Я вновь поглядел на девушку, снова сжавшую мою руку и понял, что мне её лицо напоминает. Череп. Гладкий, точно отполированный. А сверху тончайший слой эмали – морок. «Да ты ещё и внимательный!» – вновь лучезарно заулыбавшись, искренне порадовалась за меня Снегурочка. А потом, вдруг, слегка посмурнев, добавила, выпуская мою руку из своих цепких пальчиков: «Ну да погуляй пока. Забрать – не заберу. Нельзя тебе». Честно сказать, я в некоторой степени даже расстроился. «Не огорчайся, – утешительно потрепала она меня по предплечью. – Дело-то наживное». Я озадаченно поглядел на неё, но, ничего мне не объясняя, моя новая знакомая, развернувшись, направилась прочь, и через несколько шагов растаяла в непроглядном снегопаде, не оставив после себя ни единого следа.
Какие всё-таки девушки и существа женского подобия – ветреные создания: что Ленор, что Снегурочка, – отметил про себя я. – Обе грозились утащить, одна назвала хорошеньким, другая так и вовсе красивым, а что в итоге? Разглядели получше, не нашли желаемого и сразу взад пятки. Всем одухотворённых, видите ли, подавайте. Нет, ну так дела не делаются!
Я, понурившись, поглядел под ноги. А потом, решив удостовериться в истинности слов Снегурочки касаемо неприкаянного бедолаги, направился к подвалу. Внутри стоял всё тот же отвратительный запах, но фантом куда-то исчез. Я ещё раз пристально оглядел помещение, пройдясь до каморки и обратно. Прислушался. Его и действительно не было. Забрала, не обманула. Ну хоть кому-то из нас в канун праздников повезло.
Глава 33. Живой
Я уселся под навесом возле одного из цехов. Ночка выдалась та ещё: настоящий буран. За эшелонами носящихся вокруг снежных хлопьев то и дело мелькали причудливые силуэты: двухголовые, многорукие, бегающие на четвереньках, они спешно ускользали куда-то во тьму и тотчас возникали уже в другом месте. А к завываниям вьюги и скрежету металлического настила добавлялся хоралом леденящий потусторонний вой. Заброшенные места – не иначе генератор разного рода аномалий.
Не придумав себе иного примененья, я так и просидел до утра, наблюдая за дикими плясками нечисти и нежити. Самое для них время. Раздолье да приволье. Меня же самого, в культурных мероприятиях не участвовавшего, основательно замело, так, что собой я представлял просто-напросто какой-то сугроб с глазами. Зима – это ведь тоже одна из персонификаций смерти. Много ли кто выживет в такую-то темень и метель? Только мёртвым вольная-волюшка по миру бродить. Ну и я вот ещё, со своим статусом неопределившийся, тоже тут подвязался.
…
Несколько ночей к ряду я отрешённо созерцал завораживающие и жуткие зимние пируэты, так и не найдя для себя занятия более продуктивного. Впрочем, ничто не предвещало беды и то ладно. Полуночные кошмары в очередной раз сменились давящей дневной хмарью, и веселее, как водится, не стало. А потом вдруг…
Я замер истуканом там же, где и стоял, ловя ладонью зазевавшиеся снежинки. Чувство, пронзившее мой разум раскрывшейся булавкой, было резким и неприятным. А ещё знакомым, но каким-то неправильным. Обречённость, рухнув вослед тяжёлым занавесом, сию же секунду затмила для меня и без того блёклое зимнее Солнце, устало сползавшее в густой фиолетовый сумрак и снежную мглу.
То, что я ощутил, без сомнения, принадлежало моему миру, далёкому, брошенному впопыхах, оставившему по себе лишь сумбурные воспоминанья. Ну неужели так вот всё и завершится? От одной этой мысли пробирал озноб. Да, смерть всегда происходит с кем-то другим. Хотя меня ожидало нечто иное. Тем не менее исчезать во «всеблагой» пустоте катастрофически не хотелось. Как же сказал тот бедолага-бездомный.. «ни могилки тебе, ни креста». Пуст-то-та.
Я резко сжал прежде расслабленно распростёртую к небесам ладонь, переломав тончайшие косточки-льдинки легкомысленно доверившихся мне снежинок, одним своим судорожным движеньем превратив безукоризненный порядок в сущий бардак. Однако мигом позже, справившись с постыдным приступом паники, я-таки осознал, что всё – вовсе не то, чем кажется. Рановато ставить свечку за упокой: пускай я уже упредительно ей запасся впрок.
Да, методика наша: все одно, что самая примитивная, а не чета людской ворожбе. Вот только сотворил сие чудодействие всё-таки человек. И вполне себе по-людски.
…
«Михаил!..»
Одно имя для Яви. Другое – для Нави. Я же специально назвал его так, желая напомнить о его сугубо мирском происхожденье. И о том, что всего его магические уменья, какими бы разносторонними они ни были, немного стоят. Но тут же, спохватившись, подумал, что такое-то звучное наименованье, пожалуй, и вовсе сводит на нет мою попытку поставить зазнавшегося чародея на место. В общем, желаемого педагогического эффекта я не достиг.
Однако молодой маг вздрогнул и обернулся, рукой задев восковую свечу, коптящую на столе. Она тотчас упала, и грязно-желтый, с чёрными прожилками воск растёкся бесформенным пятном, запачкав манжету белой рубашки, непоправимо испортив ткань.
К моему собственному удивлению, от назойливых мук совести не осталось и следа, стоило мне разозлиться. Это было новое, странное и страшное переживанье. А устраивать безалаберные игры с огнём не страшно? – тотчас стукнуло в голове. Как вообще он сумел?.. Не людского ума это дело, и уж тем паче не людскими руками его делать!
Да, и до нашей встречи Мигель достаточно долго изучал и практиковал магию, имея неплохую осведомлённость в сфере демонологии и некромантии, хотя и был для таких глубоких изысканий чрезвычайно молод. Виртуозно умел он приручать и использовать в своих целях примитивных земных элементалов: саламандр, ундин, сильфов. Чертей и домовых. Да мало ли чего ещё! Я же просто хотел показать ему расширения кругозора ради, что можно управлять реальностью и по-другому, не ограничивая себя теснотой рамок устоявшихся магических практик. Пара скриптов на ином языке программирования. Всего-то. Такие пассажи мне лично казались делом нехитрым. Да ах, да, ему же так любопытно было узнать, каким именно чудесным образом я путешествую, как ухитряюсь проделывать столь сложный путь между измерениями, даже не запылив в долгом странствии сапог (которых я и не носил в общем). Сказано – показано. Это что выходит?
«Да-да, – ехидно оскалилось отраженье в зеркале напротив. – Ты сам – дурак. Я же говорил. Пораскидывайся ещё бисером-то – быстрее найдут». Доппельгангер, продолжая ухмыляться, как-то нехорошо сощурился. Ну, – мысленно выдохнул я, – теперь-то уже поздно было раскаиваться и сетовать на собственную недальновидности: всё, что мог, Михаил уже натворил. Нет, но в принципе провернуть такое!.. Вот уж чего-чего, а этого я точно спрогнозировать бы не сумел, хоть по стотысячному разу просчитав сценарий. Ну не по плечу это землянину, неподъёмно, нереально! Не знаю, какая ветреная Фортуна Мигелю помогала… Тому, кто лезет очертя в омут за жемчугом, могут, между прочим, и руку оттяпать по самую голову! А вот надо же, обошлось. Живой. Пока что.
Я просто не находил слов. Молодой (и безответственный!) маг, тем временем, медленно поднялся из-за стола. Он был бел как мел, но вымученно улыбался. Я только и смог что головой покачать, скрестив на груди руки. «Живой», – выдохнул Михаил, глядя на меня. Я вздрогнул, пробормотав: «Не уверен». Жизни во мне было.. столько, что даже в смерть не брали.
Почувствовав моё настроение, Мигель перестал улыбаться, и его лицо приняло привычный сосредоточенный вид. Подрагивающим голосом набедокуривший кудесник, оправдываясь, тихо проговорил, что просто пытался меня разыскать: он ведь не знал, каково мне после того злосчастного визита на Калинов Мост, и что со мной вообще сталось. А найти меня оказалось непросто (ну ещё бы). Обычная магия тут не работала от слова совсем: он ведь перепробовал уже всё, что знал и умел не по одному разу.
«Ну, зато наша-то в самый раз: бери да пользуйся! Ай, как удобно!» – язвительно заметил я, перебив говорящего на полуслове. Это было мне несвойственно. Вот так бросаться претензиями, встревать поперёк. Да даже сам мой голос переменился. Будто говорил не я, а кто-то за меня.. вот так запросто. Нет, я, конечно, разозлился… Я ли?..
Мигель внимательно поглядел мне в глаза. Вероятно, он тоже ощутил перемену.
Я же вдруг почувствовал, будто падаю вниз, туда, в темноту, откуда неслось угрожающее рычанье. Никакого другого берега, никаких тебе асфоделевых полей – на пороге в Запредельное меня просто пожрёт беспощадный пёс, охраняющий вечное царство сумрачного Бога. Сама память обо мне развеется прахом. Помнить будет разве что мой Создатель, которому я безразличен ровно настолько, насколько и все остальные: Он запросто сотворит себе новые пальцы, новые глаза, уши и.. крылья. В достаточном количестве. С производственными потерями не считаясь.
Устрашающее видение сгинуло. И до меня донеслось назидательно: «Вот видишь?! Попробовал раз – рискнёт и ещё. Шутка ли – такая власть! Тебе башка твоя глупая совсем не дорога что ли?» Будто кто прямо в ухо прошипел. Но я знал, это всё не снаружи. Внутри.
Внезапно я ощутил жгучее бесконтрольное чувство, что, подобно расплавленному металлу, выплеснулось за края переполненной изложницы, калеча и обжигая. Что это такое?! Как будто кто-то.. чувствовал за меня. И буквально силой заставлял меня переживать ровно то же. Я и думать не думал, что эмоцию можно вменить вот так.. насильно! Кушайте – не подавитесь…
Я слегка склонил голову вперёд: во всём теле пульсировало упругое напряжение – точь-в-точь раздразненная, готовящаяся к броску гадюка. Пожалуй, во мне и так доставало змеиных черт, а возникающие в уме аналогии только усиливали отождествление с этими едва ли любимыми человеком тварями.
Миг спустя, совсем уж недружелюбно оскалившись, я жёстко вцепился холодными пальцами в плечо изумлённо раскрывшему глаза молодому магу, прижав его спиной к ребру столешницы. Двойник бы впился в шею зубами, не меньше, да не тут-то было: всё ж таки я ему мешал и лез под руку, пускай он относился ко мне как к досадной подробности. Временным затруднениям, так сказать.
Последняя из свечей беспомощно опрокинулась, разбрызгав восковые капли по сторонам, но, тем не менее, упрямо продолжая гореть, да и сам стол чуть не перевернулся. Однако опёршись на столешницу второй рукой, я удержал его в равновесии. Где-то на заднем фоне испуганно заскулил Лёлик, прямо завыл – до того жалобно и протяжно. И был в этом вое такой ужас и надрыв, что если б я был собой, то непременно вздрогнул бы.
Но я не до конца осознавал, что в ту секунду со мной творилось. Сопротивляться было тяжело. Казалось, разумная уравновешенная часть моего «Я» стремительно ушла под воду, а на поверхности оказалось то, что я и вообразить не мог. Я ли это вообще? Нет, кто-то другой, исподтишка смотрящий моими глазами, нарочито затаившийся в темном чулане, выжидая своего часа. Тот, кто умеет чувствовать. Способный всем существом ненавидеть и до ледяной дрожи бояться. Склонный к заблуждениям. Допускающий ошибки. Абсолютно иное существо, переродившееся, подобно раковой клетке.
Боже, каких невероятных усилий мне стоило элементарно не вцепиться в горло Михаилу, прежде того переломав ему кости. И какой же страшной была эта борьба! Не думал я, что тот, второй, на такое способен. Столько в нём было ярости. Ненависти. Злобы на весь мир. О, я ощутил это сполна! Он себя-таки показал, как есть показал! Только вот сил осуществить свои кошмарные фантазии ему пока что, к большому моему облегченью, недоставало. Но он хотел!..
Я вдруг увидел своё отражение в зеркале позади. В моих глазах плясали янтарные искры судорожно бьющегося на фитиле огня, тем самым подчёркивая их холодную мрачную глубину. Правильные черты заострённого лица, сведённого спазмами гнева, приобрели какое-то непривычное плотоядное выражение, особенно вкупе с этим хищным, почти что животным оскалом химеры, сполна вобравшей в себя черты двух исконно противостоящих начал – Человека и Змея – чьи распри утвердились ещё под яблоней в безмятежном, казалось бы, Райском саду.
Глядя на себя чуть сбоку, я внезапно подумал, что мифическая Ева со своим столь же аллегорическим Искусителем занимались не только невинным созерцанием заповедного фрукта и рассуждениями о том, как бы скормить его простофиле Адаму, но и вещами полюбопытней, произведя на свет занятную ветвь полубожественных гибридов (ведь Искуситель, как известно, происходил из Архангелов), о которых отчего-то ветхозаветные тексты тактично умалчивали. Ну, если и не в этом ключе, так всё одно я б хорошо вписался в доверительный интервал еретической концепции о Лилит, первой жене первого человека, и её бесовскoм потомстве. Одно моё новообретённое имя уже вполне себе подпадало под описание.
Благо, все эти теософские воззрения властвовали в моём уме недолго – ровно пару мгновений, но тем не менее успели породить целую вереницу кощунственных образов.
«Архангелы.. вот же дёрнуло тебя помянуть их! Ненавижу Архангелов! Всех, каких не возьми!» – с отвращением заметил двойник. И тотчас вкрадчиво зашептал: «Ты подумай хорошенько: за такие-то выверты c чужим добром только высшая мера наказания и полагается, не так ли? Так». Видя, как ослабла моя хватка и с лица сполз угрожающий оскал, осознав-таки, что этот бой он проиграл, доппельгангер тотчас сменил тактику. Будто даёт дружеский совет, как бы между прочим. Ох, змея. Намучаюсь ещё с ним, – вдруг подумалось мне.
Глаза Мигеля, смотрящего на меня, лихорадочно блестели, но в целом лицо хранило спокойное, хоть и слегка настороженное выражение: он внимательно меня разглядывал, будто пытаясь понять, кто перед ним. Само время, казалось, замерло, лениво перетекая от прошлого к будущему вязкой тягучей массой.
«Убей его. Это просто. Раз. И готово. Пока не поздно». Я зажмурился. Оставь меня, хватит, довольно! «А иначе... получишь, короче, на пряники! Запросто не отвертишься, если Они тебя разыщут, дурачьё», – решил надавить посильнее двойник. Он знал, чего я боюсь. Он знал всё.
Внезапно раздавшийся звук в давящей тишине отрезвил меня, словно контрастный душ, заставив того, другого, упрямо желавшего захватить мой разум и подчинить его своим мстительным порывам, повержено замолчать. Со мной осторожно заговорил Михаил. Он.. почему-то назвал меня чьим-то чужим именем, от одного звучанья которого я вздрогнул, словно меня ошпарили. Нет, показалось. Он повторил обращенье. На сей раз это было вполне привычное уху названье. Но что странно, того первого имени припомнить я так и не сумел, вот разве было в нём всего два слога... А какие? Впрочем, мучить себя ещё и этим ребусом у меня не возникло и малейшего желанья. И так не разгрестись уже. Выдохнуть бы.
Глава 34. Альпинисты
И я выдохнул, разжав закосневшие пальцы. Тьма, жадно охватывавшая меня с ног до головы, отступила прочь вместе с этим отвратительным шёпотом, беззастенчиво подбивающим на дурное дело, оставив после себя смятение и хаос перемешанных с чувствами мыслей. Зеркало напротив с хрустом треснуло, и по столешнице покатилась невесть откуда взявшаяся парочка монет: те самые, брошенные милостыней. Будто двойник небрежно швырнул их напоследок: подумай, мол, хорошенечко подумай. На вон, и на проезд заодно возьми: вдруг, одумаешься, да и пригодится мелочишка-то?
