хлюпает. По коридору проходил мимо Гарольда – казалось, он мать потерял, вся рожа красная, навзрыд рыдает. Наверное, его первая потеря. Эти парни для меня не должны что-то значить. Я вообще из другого города. Отчего же в душе, будто кошки насрали. Это не мой был просчет.
Лазарет располагался в полуподвальном помещении замка. Запах трав, уксуса и… смерти. Годрик оказался сухопарым стариком с редкими седыми волосами, жидкой бородкой и абсолютно пустыми глазами цвета мутного янтаря. Отсутствие интеллекта на лицо. Он перебирал склянки на полке, когда я ворвался.
— Бородач, ты Годрик? – мой голос гремел под низкими сводами.
Старик вздрогнул, обернулся. Увидев меня, мое лицо, искаженное гневом, но не испугался, а лишь устало вздохнул.
— А Вы кто? И почему Вы мне тыкаете?
— Инквизитор Блэкторн. Из столицы. Это город, – показал крышу домика, чтобы этот полоумный дед пробудил остатки своих извилин и начал соображать. – Вас на периферии вообще не учат что ли? Просто надел халат, сел и ты доктор?
— Да как Вы смеете? Кто Вы такой? – обиженно протянул дед.
— Инквизитор Блэкторн. Уже знакомились. Запускай давай уже серое вещество у себя в голове. Что ты там сделал с Келленом?
Старика трясло то ли от того, что я на него накричал, то ли от того, что это было уже старческое. А возможно, он любил пропустить по рюмашке, другой.
— Келлен?
О, богиня, он уже не помнит пациента, которого убил вчера. Прибери же его в свои чертоги! Ему самому давно пора.
Вслух же я был галантен.
— Вчера Вы, уважаемый, получили парня с царапиной на груди. Неглубокой такой. Чудодейственные знания вот, применив, отправили его прямиком в гроб. Вот кто такой Келлен.
— Яд таргарского паука. Я помню того молодого человека, - хвастался своей памятью старик. Он таял буквально у меня на глазах.
— Может, надо было что-то сделать? Энциклопедию открыть? Позвать тех, кто еще читать может оттуда? – поддел я.
— Нет такого способа, чтобы вылечить от яда таргарского паука, - завопил дед.
— Может, ты его нигде не читал, потому что учился век тому назад? В архив заглянуть можно было. Идти отсюда, конечно, далеко. Но тебя, душегуба, вообще не колышет эта тема?
В глазах доктора появились слезы. Он смачно чихнул и сморкнулся заодно в большой расписной синий платок, положил его в подозрительной близости ко мне – словно дарит. И добавил своих ученых бредней.
— Юноша, я мог лишь констатировать факт смерти и попытаться облегчить агонию. Яд таргарского паука, попавший в туловище или голову, не оставляет шансов. Никаких. Никогда. Это аксиома.
Старик потер переносицу.
— Я промыл рану, дал успокоительное, чтобы он не мучился. Больше я ничего не мог сделать. Никто не мог. Смерть в данном случае - это милость.
— Милость? – я засмеялся, и смех мой звучал дико. – Келлен был молод! Силен! Его рана не была смертельной сама по себе! Ты просто шарлатан! Удавка по тебе плачет. Найду способ и ткну твою бородатую морду прямиком в книгу.
Годрик взглянул на меня с внезапной остротой.
— Книга? Я перечитал сотни тысяч книг!
— Только в минувший четверг, - подсказал ему я, как бы звучало более «реалистично».
— Вы не оставляете мне даже способа объясниться. Вы ведь не доктор. И сами не были ранены таким образом. Что Вы можете знать о подобном? Практика носит редкие имена выживших.
Я развел руками.
— Потому что они Вас не встретили?
Эскулап поморщился, но решил, что, если я перешел на Вы, значит он уже заслужил мое уважение, после чего показал на моих руках свой излюбленный прием – ампутации. Его ладони резко прошлись вдоль локтевого сустава, голосом зычно он крякнул «хы, и нет ручек».
— Нет, ручек, в которых яд, и нет яда.
— А если в голову укусили, Вы так же их отрезаете?
Дед поцокал языком.
— Это, милый юноша, смертный приговор. Не всех богиня Ветна долгими годами жизни жалует.
— И Вы религией им объясняете, что пора туда? – спросил я.
Дед насупился. Видимо, я попал в его болевую точку.
— Ну, поначалу никто не хочет верить, что неутешительно болен, но свет богини впереди да молитвы утешают лучше, чем ничего.
Подкинуть бы ему такого паука в трусы. Мигом бы вспомнил, какой рецепт лечит, а какой калечит. И вряд ли бы себе отрезал то самое.
— Вы просто бездарный и беспомощный старикашка. Если когда-то к Вам принесут мое бессознательное тело, я запрещаю себя лечить, потому что Вы не лекарь, а гробовщик.
Выпученные глаза Годрика старались передать мне всю ненависть, что родилась в его душе, но она даже не шла в сравнение с моей. Я не стал задерживаться в этом месте.
Несправедливо. Слово жгло изнутри. Мы сражались с одним чудовищем. Оба были ранены его когтями. Оба отравлены одним ядом. Я выжил. Келлен – нет. Почему?
Потому что я добрался до дома травницы, а он – до казенного лазарета? Потому что она знала, а этот седой могильщик – нет? Ярость, направленная на лекаря, сменилась бессилием что-то изменить и чувством вины.
