В общем, он открыл своему отцу возможность откупиться. Грамотно, а не абы как. Пришлось скрепя сердце расстаться почти по всем нажитым за годы безбедного существования капиталом. Попрощаться с молоденькой женой. И одной из стоп. А я даже и не придал значения.. – только сейчас приценился я к некоторой странности в походке мужчины. Протез! Ну, надо сказать, это ерунда. Хорошо, что хоть кто-то придирчиво вчитывается в мелкий шрифт инфернального документооборота.
На радости такой, что жизнь его продолжается, Алексей Константинович из оставшихся сбережений приобрёл в новостройке квартиру. И вручил ключи от неё своему сыну. Михаил возражать не стал: долг платежом красен. Ну и разошлись, как в море корабли. До сих пор. За последовавшие за тем года Алексей Константинович, более не торгуясь с нечистью, а сугубо на серых схемах вновь как-никак возродил свой бизнес. И в который уж раз женился. Вроде, дела шли, да тут замаячили на горизонте большие деньги. Пара-тройка важных, но рискованных сделок. Припомнив, как эффектно в прошлый раз его сын ему пособил, и уже подзабыв, каково это, остаться без ноги, когда тебе пилят кость на живую, Алексей решил повторно навестить отпрыска. В третий раз за всё время. Свидетелем этой встречи я и сделался волей случая. Жадность до добра не доводит.
Ну, как можно было сообразить, Мигель отцу отказал: он уважал свои способности, уважал мир, рождающий магию и все её проявления. Его отец же нимало в том не смыслил. И, обозлившись на несговорчивого отпрыска, потребовал, чтобы тот убирался из его квартиры. Быстро же он забыл всё хорошее, что для него сделал его сын.
Дважды грозить не пришлось: собрав всю свою внушительную коллекцию артефактов и книг, откормленного чертёнка, пятнистую кошку и несостоявшуюся «русалку», Михаил уехал. В неизвестном направлении.
Вот что интересно, если отец не слишком-то баловал отпрыска материально, да и заработок самого молодого человека был невелик, – внезапно сопоставил я, – как же в таком случае Михаилу удалось собрать весь этот музей на дому? Что-то тут явно в моих финансовых подсчётах не сходилось. Но распутывать клубок небьющейся бухгалтерии сейчас не входило в перечень основных задач.
Алексей Константинович же, будучи человеком цепким и рачительным, нечаянной оказии не упустил: к тому же новенькая пассия его и вправду была обворожительна. Так отчего бы её не впечатлить, без лишних трат? Всё одно жилье простаивает. Ну просто законы шариата какие-то. Сумел обеспечить – владей и не кайся.
Я задумался. Вероятно, мои подопечные сняли где-то жильё, так как комнату в коммуналке, доставшуюся от матери, Мигель давно продал, – рассудил я, ища зацепку. – Хотя за цену той облупленной комнатушки вот разве что один из гримуаров и окупишь. Не более. Ну да это ладно, это не сейчас. Где же мне их искать теперь? Где?! Не нащупав ни одного наводящего эпизода в памяти корыстолюбивого и развратного мужчины, раздосадованный, я опустил руки, безразличным тоном бросив напоследок: «Отец из тебя вышел отвратительный: даже я справился б лучше». Мне тогда показалось, что ничего более оскорбительного и придумать нельзя.
После чего, с непринуждённой лёгкостью и звериной грацией, как самая настоящая ящерица, я взобрался по вертикальной стене здания до карнизного свеса, а оттуда перемахнул на крышу соседнего строения, находящегося метрах в десяти от бизнес-центра, чтоб не тратить силы на портал без лишней надобности. Алексей Константинович окончательно потерял дар речи и тихонько опустился на асфальт, провожая меня стеклянным взглядом. Такой была моя маленькая месть за испоганенное детство и юношество моего ученика.
Глава 84. Являющийся дважды
Я никак не мог разыскать моих подопечных, хотя очень и очень старался. Уже не ангел Его, но ещё не человек. Нелепый, точно двоякодышащая рыба, которая неуклюже, но непреклонно ползёт на сушу. А в итоге… Ни там, ни тут. При таком-то внутреннем раздрае настроиться на нужную волну оказалось невероятно сложно, но я не оставлял безнадёжных попыток. Порой, в очередной раз сбиваясь, я виделся себе Сизифом, который упрямо катил в гору неподъёмный камень за неведомой надобностью, и с неизменной тоской наблюдал раз от раза, как этот вот злокозненный булыжник, громыхая по ухабам, скатывался вниз. А, помнится, раньше.. я без особых усилий мог найти кого угодно и где угодно, особенно таких необычных людей, ныне без следа канувших в каменном зеве мегаполиса. Да, настали мои худшие времена. Хотя я-то искренне полагал, что они позади и хуже того, что уже приключилось, со мной не произойдёт.
«Преданный, ты смотри, прямо как шавка дворовая: тебя под ребро сапогом, а ты опять ползёшь на брюхе всё туда же», – с какой-то озлобленностью заметил мне однажды двойник, видно, намекая на тот случай.. с печатью. Я задумчиво поглядел на свою ладонь. Та отметина на руке, про которую я и думать забыл.. после моего чудесного воскресенья она полностью деактивировалась: тонкие швы заклятий разошлись, ниточки ворожбы истлели. Ничего теперь нас с Мигелем не связывало даже опосредованно.
«Ты вот весь извёлся. А он-то тебя не ищет, ну, сам посуди, – вновь принялся наседать доппельгангер. – За ключом он, видите ли, смотался бочком по изнанке, как ты его научил. Понял, не будь дурак, что всё не то и не там, и вот. Нафиг ты не сдался ему больше! Да и тогда.. поди просто новые способности испытывал, а не о тебе, придурочном, пёкся. Ты так.. под руку подвернулся, проверить на том, кого не жалко, как де новенькая ворожба сработает. Простофиля ты доверчивый! Собака Павлова, блин!»
Я призадумался. А откуда Михаил вообще про ключи Господни узнал? До чего очевидный вопрос, который я, однако, не сообразил задать ни себе, ни ему. В наших пространных беседах этой темы я избегал, петляя вокруг да около со своими россказнями. Да и вообще на каждом шагу о таком ведь не вещают. Демоны донесли?.. Вот уж ни мало не в их интересах, хотя.. это как ещё спросить. Ну, если повезёт, мне доведётся всё вызнать у Михаила лично. Хоть бы он не вздумал искать остальные! Вот на кой они ему, а? Мир по винтикам разбирать он не собирался, это уж точно.
Бродя по мокрому серому городу, подуставшему после долгого рабочего дня, я вглядывался в загорающиеся сквозь осеннюю хмарь огоньки окон, и в тайне надеялся, что какая-нибудь случайность перстом Судьбы укажет мне хотя бы примерное, сугубо приблизительное направление поиска. Но всё без толку. Я места себе не находил. Двойник в свой черёд лишь пренебрежительно фыркал и порой бросался колкостями. Моё разыгравшееся воображение тем временем без устали рисовало унылые картины чужого прошлого: маленького мальчика, одного в огромном враждебном мире. Таком равнодушном. Таком чужом.
Как-то раз, когда я сызнова проигрывал эту заезженную плёнку, мне вдруг мистическим образом удалось подключиться ко всемирному банку данных, однако через провайдера с крайне нестабильным и медленным трафиком. Ну, что же.. поймал волну, созвучную моим додумкам. Сумел. А ведь это была закрытая информация. Своё прошлое чернокнижники на всеобщее обозрение не выставляли. Но всё-таки природа моя, изворотливая, как уж, нет-нет, да и заползала в чужие опечатанные архивы. Вот и теперь я сподобился разузнать, каким было детство Михаила, в тайне радуясь тому, что мне всё же не пришлось прожить его жизнь, которую я якобы очень хотел бы прожить, по временам безответственно заявляя ему об этом своём глупом желанье.
Добрые и грустные глаза матери. Её усталая печальная улыбка. Такими оказались первые образы, представшие предо мной. Только тогда я вполне осознал, до чего важен для людей человек, который подарил им физическое тело и возможность первого вдоха. Важен бесконечно, как бы там ни было. У меня самого ведь не было родителей, и за всю свою долгую бытность подобным опытом обзавестись так и не довелось. Звёзды и те рождаются иначе, нежели Адамовы отпрыски: для них вся Вселенная – мать и колыбель. Что до отца… Тем не менее я с завидным упрямством тщился понять сильные человеческие переживания и привязанности, зафиксированные генетически в каждом эритроците.
Я видел.. обшарпанную коммуналку на первом этаже ветхого дома, в котором пахло сыростью и крысами. Вечно нетрезвых соседей. Слышал шум и крики за стеной. Какая давящая безнадёга, глухая беспросветная тоска… Сколько нежных сердец было пожрано этой заскорузлой бытовухой? Можно ли сосчитать? Люди горазды созидать себе страдания век от века и проживать их. Как будто без страдания и жизни вовсе нет.
Я видел глазами Михаила поздно возвращающуюся с работы мать, измученную и обессиленную. Чувствовал запах гнилой картошки на кухне, смотрел на грязные закопченные конфорки плиты и старый как мир дребезжащий холодильник. Незнакомые, непонятные образы угрюмыми тенями мелькали передо мной, сменяя друг друга подобно видам на колесе обозрения с вращающейся вокруг оси кабиной. Только вот пейзаж окрест был мрачен, как ни поверни.
..Худая и облезлая кошка, приблудившаяся однажды, Марыся.. Рыся.. стала для замкнутого мальчика верным другом. С людьми у тёзки архангела как-то не складывалось. Ни тогда. Ни теперь. Только мать и кошка. Но однажды и того единственного своего товарища он лишился: Марысю пьяный сосед, оглушив ударом о стену, утопил в ведре с грязной водой. Чем она ему так досадила? Да ничем. Просто не нашёл возможности опохмелиться, а тут Рыся, снующая по коридору, подвернулась под горячую руку. Чёрную жижу вместе с мокрой тощей тушкой он без зазрения совести выплеснул из окна. Под этим-то самым окном Михаил, возвращаясь домой, Марысю и нашёл. И принёс обратно, безостановочно гладя коченеющее тельце, слипшуюся от грязной воды шерстку, будто он пытался утешить то ли кошку, а то ли себя, ещё не вполне понимая этот равнодушный покой, но бессознательно к нему потянувшись.
«Рыся.. Рысюшка…»
Разделив по-братски не только эту болезненную картину, похожую на растрескавшийся от времени пожелтевший снимок, но и пронизывающие ощущения, я содрогнулся. Михаилу тогда было семь. И он впервые вернул.. с того света.. поднял.. мёртвого. Совершенно случайно. Сила, дремавшая в нём, исподволь проявила себя, растревоженная таким потрясением. Контролировать эту-то самую силу он ещё не умел.
С ноющей болью, но и с мучительным любопытством вкупе рассматривая худенький трупик, Михаил вдруг заметил, что Марыся.. тоже смотрит на него своими мутными глазами. Потом тельце кошки дёрнулось, выгнулось дугой, будто его скрутила страшная судорога. И.. Рыся спрыгнула с колен мальчика на пол, двигаясь ломано и неестественно. А после, неуклюже потершись о его ноги, скрылась в коридоре коммуналки. Михаил был так потрясён, что даже не пошёл за ней. А через пару дней в соседней комнате обнаружили труп мужчины, того самого пьяницы. Никто б его так скоро не хватился, если бы не этот ужасный запах разложенья. Лицо мертвеца пересекали глубокие царапины, в искажённых чертах застыл немой ужас. Это всё, что Михаил видел в дверной зазор, когда забирали покойника.
Рыся пропала. Только у порога комнаты Михаила день ото дня появлялись придушенные крысы, которых он поспешно выбрасывал, чтоб не увидела мать. Эти-то несчастные грызуны напоминали, что существо ещё где-то здесь, и, возможно бродит по подвалу, не забывая навещать своего хозяина.
Когда мёртвая крыса появилась снова, мальчик решил опробовать свои способности уже осознанно. Он взял тушку в руки, попытался сосредоточиться и.. тут что-то пошло не так. Крыса, неестественно изогнувшись, цапнула начинающего некроманта за палец и плюхнулась на пол серым комком, начав истошно визжать и биться в конвульсиях. Зрелище было чудовищным. Крыса носилась по комнате как спятивший волчок. А Михаил просто оторопел. Он растерянно прижимая к груди прокушенную руку и не знал, что ему теперь с этим делать.
И тут.. в неплотно прикрытую дверь юркнула тень и, изготовившись, неказисто, но точно прыгнула на взбеленившегося грызуна. Минута отчаянной борьбы и всё было кончено. Марыся по-кошачьи встряхнула добычу, будто ломает и без того уже сломанный позвоночник, и бросила сызнова дохлую крысу у ног хозяина. Надо сказать, несчастная кошка и сама была далеко не в лучшем виде. Тельце её разлагалось, глаз вытек, одна из лап была переломана, рёбра смяты. Да уж, горемыка сосед без боя не сдался. И вообще, едва ли это Рыся его убила: скорее, схватил сердечный приступ от такой-то встречи.
Михаилу вдруг стало отчаянно жаль свою бедную питомицу, свою кошку, своего друга. Но что он мог поделать? Склонившись к несчастной, он погладил её по голове окровавленной рукой. Рыся вздрогнула. И рухнула замертво.
Весь в слезах, с кошачьим тельцем, завернутым в старые газеты, и совком подмышкой, Михаил вынес кошку из дому: мать сегодня работала в ночную смену, беспокоиться о том было нечего. Падал первый снег. Но почва ещё была мягкой. Найдя укромный уголок, он на силу вырыл неглубокую ямку и закопал Рысю. А потом долго сидел рядышком, прямиком на холодной земле, глядя как белые снежинки опускаются на рыхлые земляные комья, укутывают, утешают. Спи-усни. Больно больше не будет.
Тогда он впервые в жизни увидел жнеца. И сразу понял, кто это. Будто всегда знал. Нет, тот, конечно, пришёл не за кошкой. А так, проходя мимо по Навьей кромке, на секундочку остановился поглядеть на совсем ещё юного некроманта. Михаил даже ни капельки не испугался. С мрачным исполином они по-свойски обменялись короткими взглядами. И только. С той поры он часто видел этих угрюмых слуг Мараны, богини Смерти, понимая наперёд, за кем они явились.
Второй в его жизни жнец пришёл за нелюдимой старушкой, которая жила в тесной комнатушке возле кухни. Михаил тогда сказал матери, как только та возвратилась с работы, что соседка их умерла. Мать, не придав тому значения, отмахнулась, потрепав сына по голове, и попросила больше не выдумывать. А через несколько дней.. тот самый трупный запах. Разве его с чем спутаешь? На сороковины жнец явился снова. И забрал то, что осталось от одинокой бабульки: фантом всё это время так и просидел в комнате. А Михаил понял, что за своими «клиентами» жнецы являются дважды: первый раз обрезать серпом тончайшую ниточку. Второй раз забрать то, что останется после дефрагментации.. человеческого естества.
Глава 85. Заступник
С раннего возраста будущий маг рос замкнутым и отрешённым. Чудной. Ненормальный. Отсталый. Аутист. Какие только ярлыки на Михаила не цепляли! Как незаслуженно!
Он не водил дружбы со сверстниками, не участвовал в детских проказах и школьных шалостях, зато мог часами наблюдать за тем, как бегут в мутном небе подвижные беспокойные облака. Или слушать протяжные завыванья ветра за битым оконным стеклом. Прикрыв глаза, он, казалось, полностью растворялся в стенающих, точно души грешников, заунывных звуках. Неприкаянных он видел тоже. И слышал, как надрывно они воют. Или исступлённо молчат, таращась в никуда пустыми глазницами. Тогда он ещё не умел провожать их. Или волей своей призывать жнецов. Позже.. позже всё будет. А пока.. ему просто по-человечески было жаль этих несчастных. Особенно, когда на их след вставал Цербер.
