У меня вот был ключ Форма. Знаешь, что с этими самыми формами произошло? Нечто похлеще, чем с твоим цветиком-семицветиком! Формы вот эти вот выродились в такое… Что ни в сказке сказать.. потому как никто ещё не писал эдаких страшных сказок!»
Внезапно он замолчал. Или это я перестал его слышать. Темнота становилась гуще, чернее, плотнее. Я не хотел бы заглядывать в чужие миры: довольно с меня и собственного. Но это происходило спонтанно. Резонанс. Плохо, когда ты не можешь контролировать переключение радиостанций по своему вкусу. Ещё хуже когда сломанное радио – ты сам.
Глава 77. Паутинка
Затруднительно было сказать наверняка, где обретался мой мятежный дух на самом деле, когда с ним случались подобные затмения. Поди и взаправду в иных мирах, как говорил двойник. Но почти всегда в смутных видениях, раздробленных, как упавшая на пол тонкостенная ёлочная игрушка, мне являлась Обитель. Мелькала в разрозненных осколках, в изогнутых преломляющих гранях. Так было и на этот раз.
Постепенно из мрака восстала моя сумрачная и прекрасная родина. Мой долгожданный Рая. Безукоризненный и холодный, словно арктический лёд. И абсолютно недостижимый, точно фантазия, которую можно лишь в сладкой неге помыслить, но в которой нет ни малейшего шанса пребывать. Только на этот раз я наблюдал всё происходящее со стороны, принимая за настоящее то, что уже стало далёким прошлым. Петля. Вот о чём говорил двойник.
Я видел.. себя. Себя прежнего. Адепта, верного своему Храму, всецело погружённого в важную кропотливую работу – познание. Видел я и всех своих братьев, самозабвенно сосредоточенных на общем деле, но.. таких.. не-живых. Не имеющих ни воли, ни права, ни желания что-либо возразить сотворившему их непогрешимому в собственных решеньях божеству. Вдруг до дрожи поджилок знакомый мне Голос насмешливо произнёс в моей голове: «Обитель мёртвых ангелов, позабывших сокровенное имя подлинного Бога, вознося свой Вавилон. Эдемский сад, сплошь населённый тенями и призраками». Зачем Он говорит это мне? Что за жестокие насмешки? Сотворить, дабы потом вот так обесценить собственное же творение? Хотя.. мы не были Его целью как таковой. Только средством, которым можно пожертвовать. Запросто. Как же это удобно, когда у тебя нет совести! И нет жалости. Зато целая Вечность под рукой и обширнейшие возможности в придачу: бери да пользуйся! Мне стало казаться даже, Денница относился к своим демонам с большей чуткостью, хотя утверждать наверняка я не мог.
Я судорожно сжал виски руками и осознал, что обладаю не только зрением, но и вполне себе осязаемым телом. Будто стою за ширмой и смотрю знакомую от и до пьесу, в которой ранее играл сам. И неплохо, надо сказать, справлялся с заковыристой ролью. До поры до времени. Озадаченный, я взглянул на собственные ладони – белые, узкие и холодные. Однако внезапно на моей левой руке, там, где у людей обычно начертаны линии жизни, начал проступать некий символ, точнее, набор символов, медленно складывающийся в слова буква за буквой. Изумившись, я, наконец, вслух прочёл фразу на латыни: «Ab igne ignem» (лат. От огня огонь). Я был готов поклясться, что уже слышал её и раньше, но, сколько не пытался вспомнить, как и где – не сумел. Только это гнетущее ощущение. Почти что неподъёмная тяжесть.
Поддавшись вспышке отчаяния, я резко проткнул ладонь с этой треклятой фразой когтями, словно нанося колотую рану неведомому противнику, вандалу, разрисовавшему мою плоть всяким непотребством. Со своей стороны я не ожидал ничего, кроме того, что образовавшаяся брешь мгновенно затянется, не оставив и следа: эфир ведь едва ли подвержен телесным поврежденьям. Но вместо этого я ощутил пронзительную острую боль, как будто со всей силы воткнул себе в руку наточенный кухонный нож. Я был уверен, что это именно боль, пускай не имел ни одного вразумительного шаблона для сравненья. Вскрикнув от неожиданности, я уставился на свои дрожащие пальцы, разведя их в стороны: на серебристых когтях поблёскивала подвижная, похожая на ртуть, субстанция, которая на моих глазах медленно тяжелея и густея, стала окрашиваться в алый цвет. Запахло железом и солью. Кровь, – с каким-то полуживотным ужасом сообразил я. А затем будто из запредельных глубин собственного сознания до меня донёсся леденящий душу смех. И вновь воцарилась пустынная темнота.
Я медленно приходил в себя, возвращаясь будто бы по частям, рваными цугами. Небесный свод, такой же высокий, затянутый белым полупрозрачным тюлем облаков, кажется, сам тихо смеялся шелестящим смехом, от которого насквозь пробирал озноб. И некоторое время я никак не мог понять, кто я и где нахожусь. Только этот проклятый смех и надменное высокое небо. Больше во всей Вселенной не существовало ничего.
Нет, ну каков подлец! Даром что Создатель.
Кто-то, дотрагиваясь до моего лица, что-то возбуждённо говорил, суетливо меняя интонации. Я совершенно не понимал этот варварский язык. Как, в общем-то, и никакой другой язык. Даже сам термин не был знаком мне в тот миг. А в мои широко распахнутые глаза в это самое время обеспокоенно всматривалось довольно-таки странное создание, било меня по щекам и пыталось в каком-то угловатом виде донести некую информацию. Я не противился действиям примитивной формы жизни, понимая, как велико разнообразие этих-то самых форм, и все они заслуживают снисхождения – каждый в текущих условиях всецело оправдан божественной необходимостью. И потребностями выживания.
Через некоторое время мой разум таки прояснился, и я, наконец, узнал Хлою. Когда девушка в очередной раз коснулась моего лица ладонью, я, положив свою руку поверх её запястья, прижал тёплую кисть к своей ледяной щеке и стал слушать.. как бьется сердце человека, пропуская его пульс сквозь себя и словно желая задержать где-то внутри его безвозвратно тающее эхо. Хлоя… какое красивое имя. Кажется, в изначальной своей семантике оно означало «молодой побег». Жизнь, которая всегда возвращается. Жизнь, каждую весну превозмогающая смерть.
Увидев, что я очнулся, Хлоя замерла, не отнимая немеющей руки. Она напряжённо глядела в мои глаза, безучастно отражающие бегущие в вышине облака. Затем приподняв меня от земли, в порыве эмоций она сжала мои плечи в своих объятиях. Я не упорствовал. Я глядел в глубокое до бездонности небо и слушал ритмичные удары сердца, сделавшись послушной тряпичною куклой. Манекеном, безвольно повисшим на тоненьком волоске над Бездной. Такая полупрозрачная ниточка. Паутинка, виящаяся в пустоте.
Пускай моя подопечная изрядно замёрзла, она всё же не отстранилась. Сверкая чуть увлажнившимися глазами, напоминающими голубой халцедон, Хлоя прошептала, что лучше, наверное, нам будет вернуться к Михаилу: каким бы заносчивым упрямцем он не был, может, ему известен способ мне помочь?
Едва ли. Раз уж я сам этого способа не знал. Но я не озвучил своего понимания вслух. А просто поглядел на Хлою. И промолчал. Пусть уж думает, что зыбкий шанс и впрямь существует. Но мне-то отлично была известна безыскусная и простая, как мятый грош, правда. Пустота не лечится снадобьями и зельями, заговорами, мантрами, сурами, молитвами. Лишь заполняется – тем или иным путём. Я медленно поднялся на ноги. В голове фантомным эхом ещё блуждал шуршащий смех.
Мы пересекли детскую площадку, не проронив и звука. Я раздумывал над тем, как всё-таки нестабильны людские эмоции и как, должно быть, тяжело их контролировать – ведь это я уже ощутил на себе. А наблюдая за моей подопечной, лишний раз уверился в этом: вот только что она искренне презирала меня за мой ужасающий поступок и вовсе не собиралась прощать такое-то катастрофическое паденье нравов. Однако внезапно переменила гнев на милость, и вместо холодного равнодушного обращения начала относиться ко мне с заботливым участием, как к больному, которому в связи с неутешительным диагнозом прописан постельный режим и минимум нервных нагрузок. Чуток поразмыслив, я пришёл к заключению, что ей, видно, стало меня.. жаль. Ненароком она вдруг поняла, как хрупка, как ненадёжна опора под моими ногами, и каких неимоверных усилий мне стоит просто-напросто ходить по этой Земле, влача за собой обессилевшие крылья, будто тяжёлые кандалы, приковавшие меня к неизбежности.
В парадной, поднимаясь по лестнице, так как я настоял на том, чтобы непременно идти пешком, мы с моей спутницей остановились на одной из площадок между пролётами. Хлоя решила слегка перевести дух. Я смотрел на грязно-бежевые стены. В жёлтом мерцании лампы они будто бы покрывались подвижными сизыми пятнами, похожими на кровоподтёки или язвы на теле. Окна отсутствовали, и электрический свет являлся единственным источником, озаряющим пространство изнутри меж бетонными блоками. Уйдя в себя, однако, не оформив в сознании ни единого чёткого образа, я рассеянно нацарапал на податливой штукатурке запавшую в душу фразу: «Abigneignem». Хлоя, следя за моими странными действиями и прочтя выведенную почти что каллиграфическим почерком надпись, поинтересовалась, что она значит. Я не ответил. Лишь отстранённо глядя на стену, дописал чуть ниже: «Мёртвые ангелы никогда не спят: они вспоминают забытое имя Бога».
Девушка в свой черёд растерянно и немного нервно смотрела на меня. Постояв некоторое время в отвлечённой задумчивости, надо всем этим я аккуратно начертил причудливую тетраграмму, будто бы выстроив из символов пирамиду, вдумчиво рисуя штрихи и линии, импровизируя и соединяя их между собой как русла сливающихся воедино рек. Свет нервно мигнул. Потом ещё раз. И вновь загорелся ровно.
Вероятно, опасаясь, что я снова впаду в каталептическое состояние, Хлоя развернула меня лицом к себе, схватив за левый локоть. Увидев, что я смотрю сквозь неё, она попыталась возвратить меня в реальность. Сжав с обеих сторон моё лицо ладонями, она чётко и громко произнесла: «Э-эй! Приём!» Я не отзывался. Я наблюдал всё происходящее, как разыгрывающуюся на сцене трагедию. Однако спустя несколько секунд всё-таки взглянул на Хлою, слегка опустив подбородок вниз. Она облегчённо выдохнула. Мутный электрический полумрак окрашивал ярко-синие пряди её волос в бирюзовые тона и придавал лицу землистый цвет, бессовестно состарив её безусловную молодость. Но меня смущало отнюдь не это.
Отступив на пару шагов назад, прижавшись спиной к испещрённой бессмысленными знаками штукатурке, я еле слышно дрожащим голосом прошептал выстраданное понимание, разделяя слова секундными паузами: «Natura.. abhorret.. vacuum» (лат. Природа не терпит пустоты). А затем, скользнув затылком с прильнувшими к нему вплотную волосами, по стене, растаял в танце серых теней, пульсирующих в лучах искусственного света подобно пылевым сгусткам.
Глава 78. Метеор
Дабы не брать очередного греха на душу, я скрылся от людей, будто аскет, удалившийся в пустыню для одиноких молитв, поста, дьявольских искусов и ежедневного созерцания безразличного божьего лика. Хотя касаемо борьбы с пороками и настойчивым зовом плоти святой Антоний из меня вышел бы никудышный.
Три ключа. Кажется, я понял что они такое по существу. Имя Бога. Три его слога. Раз уж наш Создатель-Архангел от собственного имени отказался, то Творец милостиво назвал Ему Своё. Природа не терпит пустоты. Не терпит, вот и всё. Оставалось только сие сокровенное название вспомнить. А что потом?..
«Что потом? – со злорадством уточнил доппельгангер. – Ох, ты всё-таки идиот. Да ладно. Просвещу. Своим умом не дойдёшь ведь». Я спорить не стал. Пусть уж выскажется.
«Смотри, дружочек: чтобы заполучить ключ ты сперва должен в себе развить определённое качество. Ну чтобы этот-то трёхэтажный код от действительности в себя проинтегрировать. Качество, связанное с божественностью. И вполне людское по сути. Люди ведь по образу и подобию, да? Да. А мы им сродни. Тот же шаблон. Только наш дражайший Создатель нас выпотрошил изрядно, оставил тонюсенькую скорлупку, а набивку поменял. Модернизировал, сволочь. Ну, не скажу что прям плохо. Но есть нюанс короче. Ты и сам в курсе. Так во-от». Двойник перевёл дух, будто разговор этот для него подобен восхождению по крутому склону.
«Качество может быть мало ли каким в твоём тяжёлом случае. Клинический идиотизм? Вполне. Я не знаю. У того, другого это было самопожертвование. Он за мальчишку мага голову бы на отсечение отдал, как за родненького». Доппельгангер мрачно хмыкнул. «Но дальше будет ещё интересней: чтобы ключ из твоего нутра вынуть, то, что в тебе это качество породило, у тебя заберут. Видел, как пацану горло вскрыли? Это случилось на самом деле. Но не здесь. А вообще поделом ему. Вот и ты б лучше сам его прикончил, а? Проблемный он».
«Давай не отвлекайся, – оборвал я двойника. – А с тобой что?»
«Со мной что?» – нарочито переспросил доппельгангер, будто не понял. Лжец.
«Что за качество это было? И что у тебя забрали?»
«Не твоего скудного ума дело», – как-то зло огрызнулся он.
«Что за качество?» – настойчиво повторил я.
«Слышь, не наглей, – с холодком бросил собеседник. – А то вообще ничё объяснять не буду».
Я решил больше его не провоцировать. Как бы то ни было, а его осведомлённость поражала. Но и брал за неё он втридорога: мой ресурс. Вероятно, – догадался вдруг я, – вырождение форм в его мире знатно пожрало энергию. Любая метаморфоза затратна. А в конце.. тепловая смерть как итог. Очень уж неприятный и муторный вариант конца света. Как он выжил вообще?..
«А-ха-ха, – угрюмо рассмеялся доппельгангер. – Как выжил? О, такое это было долбаное шоу! Отрыв башки просто! Натурально! Ну.. эти твари.. те, что были когда-то чем-то другим... Сперва они резво и с аппетитом жрали друг друга. Пока было кого. А я жрал их. Голодные игры, блять! В конце концов остались самые отпетые и злобные».
«И ты в их числе», – как бы между прочим уточнил я.
«Ты чего-то борзый сегодня не в меру, – с раздраженьем заметил двойник. – Напрашиваешься на любезности?»
«Извини.. просто.. мне немного не по себе.. после…»
«После того как ты ту девку сожрал? Ой, да подумаешь! Какой ранимый, а! Трагедия, достойная Шекспира, а-ха-ха! Она, конечно, первая, но, знаешь ли, не последняя», – с ехидством прошипел он.
Тут я резко расхотел его слушать: а то опять уболтает.. невесть на что уговорит! Вот уж нет. Ну, я хотя бы полностью отдавал себе отчёт в том, что становлюсь опасным и, прежде всего, для своих близких. Предупреждён, значит, вооружён. Очень бы хотелось в это верить. Сейчас основной моей задачей было отнюдь не лезть куда-то в исподнее мирозданья, а просуществовать как можно дольше на скудном энергетическом запасе, доставшемся мне ценой человеческой жизни, чтобы хоть как-то оправдать эту жертву, о которой мне теперь до конца дней придётся сожалеть. А вот конец-то и не за горами.
…
Тем временем город рыжей искусно вышитой шалью укутала осень. Изумительная пора. Эта пышная, торжественная кода пленяла и завораживала: бродя по инкрустированным янтарём усыпальницам природы в окрестных лесах, я не переставал удивляться подобному чрезмерному, расточительному великолепию. Ведь хватило б и четверти подобной красоты, чтоб упиваться ей до потери памяти, а тут…
Русалки в окрестных прудах готовились к зимовке, изредка выползая на бережок и сонно потягиваясь.
