Я лениво слежу за ними с чувством глубокого, поистине неведомого упоения. Безмолвие нарушает лишь ритмичный шорох, подобный эху прибоя, без устали шлифующего морскую гальку. Потусторонняя зима неотвратимо заполняет мои тающие в снегопаде мысли, и только чья-то ладонь, осторожно касающаяся моего лица, удерживает искру сознания тлеющей. Я кажется, счастлив. Так счастлив! В каких временах и мирах это было? Или.. когда это будет? Сложно было даже вообразить.
Придя в себя, я понял, что, как и прежде, нахожусь ни где-то, но в безмолвном осеннем лесу. Однако мне совсем не хотелось покидать чертогов дивного видения. Невзирая на все мои пожелания, покинутая реальность рьяно тянула меня к себе, так, словно я был нужен ей куда больше, нежели она мне. В итоге, не в силах долее удерживать волшебный мираж, я смирился. Шум моря стих. От кружевных хлопьев остались лишь призрачные фантомы, парящие перед моим взором и постепенно блекнущие в янтарных бликах последних осенних листьев.
Именно с того запоминающегося момента я стал вожделенно мечтать о зиме. А, раз уж у меня были мечты, следовательно, и сам я.. был.
..Опомнившись окончательно, я осмотрелся и натолкнулся взором на остов приютившего меня в своей гостеприимной тени старого дуба: изрядно обгоревшее массивное дерево было беспомощно повалено на бок, высоко над землёю вздымая могучие корни. Крона сильно обуглилась и представляла собой чёрное пепелище. Ствол же делался хрупким, точно пустой кокон. Я лежал весь перепачканный сажей и засыпанный золой, как неудачно сожжённый на погребальном костре мертвец. Отплёвываясь от набившегося в рот пепла, я медленно приподнялся на локтях. Над моей головой прозрачной вуалью раскинулось ясное голубое небо.
Вдумчиво оценив своё состояние, я с удивлением обнаружил, что оно вполне себе удовлетворительное. Жить можно. Хотя вот только что моя многострадальная сущность, изъязвленная множеством прорех, буквально разваливаясь на части. Вот это да, вот это новость.
«Не благодари, – хрипло проговорил двойник, так, будто страдает от жесточайшего похмелья и у него пересохло во рту. – Хотя от такого безмозглого дурня я благодарности-то и не жду».
«Так это ты сделал?!»
Я был потрясён. Просто ошарашен.
«Как.. почему.. почему сейчас? Почему не тогда?!»
Меня душили вопросы, навалившись своим гомонящим множеством.
«Это.. прыть поубавь… – всё так же измождённо отозвался доппельгангер. – Чуть не сдох из-за тебя, ей богу! Почему.. почему.. Потому, блять!»
Я попытался взять себя в руки. И с деланым спокойствием произнёс: «Ну.. ты хотя бы можешь ответить.. что это было?»
«Резервное питание, – с издёвкой бросил он. – Пока до ручки не дойдёшь.. фиг врубишь. И в принципе лучше этого не делать: можно на хрен.. перегореть. Будешь должен, короче».
Я не стал спорить и мучать его дальнейшими расспросами. А ведь он совершил настоящее чудо, вытащив меня за шкирку из такой-то патовой ситуации.
Почувствовав себя куда лучше и наспех приведя в порядок свой внешний вид, я тотчас же захотел вернуться в город. Я.. соскучился. По ним. Как-то глупо. Как-то.. по-людски. Я желал, я мечтал и я чувствовал. И это я! Ни коим образом не предназначенный ни для чего из вышеперечисленного! Честно признаться, у меня самого больше не было никакой уверенности в том, можно ли вообще называть мной новое эволюционирующее создание, больше напоминавшее какой-то жутковатый гибрид непойми чего с чем. Спонтанный и непредсказуемый.
Да, мне до нестерпимого захотелось повидать своих подопечных, уверившись в их благополучии, так как при мысли об этих двоих на душе отчего-то становилось тягостно и тревожно. Увы, чутьё редко когда меня подводило. Лишних сил же на руках не имелось. А возможности ограничились узким спектром ежеминутных надобностей. Потому узнать напрямую, что именно не так, я был не в состоянии: с обработкой поступающих данных справлялся я через раз – мой бедный разум, до отказа забитый паразитными алгоритмами, пред информационными массивами такого объёма нынче пасовал самым жалким образом. И мне было стыдно за нас обоих. Так что разбирать хроники Акаши, как я понял, в обозримом будущем мне не придётся. Разве что ловить в эфире случайные всплески.
Местом номер один, где с наибольшей вероятностью можно было найти Мигеля и Хлою, была их квартира. Туда, не мешкая, я и отправился, скользнув бесплотным порывом ветра через ветвистую сеть коридоров-порталов до пункта назначения, чтобы сэкономить на перемещении если не энергию, так бесценное время. Правда, я не знал, стоило ли так спешить, но всё же не собирался многими днями преодолевать километры облетелого леса, предаваясь изнуряющим тревогам.
В комнате, где молодой маг оттачивал своё мастерство обращения с потусторонним, больше не пахло миртом, скорее, обойным клеем и краской. Книжные шкафы, ранее заполненные старинными фолиантами, сиротливо пустовали, полуразобранные и затянутые полиэтиленовой плёнкой. Стола, испещрённого резьбой моих когтей, на привычном месте не было. И всё вокруг доходчиво свидетельствовало о том, что в помещении идёт ремонт. Но, что более всего насторожило меня – я не ощутил знакомой энергетики, только чей-то чужой фон вносил новое звучание, диссонирующее с памятью стен, ещё хранящих оттиски дверей, распахнутых в иные миры.
Непривычные частоты, словно резкий запах нашатыря, мигом ударили мне в нос. Повторно окинув грустную панораму глазами, я заметил старую тумбу. Она зябко притулилась в углу. Этот предмет прежней меблировки излучал очень сильные, знакомые вибрации. Медленно подойдя к тумбочке, я выдвинул верхний ящик и, поддавшись наитию, начал бесцеремонно шарить рукой в бумагах. В основном там лежали старые черновики, какие-то упражнения по латыни, рукописные наброски лекций, словом, то, что люди зовут хламом. Но, несомненно, чувствовал я и что-то ещё, а потому не прерывал своего угрюмого сосредоточенного копошения в макулатуре.
В глубине ящика, за толстой стопкой листов, я обнаружил аккуратно свёрнутый в трубочку и бережно перетянутый посередине шнурком прямоугольный кусок пергамента. Достав его и осторожно развязав нить, я неторопливо развернул свиток, чувствуя нарастающую тревогу. Не знаю, почему, но увиденное заставило что-то, живущее на самом дне моего существа, встрепенуться.
..Это был незамысловатый рисунок чёрной тушью. Предельно лаконичный, даже минималистичный. Память. Будь я автором, то назвал бы набросок именно так. И уходила эта самая память острым веретеном в тело времени так глубоко, что по моей коже побежал озноб.
На жёлтом, словно выцветшем листе изображён был мой портрет. Три четверти. Лицо, прочерченное тонкими воздушными линиями, улыбалось египетским сфинксом: неуловимо, загадочно, будто я собираюсь испытывать очередного искателя хитроумной головоломкой, подготовленной на досуге специально для этих целей. Признаться, едва ли я так умел на деле. Улыбаться и испытывать.
Несколько секунд я зачарованно глядел в глаза собственного изображения, смотрясь в лист бумаги как в зеркало. Нет, дело было не в моём лице как таковом, не в его тонких чертах, а в пробелах и лакунах пустого пергамента, из которых, по большому счёту и состояла картина – штрихов ведь было значительно меньше зияющих пустот, нетронутых тушью. В недосказанности холста тихонечко притаился секрет. Мне почудилось даже, будто бы это сам рисунок так состарил бумагу: столько фантомных воспоминаний ненароком оказалось заперто в нём. Удивительно, что лист вообще не осыпался прахом меж моих пальцев. Только.. воспоминая эти, как ни странно, связаны были и не со мной вовсе, невзирая на очевидное портретное сходство.
Я аккуратно свернул рисунок, перетянув шнурком на прежнем месте и держа его в руке, вышел из комнаты, чтоб, в конце-то концов, осмотреть квартиру целиком.
Заглянув в спальню напротив, я отметил, что она полностью переделана: обои, мебель и даже светильники были заменены по неведомой надобности. Казалось, новый хозяин жилья всенепременно желал оставить свой след в интерьерах, и во имя этого затеял массовые репрессии прежней меблировки и отделки. Похожая история приключилась с прихожей и кухней. А проходя мимо ванной комнаты, я уловил тихий плеск воды вкупе с ощутимым флёром чужого запаха.
«Нету их здеся…» – сердито и вместе с тем грустно донеслось из вентиляции.
Я поднял глаза наверх.
«Сеня.. ты..?»
«Уехали», – буркнул домовой скупо.
«Куда?..»
«Хто их знает? Не отчитывалися», – всё так же кратко ответствовал хатник. Он был явно разобижен и огорчён.
«А ты почему остался?» – с наивной непосредственностью поинтересовался я.
Сначала из воздуховода не доносилось ни звука, потом нервное копошенье и недовольные воздыханья. И, наконец, собеседник нехотя отозвался: «А куды я денуся, растудыть тебя? От хозяйки? Без меня чай опять.. устроють тут безобразие».
Мне стало ужасно неловко. И я промолчал.
Тихонько отворив незапертую дверь ванной, я вошёл внутрь, с запозданием подумав, что следовало хотя бы постучать.
Сквозь запотевшие створки душа размытым контуром проступал женский силуэт. Нежась под струями горячей воды, девушка что-то неразборчиво напевала, очевидно, не рассчитывая сорвать овации благодарных слушателей, но сугубо собственного удовольствия ради. Я нынче не в силах был прочесть её мыслей на расстоянии. Придётся импровизировать. Как же я злился на собственную беспомощность, злился на то, что я теперь – кто-то другой, зависимый от множества обстоятельств и скованный сотней ограничений. Однако винить в приключившемся несчастье мне было некого: надзирателем, тюремщиком и заключённым являлся я сам, один во всех лицах – оттого волны негодования, махнув гребнями до небес, вновь возвращались ко мне, рассыпаясь бурлящею пеной.
Зажав подмышкой пергамент с рисунком, я, немного подумав, распахнул дверцы душевой кабины, напрямик поинтересовавшись у вдохновенно поющей что-то невразумительное барышни: «Где они?» Даже не поздоровался. Грубиян.
Девушка с разметавшимися по спине мокрыми волосами стремительно обернулась и завизжала так пронзительно, что заложило уши. Я поморщился. Несостоявшаяся певица в свой черёд отшатнулась прочь, поскользнувшись на мокром акриле, и потеряла равновесие. После чего, совершив пару резких вывертов, ударилась головой о кафельную стенку, рухнув без чувств.
Растерянно озирая картину происшествия, немного поразмыслив, я выволок замершее в неестественной позе ватное тело из душа за ноги и, набросив на обнажённую человеческую кожу первое подвернувшееся полотенце, присел на корточки рядом. Живая. Ничего. Опамятуется. Я сосредоточенно сжал руками виски девушки, тактильным путём попытавшись считать данные. После пары неудачных попыток и раздосадованных ударов кулаком в пол, глупых и импульсивных, мне всё-таки удалось добиться желаемого результата. Ситуация начала постепенно проясняться.
Новая хозяйка квартиры оказалась любовницей отца Михаила, одной из. Ну, любил человек коллекционировать красивых женщин. Будто это предметы обихода. Как искусно выполненные полотна мастеров или.. скорее, дорогие вина. Надо сказать, его пассию текущее положение дел в общем и целом устраивало. Кавалер на подарки не скупился. Вот и квартирку для житья-бытья предоставил, стоило ей пожаловаться на невыносимость условий в университетском общежитии. А тут райончик вроде бы ничего. Жизнь кипит. Новой хозяйке вон даже разрешили провести небольшой косметический ремонт, потому как «что-то тут мрачновато, фу». К тому же на учёбе у эдакой-то вертихвостки имелся ухажёр. Пускай беден, как церковная мышь, зато молод и хорош.
Господи, зачем мне вот это вот всё?! Не интересно ни разу! Что у неё ещё в голове? Не много, я посмотрю.
Так, а что там было про отца Мигеля? Решил пожить какое-то время тут, покинув столицу? Бизнес, говорите, расширяет? Ну-ну.
Будучи человеком, привыкшим не отказывать себе ни в чём, мужчина быстро обзавелся молоденькой зазнобой, хотя его законная супруга была не многим старше. Почти ровесницей Михаила. Да уж. Седина в бороду. А дальше как по писаному.
Я разочарованно воздел глаза к потолку. Все это любовное крючкотворство меня не слишком-то занимало, и в данный момент я был явно не в том настроении, чтоб увлечённо вникать в подробности чьей-то личной жизни. История, извлечённая из головы юной пассии моими пронырливыми, пускай и порядком закосневшими пальцами, напоминала, скорее, дешёвый бульварный роман, этакую прозу жизни, которую, позевывая от скуки, читают в метро, лениво перелистывая просаленные страницы. Честно сказать, это слегка шокировало и ужасало: прожить бесценные мгновенья как в грязной пошлой книжке, тормоша подвыцветшие прослюнявленные листы неуклюжими пальцами день ото дня... Я брезгливо дёрнул плечами и на миг разжал тиски своих ладоней, но, взяв себя в руки, чуть погодя продолжил дознание.
..Естественно, девушка надеялась на то, что её кавалер рано или поздно разведётся с законной супругой, на что нередко рассчитывают все дамы второго плана без исключения, и ей в обладание всечасно достанется солидный обеспеченный мужчина. Ну, а пока оплаченный быт и все его прелести с лихвой окупали подобные мелочи в виде наличия жены. Однако про сына, и почему отец так обошёлся со своим отпрыском, она не знала ровным счётом ничего. Даже о самом существовании Михаила в принципе. Я потряс головой, разгоняя неприятные наважденья чужого ума, с похабным улюлюканьем проносящиеся сквозь меня толпами призраков.
Ну, хотя бы выяснил, где найти нерадивого папашу, – после одиозной ретроспективы, приободрил себя я. И следующий визит решил нанести непосредственно самому виновнику всей этой катавасии, намереваясь расспросить его лично. Но сперва припрячу-ка я портрет в надёжном местечке, чтоб на досуге изучить его в полной мере: это вам не бездарная беллетристика человеческой обыденности, а почти что древний свиток из гробницы фараона, не меньше!
их
Знакомый аж до приятной горечи у нёба город был усыпан мокрыми буро-жёлтыми листьями. Кажется, я даже скучал по его шумным центральным улицам, изношенному асфальту, бетонным коробкам домов, и беспокойным жителям, которые, угрюмо кутаясь в тёплые пальто, по-прежнему куда-то спешили: возможно, поскорей прожить эту жизнь и начать следующую, уповая-таки рано или поздно вытащить счастливый жребий. Мутное седое небо над их головами, нахмурившись, роняло на продрогший мир тяжёлые слёзы, тихо оплакивая блёкнущую золотую пору, в который уж раз на долгом веку уходящую в нагое ветреное предзимье.
Я брёл по отсыревшим неуютным проспектам, бегло скользя в отраженьях стёкол торопливых машин и витрин, набитых фальшивыми мечтами. Меня всерьёз занимали мысли о судьбе Мигеля и Хлои. Где они сейчас, как они, такие уязвимые, хрупкие существа в этом зябнущем, суетном мире? Прилипчивые вопросы не давали продыху, наполняя всё моё существо чем-то новым, неизведанным и непривычным: я никогда ни о ком так не заботился, никогда с таким-то отеческим трепетом не волновался о чьей-либо участи. Зачем мне всё это сейчас? Почему стало вдруг важным? Холодное спокойствие беззвёздных просторов, моя священная внутренняя тишина вероломно меня покинули, растворившись в мимолётных вспышках неясных эмоций.
Придя в себя, я понял, что, как и прежде, нахожусь ни где-то, но в безмолвном осеннем лесу. Однако мне совсем не хотелось покидать чертогов дивного видения. Невзирая на все мои пожелания, покинутая реальность рьяно тянула меня к себе, так, словно я был нужен ей куда больше, нежели она мне. В итоге, не в силах долее удерживать волшебный мираж, я смирился. Шум моря стих. От кружевных хлопьев остались лишь призрачные фантомы, парящие перед моим взором и постепенно блекнущие в янтарных бликах последних осенних листьев.
Именно с того запоминающегося момента я стал вожделенно мечтать о зиме. А, раз уж у меня были мечты, следовательно, и сам я.. был.
Глава 82. Ремонт
..Опомнившись окончательно, я осмотрелся и натолкнулся взором на остов приютившего меня в своей гостеприимной тени старого дуба: изрядно обгоревшее массивное дерево было беспомощно повалено на бок, высоко над землёю вздымая могучие корни. Крона сильно обуглилась и представляла собой чёрное пепелище. Ствол же делался хрупким, точно пустой кокон. Я лежал весь перепачканный сажей и засыпанный золой, как неудачно сожжённый на погребальном костре мертвец. Отплёвываясь от набившегося в рот пепла, я медленно приподнялся на локтях. Над моей головой прозрачной вуалью раскинулось ясное голубое небо.
Вдумчиво оценив своё состояние, я с удивлением обнаружил, что оно вполне себе удовлетворительное. Жить можно. Хотя вот только что моя многострадальная сущность, изъязвленная множеством прорех, буквально разваливаясь на части. Вот это да, вот это новость.
«Не благодари, – хрипло проговорил двойник, так, будто страдает от жесточайшего похмелья и у него пересохло во рту. – Хотя от такого безмозглого дурня я благодарности-то и не жду».
«Так это ты сделал?!»
Я был потрясён. Просто ошарашен.
«Как.. почему.. почему сейчас? Почему не тогда?!»
Меня душили вопросы, навалившись своим гомонящим множеством.
«Это.. прыть поубавь… – всё так же измождённо отозвался доппельгангер. – Чуть не сдох из-за тебя, ей богу! Почему.. почему.. Потому, блять!»
Я попытался взять себя в руки. И с деланым спокойствием произнёс: «Ну.. ты хотя бы можешь ответить.. что это было?»
«Резервное питание, – с издёвкой бросил он. – Пока до ручки не дойдёшь.. фиг врубишь. И в принципе лучше этого не делать: можно на хрен.. перегореть. Будешь должен, короче».
Я не стал спорить и мучать его дальнейшими расспросами. А ведь он совершил настоящее чудо, вытащив меня за шкирку из такой-то патовой ситуации.
Почувствовав себя куда лучше и наспех приведя в порядок свой внешний вид, я тотчас же захотел вернуться в город. Я.. соскучился. По ним. Как-то глупо. Как-то.. по-людски. Я желал, я мечтал и я чувствовал. И это я! Ни коим образом не предназначенный ни для чего из вышеперечисленного! Честно признаться, у меня самого больше не было никакой уверенности в том, можно ли вообще называть мной новое эволюционирующее создание, больше напоминавшее какой-то жутковатый гибрид непойми чего с чем. Спонтанный и непредсказуемый.
Да, мне до нестерпимого захотелось повидать своих подопечных, уверившись в их благополучии, так как при мысли об этих двоих на душе отчего-то становилось тягостно и тревожно. Увы, чутьё редко когда меня подводило. Лишних сил же на руках не имелось. А возможности ограничились узким спектром ежеминутных надобностей. Потому узнать напрямую, что именно не так, я был не в состоянии: с обработкой поступающих данных справлялся я через раз – мой бедный разум, до отказа забитый паразитными алгоритмами, пред информационными массивами такого объёма нынче пасовал самым жалким образом. И мне было стыдно за нас обоих. Так что разбирать хроники Акаши, как я понял, в обозримом будущем мне не придётся. Разве что ловить в эфире случайные всплески.
Местом номер один, где с наибольшей вероятностью можно было найти Мигеля и Хлою, была их квартира. Туда, не мешкая, я и отправился, скользнув бесплотным порывом ветра через ветвистую сеть коридоров-порталов до пункта назначения, чтобы сэкономить на перемещении если не энергию, так бесценное время. Правда, я не знал, стоило ли так спешить, но всё же не собирался многими днями преодолевать километры облетелого леса, предаваясь изнуряющим тревогам.
В комнате, где молодой маг оттачивал своё мастерство обращения с потусторонним, больше не пахло миртом, скорее, обойным клеем и краской. Книжные шкафы, ранее заполненные старинными фолиантами, сиротливо пустовали, полуразобранные и затянутые полиэтиленовой плёнкой. Стола, испещрённого резьбой моих когтей, на привычном месте не было. И всё вокруг доходчиво свидетельствовало о том, что в помещении идёт ремонт. Но, что более всего насторожило меня – я не ощутил знакомой энергетики, только чей-то чужой фон вносил новое звучание, диссонирующее с памятью стен, ещё хранящих оттиски дверей, распахнутых в иные миры.
Непривычные частоты, словно резкий запах нашатыря, мигом ударили мне в нос. Повторно окинув грустную панораму глазами, я заметил старую тумбу. Она зябко притулилась в углу. Этот предмет прежней меблировки излучал очень сильные, знакомые вибрации. Медленно подойдя к тумбочке, я выдвинул верхний ящик и, поддавшись наитию, начал бесцеремонно шарить рукой в бумагах. В основном там лежали старые черновики, какие-то упражнения по латыни, рукописные наброски лекций, словом, то, что люди зовут хламом. Но, несомненно, чувствовал я и что-то ещё, а потому не прерывал своего угрюмого сосредоточенного копошения в макулатуре.
В глубине ящика, за толстой стопкой листов, я обнаружил аккуратно свёрнутый в трубочку и бережно перетянутый посередине шнурком прямоугольный кусок пергамента. Достав его и осторожно развязав нить, я неторопливо развернул свиток, чувствуя нарастающую тревогу. Не знаю, почему, но увиденное заставило что-то, живущее на самом дне моего существа, встрепенуться.
..Это был незамысловатый рисунок чёрной тушью. Предельно лаконичный, даже минималистичный. Память. Будь я автором, то назвал бы набросок именно так. И уходила эта самая память острым веретеном в тело времени так глубоко, что по моей коже побежал озноб.
На жёлтом, словно выцветшем листе изображён был мой портрет. Три четверти. Лицо, прочерченное тонкими воздушными линиями, улыбалось египетским сфинксом: неуловимо, загадочно, будто я собираюсь испытывать очередного искателя хитроумной головоломкой, подготовленной на досуге специально для этих целей. Признаться, едва ли я так умел на деле. Улыбаться и испытывать.
Несколько секунд я зачарованно глядел в глаза собственного изображения, смотрясь в лист бумаги как в зеркало. Нет, дело было не в моём лице как таковом, не в его тонких чертах, а в пробелах и лакунах пустого пергамента, из которых, по большому счёту и состояла картина – штрихов ведь было значительно меньше зияющих пустот, нетронутых тушью. В недосказанности холста тихонечко притаился секрет. Мне почудилось даже, будто бы это сам рисунок так состарил бумагу: столько фантомных воспоминаний ненароком оказалось заперто в нём. Удивительно, что лист вообще не осыпался прахом меж моих пальцев. Только.. воспоминая эти, как ни странно, связаны были и не со мной вовсе, невзирая на очевидное портретное сходство.
Я аккуратно свернул рисунок, перетянув шнурком на прежнем месте и держа его в руке, вышел из комнаты, чтоб, в конце-то концов, осмотреть квартиру целиком.
Заглянув в спальню напротив, я отметил, что она полностью переделана: обои, мебель и даже светильники были заменены по неведомой надобности. Казалось, новый хозяин жилья всенепременно желал оставить свой след в интерьерах, и во имя этого затеял массовые репрессии прежней меблировки и отделки. Похожая история приключилась с прихожей и кухней. А проходя мимо ванной комнаты, я уловил тихий плеск воды вкупе с ощутимым флёром чужого запаха.
«Нету их здеся…» – сердито и вместе с тем грустно донеслось из вентиляции.
Я поднял глаза наверх.
«Сеня.. ты..?»
«Уехали», – буркнул домовой скупо.
«Куда?..»
«Хто их знает? Не отчитывалися», – всё так же кратко ответствовал хатник. Он был явно разобижен и огорчён.
«А ты почему остался?» – с наивной непосредственностью поинтересовался я.
Сначала из воздуховода не доносилось ни звука, потом нервное копошенье и недовольные воздыханья. И, наконец, собеседник нехотя отозвался: «А куды я денуся, растудыть тебя? От хозяйки? Без меня чай опять.. устроють тут безобразие».
Мне стало ужасно неловко. И я промолчал.
Тихонько отворив незапертую дверь ванной, я вошёл внутрь, с запозданием подумав, что следовало хотя бы постучать.
Сквозь запотевшие створки душа размытым контуром проступал женский силуэт. Нежась под струями горячей воды, девушка что-то неразборчиво напевала, очевидно, не рассчитывая сорвать овации благодарных слушателей, но сугубо собственного удовольствия ради. Я нынче не в силах был прочесть её мыслей на расстоянии. Придётся импровизировать. Как же я злился на собственную беспомощность, злился на то, что я теперь – кто-то другой, зависимый от множества обстоятельств и скованный сотней ограничений. Однако винить в приключившемся несчастье мне было некого: надзирателем, тюремщиком и заключённым являлся я сам, один во всех лицах – оттого волны негодования, махнув гребнями до небес, вновь возвращались ко мне, рассыпаясь бурлящею пеной.
Зажав подмышкой пергамент с рисунком, я, немного подумав, распахнул дверцы душевой кабины, напрямик поинтересовавшись у вдохновенно поющей что-то невразумительное барышни: «Где они?» Даже не поздоровался. Грубиян.
Девушка с разметавшимися по спине мокрыми волосами стремительно обернулась и завизжала так пронзительно, что заложило уши. Я поморщился. Несостоявшаяся певица в свой черёд отшатнулась прочь, поскользнувшись на мокром акриле, и потеряла равновесие. После чего, совершив пару резких вывертов, ударилась головой о кафельную стенку, рухнув без чувств.
Растерянно озирая картину происшествия, немного поразмыслив, я выволок замершее в неестественной позе ватное тело из душа за ноги и, набросив на обнажённую человеческую кожу первое подвернувшееся полотенце, присел на корточки рядом. Живая. Ничего. Опамятуется. Я сосредоточенно сжал руками виски девушки, тактильным путём попытавшись считать данные. После пары неудачных попыток и раздосадованных ударов кулаком в пол, глупых и импульсивных, мне всё-таки удалось добиться желаемого результата. Ситуация начала постепенно проясняться.
Новая хозяйка квартиры оказалась любовницей отца Михаила, одной из. Ну, любил человек коллекционировать красивых женщин. Будто это предметы обихода. Как искусно выполненные полотна мастеров или.. скорее, дорогие вина. Надо сказать, его пассию текущее положение дел в общем и целом устраивало. Кавалер на подарки не скупился. Вот и квартирку для житья-бытья предоставил, стоило ей пожаловаться на невыносимость условий в университетском общежитии. А тут райончик вроде бы ничего. Жизнь кипит. Новой хозяйке вон даже разрешили провести небольшой косметический ремонт, потому как «что-то тут мрачновато, фу». К тому же на учёбе у эдакой-то вертихвостки имелся ухажёр. Пускай беден, как церковная мышь, зато молод и хорош.
Господи, зачем мне вот это вот всё?! Не интересно ни разу! Что у неё ещё в голове? Не много, я посмотрю.
Так, а что там было про отца Мигеля? Решил пожить какое-то время тут, покинув столицу? Бизнес, говорите, расширяет? Ну-ну.
Будучи человеком, привыкшим не отказывать себе ни в чём, мужчина быстро обзавелся молоденькой зазнобой, хотя его законная супруга была не многим старше. Почти ровесницей Михаила. Да уж. Седина в бороду. А дальше как по писаному.
Я разочарованно воздел глаза к потолку. Все это любовное крючкотворство меня не слишком-то занимало, и в данный момент я был явно не в том настроении, чтоб увлечённо вникать в подробности чьей-то личной жизни. История, извлечённая из головы юной пассии моими пронырливыми, пускай и порядком закосневшими пальцами, напоминала, скорее, дешёвый бульварный роман, этакую прозу жизни, которую, позевывая от скуки, читают в метро, лениво перелистывая просаленные страницы. Честно сказать, это слегка шокировало и ужасало: прожить бесценные мгновенья как в грязной пошлой книжке, тормоша подвыцветшие прослюнявленные листы неуклюжими пальцами день ото дня... Я брезгливо дёрнул плечами и на миг разжал тиски своих ладоней, но, взяв себя в руки, чуть погодя продолжил дознание.
..Естественно, девушка надеялась на то, что её кавалер рано или поздно разведётся с законной супругой, на что нередко рассчитывают все дамы второго плана без исключения, и ей в обладание всечасно достанется солидный обеспеченный мужчина. Ну, а пока оплаченный быт и все его прелести с лихвой окупали подобные мелочи в виде наличия жены. Однако про сына, и почему отец так обошёлся со своим отпрыском, она не знала ровным счётом ничего. Даже о самом существовании Михаила в принципе. Я потряс головой, разгоняя неприятные наважденья чужого ума, с похабным улюлюканьем проносящиеся сквозь меня толпами призраков.
Ну, хотя бы выяснил, где найти нерадивого папашу, – после одиозной ретроспективы, приободрил себя я. И следующий визит решил нанести непосредственно самому виновнику всей этой катавасии, намереваясь расспросить его лично. Но сперва припрячу-ка я портрет в надёжном местечке, чтоб на досуге изучить его в полной мере: это вам не бездарная беллетристика человеческой обыденности, а почти что древний свиток из гробницы фараона, не меньше!
Глава 83. Тяжелое детство
их
Знакомый аж до приятной горечи у нёба город был усыпан мокрыми буро-жёлтыми листьями. Кажется, я даже скучал по его шумным центральным улицам, изношенному асфальту, бетонным коробкам домов, и беспокойным жителям, которые, угрюмо кутаясь в тёплые пальто, по-прежнему куда-то спешили: возможно, поскорей прожить эту жизнь и начать следующую, уповая-таки рано или поздно вытащить счастливый жребий. Мутное седое небо над их головами, нахмурившись, роняло на продрогший мир тяжёлые слёзы, тихо оплакивая блёкнущую золотую пору, в который уж раз на долгом веку уходящую в нагое ветреное предзимье.
Я брёл по отсыревшим неуютным проспектам, бегло скользя в отраженьях стёкол торопливых машин и витрин, набитых фальшивыми мечтами. Меня всерьёз занимали мысли о судьбе Мигеля и Хлои. Где они сейчас, как они, такие уязвимые, хрупкие существа в этом зябнущем, суетном мире? Прилипчивые вопросы не давали продыху, наполняя всё моё существо чем-то новым, неизведанным и непривычным: я никогда ни о ком так не заботился, никогда с таким-то отеческим трепетом не волновался о чьей-либо участи. Зачем мне всё это сейчас? Почему стало вдруг важным? Холодное спокойствие беззвёздных просторов, моя священная внутренняя тишина вероломно меня покинули, растворившись в мимолётных вспышках неясных эмоций.
