— О, дорогая сестрица, тут ты ошибаешься! — ответил ей заяц со смехом. — Видно, волны, донесшие до тебя этот слух, переврали половину по дороге! На суше всякий знает, что самое вкусное в зайце — это его горячая и сочная печень!
— Ну, раз так, то я согласна и на печень, — ответила рыба, но заяц покачал головой.
— Ох, сестрица, вот печень-то я тебе никак не смогу отдать. Все знают, что печень у зайца — самое вкусное, так что всякий норовит ее отнять, и потому всякий заяц, уходя из дома, оставляет печень под замком. Но если ты довезешь меня до берега, я с радостью принесу ее тебе в благодарность за спасение!
Рыба тоже поняла, что заяц хочет ее обмануть, и сделала вид, что согласилась. И, когда они добрались до берега, выпрыгнула из воды высоко-высоко, и извернулась, распахнув зубастую пасть, и заяц непременно угодил бы ей прямо в брюхо, но он расставил свои сильные ноги широко-широко, не давая рыбе захлопнуть пасть обратно.
Так они и упали на песок — рыба силилась закрыть пасть и проглотить зайца, но тот изо всех сил сопротивлялся. И пока они так боролись, снова начался отлив, и вода ушла прочь, и рыба осталась лежать на песчаном берегу, и солнце палило ее чешуйчатые бока.
И в конце концов рыба совсем обессилела. И тогда заяц выбрался из ее пасти, отряхнулся и сказал:
— Что же, милая сестрица, спасибо тебе за твою доброту! Погоди здесь немножечко, я сбегаю и принесу тебе печень! — и он со всех ног стреканул прочь.
А рыба осталась лежать на берегу, ведь рядом не было никого, кто мог ей помочь, а уж заяц-то и подавно не стал бы этого делать. И она бы, пожалуй, иссохла вовсе или стала добычей чаек, но тут ветер пригнал новую волну, и та унесла рыбу обратно в море. И она была так рада, что избежала собственной смерти, что уплыла от острова далеко-далеко, твердо поклявшись больше никогда не связываться с хитрыми зайцами.
Станислав-старший, как он сам говорил, любил эту сказку с детства — его всегда восхищало, как хитрый заяц ловко выбрался из беды с помощью собственного ума, сумев воспользоваться всеми подвернувшимися возможностями. Позже, рассказывая о том, как он справился с теми или иными недоброжелателями, норовившими прибрать серебряные рудники к рукам, прадед всегда сравнивал их с теми самыми рыбами, а себя — с зайцем из сказки. И, получив баронский титул, он поместил этого зайца на собственный герб, а стилизованное изображение зайца верхом на рыбе украшало носы всех кораблей, принадлежавших семье Силвер-Вэлли.
И маленькая стилизованная фигурка зайца, будто бегущего по волнам, делала «Изабеллу» не просто прогулочной яхтой, но настоящим кораблем островного флота. Почти таким, о каком юный Станис мечтал, зачитываясь приключенческими романами.
Любовь к книгам была третьей большой любовью в его жизни. Любовь к «Изабелле» — второй.
А первой, самой большой, самой главной, было море.
Станис любил море, сколько себя помнил. Порой ему казалось, что он полюбил море еще до того, как осознал себя. Как будто язык моря он начал понимать еще до того, как освоил язык людей.
Возможно, отчасти так и было — море с самых первых дней находилось рядом с ним, баюкало своим тихим шепотом, напевало колыбельные голосами ветра и птиц, щекотало ноздри запахом соли и водорослей. Станис появился на свет в самую гнилую пору — на изломе зимы, за две недели до того дня, когда солнце, как считалось у древних язычников, вступает в пору юношества и начинает набирать силу. В эти месяцы на Силвер-Вэлли было темно и сыро, а ветер дул с севера, с Серебряной дуги — так назвалась цепочка серебряных рудников и расположенных рядом литейных заводов. Долгожданный наследник, Станис пришел в этот мир маленьким и болезненным, как часто бывало с детьми, рожденными в эти тяжелые месяцы, и как только на остров пришла весна и ветер сменился, колыбель с младенцем стали регулярно выносить на балкон усадьбы Силвер-Вэлли, на солнце и свежий воздух. Так что шелест волн и крики птиц стали для Станислава первыми колыбельными.
А может быть, его судьба была предопределена богами еще раньше. Здесь, на севере Тысячи Островов, бытовало древнее поверье, сохранившееся еще с до-имперских времен, что якобы не человек выбирает море — но само море зовет к себе человека. Сперва этот зов похож на тихий шепот, не громче шелеста волн, колыбельная песнь, похожая на вой ветра, вселяющая в сердце мягкую и сладкую тоску. Но с годами этот зов становится все громче, и заполняет все мысли человека, как неостановимый прилив. И горе тому, кто сопротивляется зову слишком долго — рассерженное море, отчаявшись дозваться блудного дитяти лаской, уводит его силой. И чудовищный шторм заберет несчастного на дно, где бы тот не находился.
Станис услышал эту легенду еще в детстве, от старых слуг, что застали его прадеда. Игнаций, старший конюх, ухаживавший в том числе и за пони юного наследника, никогда не отказывался потешить его какой-нибудь побасенкой о знаменитом предке. Он-то и рассказал, что-де Станислав-старший всегда шел на зов моря, и что это море привело его на Силвер-Вэлли. А потом прадед разбогател и осел на суше, разменял море на достаток и сытую жизнь. Море звало его, как зовет возлюбленного оставленная женщина, как зовет сына покинутая мать, но он оставался глух к этому зову, хотя именно ему и был обязан и богатством, и положением. И море рассердилось. И несколько лет подряд отчаянно билось в каменные стены, ломало причалы, подбиралось все выше, затапливая берега. И, когда в один прекрасный день Станислав все-таки отправился в путь по волнам, потому что того потребовали его баронские дела, море забрало его к себе навеки.
Семья Станиса называла эти рассказы «досужими бреднями». В конце концов, Империя располагалась на островах, и корабли до сих пор оставались практически единственным средством передвижения между ними. Новомодные цеппелины, лениво плавающие в небе над столичным архипелагом, как огромные киты, были слишком дороги и ненадежны, слишком зависимы от погоды, чтобы вводить их в оборот по всей Тысяче Островов, к тому же, на момент гибели Станислава-старшего их еще не существовало. Так что кораблекрушения были обычным делом по всей Империи, и шансы сгинуть в них имел каждый второй.
Но Станис знал, чувствовал — как дикий зверь — шкурой, как рыба — кожей, — что море зовет его.
Море любило его — и он любил его в ответ.
И эта любовь стала причиной того, что позже в его душе расцвела другая любовь — к кораблям и книгам.
И эта любовь стала причиной того, что молодой барон прохлаждался сейчас на террасе имения тетушки в компании ветра, солнца и бутылки вина, а остров, уже без малого сотню лет принадлежавший семье Силвер-Вэлли, простирался вдалеке. Он висел над горизонтом грузной тушей, окутанный туманом, чадом литейных заводов, дымком портовых коптилен и смогом угольных буксиров.
Все это — и остров, и заводы, и порты, — должно было однажды перейти во владение Станису.
Впрочем, после вчерашнего праздничного ужина в семейном кругу у него имелся весомый повод сомневаться в подобном исходе.
Его родственники собирались вместе крайне редко — и вовсе не потому, что рассеялись по Империи так далеко, что собрать их всех на одном острове было проблематично. И даже не потому, что, соберись они все вместе, на Силвер-Вэлли не хватило бы места, как шутили про некоторые крупные торговые кланы и древние дворянские фамилии.
Однако господин барон-отец предпочитал не собирать под крышей своего дома родню без крайней нужды — в противном случае, как однажды метко выразилась тетушка Элизабет, «работники императорского террариума Серебряного города разрыдались бы от зависти к такой коллекции».
Эта фраза не предназначалась для ушей юного наследника, но тем не менее, она туда все-таки залетела — и Станис не нашел бы более емкого и подходящего определения семейных ужинов.
Эти унылые сборища он ненавидел всеми фибрами души, и подозревал, что и остальные родственники ненавидят их ничуть не меньше. Но правила приличия требовали отмечать все значимые даты в семейном кругу, особенно, когда эти даты касались матушкиной родни.
…Станис поморщился и тяжело вздохнул, раздумывая, не плеснуть ли себе еще вина. Торжества по случаю юбилея породистых родственничков со стороны матери всегда выходили особенно тягостными.
Станислав-старший получил баронский титул, уже будучи человеком семейным, и его супруга происходила из тех же кругов, что и он сам; прабабушка Аннализа была дочерью такого же промышленника средней руки, каким был и сам прадед, их семьи не хватали звезд с неба, и жили хоть и сыто, но достаточно просто. Своих детей Станислав и Аннализа, пользуясь новообретенным положением, сумели пристроить повыше, войдя в богатые торговые круги, а дети, в свою очередь, забрались еще выше, так что женой Эверика Сикорски стала юная Кэтрин из дворянского рода Фитц-Морроу. Семья Фитц-Морроу приходилась какой-то через тридцать три колена родней императрице Изабель и была потомственными аристократами — той породы, когда чистота крови прямо пропорциональна самомнению и обратно пропорциональна количеству нулей на банковских счетах. Как и все древние дворянские рода Империи, Фитц-Морроу предпочитали бы заключать браки с такими же аристократами, чье происхождение подтверждалось «глазами богов [1]
Но союз с баронами Силвер-Вэлли был слишком выгодным: род Фитц-Морроу начал приходить в упадок еще при императоре Юдарде Благочестивом, внуке Изабель, когда церковь объявила ее «еретичкой, потакающей колдовству и знахарству». В те годы остракизму подвергались все сторонники Изабель, и даже самые родовитые дворяне попадали под обвинения в «ереси» и активно притеснялись сторонниками нового императора, даже если их кровь была абсолютно чистой.
А вот баронам Силвер-Вэлли повезло больше: серебро, при Изабель использовавшееся в науке и медицине, при Юдарде и его сыне Раналде оказалось не менее востребованным — теперь оно шло на нужды церкви и многочисленные обереги от зла и нечистой силы. Это позволило острову процветать даже в «дважды две голодных зимы», как назвали в народе долгую пору холодов и неурожая, установившуюся после длительного извержения вулкана где-то на юго-востоке Тысячи Островов.
Так что род Фитц-Морроу согласился прикрыть глаза на «помойное происхождение» жениха — но не закрыть окончательно. И споры о чистоте крови и возможных примесях крови «дурной» не утихали с тех самых пор, как руки Эверика и Кэтрин связали алой лентой над алтарем Небесной четы. И беседы между дорогими родственничками сворачивали на эту тему всякий раз, стоило всей семье собраться за одним столом.
Вчерашний вечер не стал исключением. Тем более, что повод был весомый — семидесятилетие леди Маргарет, матери госпожи баронессы. Вообще-то у этой старой ведьмы имелось собственное поместье, расположенное в разы ближе к столице, но леди Маргарет не любила принимать гостей у себя — как шептались злые языки, чтобы не напоминать лишний раз о том, в каком упадке это самое поместье находится. На торжества эта почтенная дама, походившая в своем платье с турнюром на водовозную клячу в парадной армейской попоне, предпочитала являться в гости к родственникам, и очередной юбилей решила отпраздновать на острове Силвер-Вэлли — слуги в баронском имении шептались, что леди Маргарет отправилась в такую даль, потому что «всем родственникам на ближайших островах уже до чертиков надоела». Отказать драгоценной матушке леди Кэтрин не позволяли все те же пресловутые приличия, а за дни подготовки к празднику не случилось ни урагана, ни наводнения, ни извержения вулкана, в общем, ничего такого, что сошло бы за убедительную причину для отказа. И в назначенный день за столом собрался почти весь террариум. Со стороны хозяев присутствовали сам господин барон, его супруга, все три их старших дочери с мужьями и Станислав, как единственный сын и наследник, а также двое младших братьев господина барона с женами и некоторыми детьми — кое-кого из них на остров Силвер-Вэлли не пустили рабочие или учебные дела, и Станис черной завистью завидовал этим счастливцам. Матушкина же родня налетела на дармовое угощение, как стая прожорливых чаек — вместе с достопочтенной юбиляршей притащились аж трое ее сыновей, воспользовавшихся случаем похвастаться своими богатенькими и влиятельными женами и породистыми сынками, которым повезло заполучить дворянскую фамилию в качестве стартового капитала. На Станиса эти юнцы смотрели, как на слугу, по чьей-то дурной прихоти усаженного за общий стол. Впрочем, Станислав и сам умел корчить надменно-снисходительное лицо, так что на правах хозяина дома — пусть и будущего — отвечал им не менее выразительными взглядами. Тем более, что от леди Кэтрин ему достались такие же льдисто-голубые глаза, какими отличался весь род Фитц-Морроу — полупрозрачные, похожие на весеннее небо, еще не оттаявшее после зимы.
Впрочем, матушкины глаза если и оттаивали, то лишь в те минуты, когда она возилась с дочерями; Станис же никогда не видел в ее глазах ничего, кроме колкого холода. Леди Кэтрин напоминала ему владычицу зимы из старых сказок — такая же худощавая, бледная, с паутиной синеватых вен, оплетавших ее шею и руки полупрозрачным ледяным кружевом, с узким, резким породистым лицом и светлыми, серовато-льняными волосами, похожая на борзую собаку. Когда матушка испытывала негодование или стыд, ее блеклая кожа тут же наливалось болезненным румянцем, и на семейных собраниях ее щеки покрывал густой слой пудры, превращавшей и без того отстраненное лицо в каменную маску. Станис всегда гадал, что скрывается под этой каменной пылью — бесстрастное лицо мраморной статуи или все-таки живая женщина, способная на какие-то теплые чувства.
Вчерашним вечером госпожа баронесса сидела со своим обычным выражением лица, ковыряя серебряной вилкой салат, и разговоры за столом ее как будто не трогали вовсе, даже когда речь пошла о ее собственном сыне.
Беседа, как это часто бывало, свернула на тему брака; собираясь вместе, родня с обеих сторон никогда не упускала случая похвастаться очередным выгодно пристроенным отпрыском, меряясь тем, кому удалось отхватить кусок пожирнее. На этот раз разговор о женитьбах первым завел дядя Хамберт, какой-то там по счету герцог Фитц-Морроу — он похвастался, что пристроил младшую дочь за сына одного известного поставщика тканей с Янтарного Пояса, нуждающегося в укреплении связей при дворе, так что теперь его Гвиневер будет щеголять исключительно в дорогих шелках…
— Ну, раз так, то я согласна и на печень, — ответила рыба, но заяц покачал головой.
— Ох, сестрица, вот печень-то я тебе никак не смогу отдать. Все знают, что печень у зайца — самое вкусное, так что всякий норовит ее отнять, и потому всякий заяц, уходя из дома, оставляет печень под замком. Но если ты довезешь меня до берега, я с радостью принесу ее тебе в благодарность за спасение!
Рыба тоже поняла, что заяц хочет ее обмануть, и сделала вид, что согласилась. И, когда они добрались до берега, выпрыгнула из воды высоко-высоко, и извернулась, распахнув зубастую пасть, и заяц непременно угодил бы ей прямо в брюхо, но он расставил свои сильные ноги широко-широко, не давая рыбе захлопнуть пасть обратно.
Так они и упали на песок — рыба силилась закрыть пасть и проглотить зайца, но тот изо всех сил сопротивлялся. И пока они так боролись, снова начался отлив, и вода ушла прочь, и рыба осталась лежать на песчаном берегу, и солнце палило ее чешуйчатые бока.
И в конце концов рыба совсем обессилела. И тогда заяц выбрался из ее пасти, отряхнулся и сказал:
— Что же, милая сестрица, спасибо тебе за твою доброту! Погоди здесь немножечко, я сбегаю и принесу тебе печень! — и он со всех ног стреканул прочь.
А рыба осталась лежать на берегу, ведь рядом не было никого, кто мог ей помочь, а уж заяц-то и подавно не стал бы этого делать. И она бы, пожалуй, иссохла вовсе или стала добычей чаек, но тут ветер пригнал новую волну, и та унесла рыбу обратно в море. И она была так рада, что избежала собственной смерти, что уплыла от острова далеко-далеко, твердо поклявшись больше никогда не связываться с хитрыми зайцами.
Станислав-старший, как он сам говорил, любил эту сказку с детства — его всегда восхищало, как хитрый заяц ловко выбрался из беды с помощью собственного ума, сумев воспользоваться всеми подвернувшимися возможностями. Позже, рассказывая о том, как он справился с теми или иными недоброжелателями, норовившими прибрать серебряные рудники к рукам, прадед всегда сравнивал их с теми самыми рыбами, а себя — с зайцем из сказки. И, получив баронский титул, он поместил этого зайца на собственный герб, а стилизованное изображение зайца верхом на рыбе украшало носы всех кораблей, принадлежавших семье Силвер-Вэлли.
И маленькая стилизованная фигурка зайца, будто бегущего по волнам, делала «Изабеллу» не просто прогулочной яхтой, но настоящим кораблем островного флота. Почти таким, о каком юный Станис мечтал, зачитываясь приключенческими романами.
Любовь к книгам была третьей большой любовью в его жизни. Любовь к «Изабелле» — второй.
А первой, самой большой, самой главной, было море.
Станис любил море, сколько себя помнил. Порой ему казалось, что он полюбил море еще до того, как осознал себя. Как будто язык моря он начал понимать еще до того, как освоил язык людей.
Возможно, отчасти так и было — море с самых первых дней находилось рядом с ним, баюкало своим тихим шепотом, напевало колыбельные голосами ветра и птиц, щекотало ноздри запахом соли и водорослей. Станис появился на свет в самую гнилую пору — на изломе зимы, за две недели до того дня, когда солнце, как считалось у древних язычников, вступает в пору юношества и начинает набирать силу. В эти месяцы на Силвер-Вэлли было темно и сыро, а ветер дул с севера, с Серебряной дуги — так назвалась цепочка серебряных рудников и расположенных рядом литейных заводов. Долгожданный наследник, Станис пришел в этот мир маленьким и болезненным, как часто бывало с детьми, рожденными в эти тяжелые месяцы, и как только на остров пришла весна и ветер сменился, колыбель с младенцем стали регулярно выносить на балкон усадьбы Силвер-Вэлли, на солнце и свежий воздух. Так что шелест волн и крики птиц стали для Станислава первыми колыбельными.
А может быть, его судьба была предопределена богами еще раньше. Здесь, на севере Тысячи Островов, бытовало древнее поверье, сохранившееся еще с до-имперских времен, что якобы не человек выбирает море — но само море зовет к себе человека. Сперва этот зов похож на тихий шепот, не громче шелеста волн, колыбельная песнь, похожая на вой ветра, вселяющая в сердце мягкую и сладкую тоску. Но с годами этот зов становится все громче, и заполняет все мысли человека, как неостановимый прилив. И горе тому, кто сопротивляется зову слишком долго — рассерженное море, отчаявшись дозваться блудного дитяти лаской, уводит его силой. И чудовищный шторм заберет несчастного на дно, где бы тот не находился.
Станис услышал эту легенду еще в детстве, от старых слуг, что застали его прадеда. Игнаций, старший конюх, ухаживавший в том числе и за пони юного наследника, никогда не отказывался потешить его какой-нибудь побасенкой о знаменитом предке. Он-то и рассказал, что-де Станислав-старший всегда шел на зов моря, и что это море привело его на Силвер-Вэлли. А потом прадед разбогател и осел на суше, разменял море на достаток и сытую жизнь. Море звало его, как зовет возлюбленного оставленная женщина, как зовет сына покинутая мать, но он оставался глух к этому зову, хотя именно ему и был обязан и богатством, и положением. И море рассердилось. И несколько лет подряд отчаянно билось в каменные стены, ломало причалы, подбиралось все выше, затапливая берега. И, когда в один прекрасный день Станислав все-таки отправился в путь по волнам, потому что того потребовали его баронские дела, море забрало его к себе навеки.
Семья Станиса называла эти рассказы «досужими бреднями». В конце концов, Империя располагалась на островах, и корабли до сих пор оставались практически единственным средством передвижения между ними. Новомодные цеппелины, лениво плавающие в небе над столичным архипелагом, как огромные киты, были слишком дороги и ненадежны, слишком зависимы от погоды, чтобы вводить их в оборот по всей Тысяче Островов, к тому же, на момент гибели Станислава-старшего их еще не существовало. Так что кораблекрушения были обычным делом по всей Империи, и шансы сгинуть в них имел каждый второй.
Но Станис знал, чувствовал — как дикий зверь — шкурой, как рыба — кожей, — что море зовет его.
Море любило его — и он любил его в ответ.
И эта любовь стала причиной того, что позже в его душе расцвела другая любовь — к кораблям и книгам.
И эта любовь стала причиной того, что молодой барон прохлаждался сейчас на террасе имения тетушки в компании ветра, солнца и бутылки вина, а остров, уже без малого сотню лет принадлежавший семье Силвер-Вэлли, простирался вдалеке. Он висел над горизонтом грузной тушей, окутанный туманом, чадом литейных заводов, дымком портовых коптилен и смогом угольных буксиров.
Все это — и остров, и заводы, и порты, — должно было однажды перейти во владение Станису.
Впрочем, после вчерашнего праздничного ужина в семейном кругу у него имелся весомый повод сомневаться в подобном исходе.
Его родственники собирались вместе крайне редко — и вовсе не потому, что рассеялись по Империи так далеко, что собрать их всех на одном острове было проблематично. И даже не потому, что, соберись они все вместе, на Силвер-Вэлли не хватило бы места, как шутили про некоторые крупные торговые кланы и древние дворянские фамилии.
Однако господин барон-отец предпочитал не собирать под крышей своего дома родню без крайней нужды — в противном случае, как однажды метко выразилась тетушка Элизабет, «работники императорского террариума Серебряного города разрыдались бы от зависти к такой коллекции».
Эта фраза не предназначалась для ушей юного наследника, но тем не менее, она туда все-таки залетела — и Станис не нашел бы более емкого и подходящего определения семейных ужинов.
Эти унылые сборища он ненавидел всеми фибрами души, и подозревал, что и остальные родственники ненавидят их ничуть не меньше. Но правила приличия требовали отмечать все значимые даты в семейном кругу, особенно, когда эти даты касались матушкиной родни.
…Станис поморщился и тяжело вздохнул, раздумывая, не плеснуть ли себе еще вина. Торжества по случаю юбилея породистых родственничков со стороны матери всегда выходили особенно тягостными.
Станислав-старший получил баронский титул, уже будучи человеком семейным, и его супруга происходила из тех же кругов, что и он сам; прабабушка Аннализа была дочерью такого же промышленника средней руки, каким был и сам прадед, их семьи не хватали звезд с неба, и жили хоть и сыто, но достаточно просто. Своих детей Станислав и Аннализа, пользуясь новообретенным положением, сумели пристроить повыше, войдя в богатые торговые круги, а дети, в свою очередь, забрались еще выше, так что женой Эверика Сикорски стала юная Кэтрин из дворянского рода Фитц-Морроу. Семья Фитц-Морроу приходилась какой-то через тридцать три колена родней императрице Изабель и была потомственными аристократами — той породы, когда чистота крови прямо пропорциональна самомнению и обратно пропорциональна количеству нулей на банковских счетах. Как и все древние дворянские рода Империи, Фитц-Морроу предпочитали бы заключать браки с такими же аристократами, чье происхождение подтверждалось «глазами богов [1]
Закрыть
», а человеческая кровь в их жилах не имела посторонних примесей. Однако бедственное денежное положение вынуждало семью Фитц-Морроу торговать собственным происхождением, так что детей в ней разводили как породистых щенков, для дальнейшей продажи. Так леди Кэтрин Фитц-Морроу стала женой Эверика Сикорски, хотя браку с «выскочками» и «нуворишами» не обрадовался никто, включая саму невесту — та была младше жениха на добрых десять лет и не питала к нему ровным счетом никаких теплых чувств. «Глаза богов» — уполномоченные имперской Церковью наблюдатели, присутствующие при родах у членов императорской семьи и высшей знати, подтверждающие, что означенный ребенок действительно принадлежит своей матери и не был подменен при рождении.
Но союз с баронами Силвер-Вэлли был слишком выгодным: род Фитц-Морроу начал приходить в упадок еще при императоре Юдарде Благочестивом, внуке Изабель, когда церковь объявила ее «еретичкой, потакающей колдовству и знахарству». В те годы остракизму подвергались все сторонники Изабель, и даже самые родовитые дворяне попадали под обвинения в «ереси» и активно притеснялись сторонниками нового императора, даже если их кровь была абсолютно чистой.
А вот баронам Силвер-Вэлли повезло больше: серебро, при Изабель использовавшееся в науке и медицине, при Юдарде и его сыне Раналде оказалось не менее востребованным — теперь оно шло на нужды церкви и многочисленные обереги от зла и нечистой силы. Это позволило острову процветать даже в «дважды две голодных зимы», как назвали в народе долгую пору холодов и неурожая, установившуюся после длительного извержения вулкана где-то на юго-востоке Тысячи Островов.
Так что род Фитц-Морроу согласился прикрыть глаза на «помойное происхождение» жениха — но не закрыть окончательно. И споры о чистоте крови и возможных примесях крови «дурной» не утихали с тех самых пор, как руки Эверика и Кэтрин связали алой лентой над алтарем Небесной четы. И беседы между дорогими родственничками сворачивали на эту тему всякий раз, стоило всей семье собраться за одним столом.
Вчерашний вечер не стал исключением. Тем более, что повод был весомый — семидесятилетие леди Маргарет, матери госпожи баронессы. Вообще-то у этой старой ведьмы имелось собственное поместье, расположенное в разы ближе к столице, но леди Маргарет не любила принимать гостей у себя — как шептались злые языки, чтобы не напоминать лишний раз о том, в каком упадке это самое поместье находится. На торжества эта почтенная дама, походившая в своем платье с турнюром на водовозную клячу в парадной армейской попоне, предпочитала являться в гости к родственникам, и очередной юбилей решила отпраздновать на острове Силвер-Вэлли — слуги в баронском имении шептались, что леди Маргарет отправилась в такую даль, потому что «всем родственникам на ближайших островах уже до чертиков надоела». Отказать драгоценной матушке леди Кэтрин не позволяли все те же пресловутые приличия, а за дни подготовки к празднику не случилось ни урагана, ни наводнения, ни извержения вулкана, в общем, ничего такого, что сошло бы за убедительную причину для отказа. И в назначенный день за столом собрался почти весь террариум. Со стороны хозяев присутствовали сам господин барон, его супруга, все три их старших дочери с мужьями и Станислав, как единственный сын и наследник, а также двое младших братьев господина барона с женами и некоторыми детьми — кое-кого из них на остров Силвер-Вэлли не пустили рабочие или учебные дела, и Станис черной завистью завидовал этим счастливцам. Матушкина же родня налетела на дармовое угощение, как стая прожорливых чаек — вместе с достопочтенной юбиляршей притащились аж трое ее сыновей, воспользовавшихся случаем похвастаться своими богатенькими и влиятельными женами и породистыми сынками, которым повезло заполучить дворянскую фамилию в качестве стартового капитала. На Станиса эти юнцы смотрели, как на слугу, по чьей-то дурной прихоти усаженного за общий стол. Впрочем, Станислав и сам умел корчить надменно-снисходительное лицо, так что на правах хозяина дома — пусть и будущего — отвечал им не менее выразительными взглядами. Тем более, что от леди Кэтрин ему достались такие же льдисто-голубые глаза, какими отличался весь род Фитц-Морроу — полупрозрачные, похожие на весеннее небо, еще не оттаявшее после зимы.
Впрочем, матушкины глаза если и оттаивали, то лишь в те минуты, когда она возилась с дочерями; Станис же никогда не видел в ее глазах ничего, кроме колкого холода. Леди Кэтрин напоминала ему владычицу зимы из старых сказок — такая же худощавая, бледная, с паутиной синеватых вен, оплетавших ее шею и руки полупрозрачным ледяным кружевом, с узким, резким породистым лицом и светлыми, серовато-льняными волосами, похожая на борзую собаку. Когда матушка испытывала негодование или стыд, ее блеклая кожа тут же наливалось болезненным румянцем, и на семейных собраниях ее щеки покрывал густой слой пудры, превращавшей и без того отстраненное лицо в каменную маску. Станис всегда гадал, что скрывается под этой каменной пылью — бесстрастное лицо мраморной статуи или все-таки живая женщина, способная на какие-то теплые чувства.
Вчерашним вечером госпожа баронесса сидела со своим обычным выражением лица, ковыряя серебряной вилкой салат, и разговоры за столом ее как будто не трогали вовсе, даже когда речь пошла о ее собственном сыне.
Беседа, как это часто бывало, свернула на тему брака; собираясь вместе, родня с обеих сторон никогда не упускала случая похвастаться очередным выгодно пристроенным отпрыском, меряясь тем, кому удалось отхватить кусок пожирнее. На этот раз разговор о женитьбах первым завел дядя Хамберт, какой-то там по счету герцог Фитц-Морроу — он похвастался, что пристроил младшую дочь за сына одного известного поставщика тканей с Янтарного Пояса, нуждающегося в укреплении связей при дворе, так что теперь его Гвиневер будет щеголять исключительно в дорогих шелках…
