— Станислав, не богохульствуй! — воскликнул отец.
— Станис… — аккуратно позвал Стефан, касаясь его руки. — Прошу тебя, сядь. Господа, я прошу прощения, — добавил он громче, обводя взглядом зал. — Сегодня подавали такое хорошее вино, что Станислав позволил себе выпить чуть больше, чем нужно. Все оскорбительные слова произнес не он, а выпитое вино.
— Да, вино сегодня и впрямь хорошее, — Станислав нахально взял бокал кузена, еще почти полный, и показательно осушил его до дна. Затем утер губы тыльной стороной ладони и добавил: — Пожалуй, это единственное, что есть хорошего в этом ужине. Ах да, еще тушеная зайчатина восхитительна — наш повар сегодня превзошел сам себя. На этом всё, не буду утомлять вас своим существованием еще дольше, — протянул он, глядя отцу в глаза. — Я бы пожелал вам всем хорошего вечера, но ваши снулые лица испортят любой вечер, так что не буду тратить пожелания впустую.
Он развернулся и направился к выходу из зала. В повисшей тишине его шаги звучали оглушительно громко, взгляды родни кололи спину, так что Станис изо всех сил постарался идти как можно ровнее и не сутулить плечи. Получалось не так хорошо, как хотелось бы — три выпитых бокала давали о себе знать, — но все же Станислав сумел дойти по прямой и даже успел выйти и захлопнуть за собой двери, прежде чем ноги все-таки подкосились. Он пошатнулся, опираясь на стену, и пару минут стоял, дожидаясь, пока голова перестанет кружиться.
Главный обеденный зал располагался на первом этаже имения, и сегодня Станис был этому особенно рад — ноги держали не так хорошо, чтобы карабкаться по длинным лестницам. Так что он миновал боковой коридор и просторный холл, и, выйдя на ярко освещенное крыльцо, несколько минут просто стоял возле перил, дыша прохладным вечерним воздухом. Здесь, на Силвер-Вэлли, осень наступала достаточно рано, и ночи во второй половине восьмого месяца [1]
Ветерок поднялся снова, и на этот раз Станис ощутил терпкий привкус гари и плавленого металла. И это неожиданно приободрило — если ветер дул с севера, значит, до Гринтейла, лежащего к югу от Силвер-Вэлли, можно будет добраться легко и быстро…
Станис отлип от перил, убедился, что ноги держат, спустился с крыльца и направился на одну из боковых аллей, ведущую к длинной каменной лестнице, тянущейся вниз, к самому морю, к Грингейту — личному причалу баронской семьи.
Туда, где дожидалась верная «Изабелла».
Островок Гринтейл не был островом в полном смысле слова — скорее, обломком суши, отделенным от Силвер-Вэлли узким проливом, рассеченным поперек полоской мелководья, не дающей крупным судам обогнуть остров по периметру. Во время прилива маленькая «Изабелла» проскакивала это мелководье с легкостью, но сейчас, в сгущающемся сумраке и при северном ветре, Станис решил не рисковать и направил корабль восточнее, огибая Гринтейл с юга. К Гринтейлу он ходил так часто, что мог бы пройти эти воды с закрытыми глазами, так что выпитое вино не помешало ему добраться до островка, тем более, при попутном ветре.
Трем поколениям семьи Силвер-Вэлли Гринтейл служил чем-то вроде летней резиденции, куда господа бароны удалялись, желая отдохнуть от дел. Но сейчас островок и располагавшаяся на нем усадьба полностью принадлежали леди Элизабет и ее супругу.
Милая, славная тетушка Элизабет! Ее-то на этом злополучном приеме не было...
Господин барон даже не стал посылать ей приглашение. Впрочем, ее это нисколечко не обидело — куда больше леди Элизабет огорчилась, если бы приглашение все-таки пришло, и еще больше огорчились бы остальные родственники, если она его все-таки приняла.
Уж кто-кто, а дражайшая тетушка никогда не переживала о том, что подумают о ней родственники. Леди Маргарет утверждала, что всему виной дурное воспитание отца, потакавшего капризам обожаемой доченьки — Элизабет была младшим ребенком из четырех детей, единственной дочерью после череды мальчишек, так что батюшка в ней души не чаял и позволял куда больше, чем следовало позволять девицам по мнению леди Маргарет. С точки зрения почтенной герцогини Фитц-Морроу, девочки были семейным капиталом, который стоило приберечь до тех пор, пока не получится инвестировать его наиболее выгодным образом, так что леди Элизабет, никак не вписывающуюся в образ «благовоспитанной аристократки», считала капиталом бездарно растраченным.
Не то, чтобы тетушку волновало отношение леди Маргарет — она, по ее словам, «с самого начала поняла об этих людях решительно все» и никогда не стремилась завоевать их уважение. И на семейные сборища не являлась, дабы, как она всегда говорила, «не оскорблять ни слух, ни взор достопочтенных родственников».
Впрочем, по первости леди Элизабет честно попыталась подружиться с молодой женой старшего брата, пожалев юную девицу, выданную замуж за нелюбимого мужчину. Но очень быстро оставила эту затею, сказав, что «потребуется пара тонн хорошего угля, чтобы разморозить эту снулую рыбину». Леди Кэтрин тоже осталась не в восторге от золовки — слишком живой, слишком независимой и бойкой на язык для аристократки, — так что тетушка появлялась в имении Силвер-Вэлли очень редко и только по большим праздникам, чтобы, как говорила матушка, «не подавать детям плохой пример».
В детстве Станиславу думалось, что тетушка просто слишком живая и горячая, и такая каменная статуя, как его матушка, попросту ей завидует. Став постарше, он начал подозревать, что причины этой зависти крылись не только в разнице характеров.
Леди Элизабет вышла замуж по любви — и это была еще одна деталь, раздражавшая достопочтенный род Фитц-Морроу. К тому же, с их точки зрения этот брак был невероятным мезальянсом. Огастус Вайсблат, муж леди Элизабет, не имел никаких дворянских корней — он приходился сыном главному управляющему серебряными рудниками, одному из ближайших помощников тогдашнего барона Силвер-Вэлли, и трудился на подхвате у отца. Все рассчитывали, что старательный, ответственный и серьезный юноша со временем займет отцовское место, и никто толком не заметил, в какой момент между ним и юной Лиззи вспыхнули какие-то чувства.
Просто в один прекрасный день господин Вайсблат-старший застал сына с леди Элизабет в крайне недвусмысленной ситуации прямо в рабочем кабинете. Огастус, покрасневший до ушей, смущенно утверждал, что «молодая леди Силвер-Вэлли первой повела себя совершенно неприличным для особы ее положения образом», на что отец добродушно ответил, что «не заметил, чтобы ты сильно сопротивлялся». Лиззи же, ничуть не смутившись, заявила, что теперь она, как порядочная женщина, просто обязана спасти честь бедолаги Огастуса и готова стать его женой, дабы не ставить в неловкое положение.
Господин Вайсблат не стал возражать, да и барон-отец охотно дал свое согласие на этот брак, так как, помимо всего прочего, это помогало закрепить позиции его старого товарища, не первый год управлявшего рудниками, и обеспечивало Огастусу роль преемника. Этот ход укреплял положение и самой баронской семьи, так как передача управления рудниками в надежные, а самое главное, нейтральные руки помогло бы избежать споров между остальными сыновьями барона, так как те тоже не отказались бы занять хлебную должность.
Так Лиззи стала достопочтенной миссис Вайсблат, но ни она, ни сам Огастус впоследствии не сожалели об этом решении. Мистер Вайсблат был человеком сдержанным, воспитанным и порой казался чинным и приличным до тошноты, но Станис ни разу не слышал, чтобы тетушка жаловалась с мужем на скуку. И обстановка у них дома резко отличалась от той, что царила в имении барона.
Островок Гринтейл вместе с летней усадьбой достался леди Элизабет от отца в качестве подарка на свадьбу — единственный случай за всю историю семьи, когда от майоратных владений Силвер-Вэлли был отрезан хоть какой-то кусок, — и теперь тетушка проводила большую часть времени там, подальше от владетельных родственничков. Но племянника она была рада видеть всегда, и Станислав частенько наведывался к ней в гости с тех пор, как получил в подарок «Изабеллу» и перестал зависеть от семейных перевозчиков.
Конечно же, тетушка встретила его ласково и на этот раз. И, конечно же, все поняла. Она ничуть не удивилась, что Станис явился к ней после званого ужина — куда больше, по ее словам, она удивилась, что он «не сбежал оттуда пораньше». Оценив вид и состояние племянника, она любезно позволила ему погостить в усадьбе, как она выразилась, «до востребования».
— Не советую соваться в болото до утра, — сказала она, пока Станис уныло хлебал чай с какими-то душистыми травами, — по вечерам жабы квакают особенно громко.
Так Станислав остался в усадьбе Гринтейл до самого утра, но как следует выспаться ему не удалось — он проворочался всю ночь, снова и снова прокручивая в голове разговор с отцом, представляя разговор с бабушкой, подбирая самые колкие ответы. И лишь на рассвете, когда первые лучи солнца уже окрасили небо и море розовым и лиловым, забылся тяжелым и маетным сном.
Утро принесло с собой сразу три неприятности — слишком яркое солнце, головную боль и записку от барона Силвер-Вэлли с требованием немедленно возвращаться домой. Поверенный барона, дожидавшийся в гостиной, должен был сопроводить Станислава обратно на остров, но юноша отговорился тем, что неважно чувствует себя после вчерашнего ужина и отправится домой сразу же, как только ему станет лучше. Поверенный попытался настаивать, упирая на то, что господин барон велел доставить сына домой немедленно, и Станис уже был готов как следует огрызнуться, когда вмешалась тетушка Элизабет.
— Отправлять человека в морское путешествие, даже короткое, не дав ему выпить и чашки кофе — это попросту бесчеловечно! — заявила она, а затем отвела поверенного в сторону и тихим, суровым тоном добавила что-то еще. Поверенный, выслушав сказанное, скис и, угрюмо пожелав Станису «поскорее поправляться», поспешил откланяться.
От чашки кофе в голове прояснилось, и Станис в полной мере осознал масштабы того скандала, что ждал его дома. Бабуля, даже оскорбленная в лучших чувствах, вряд ли решилась бы покинуть остров в ночь — скорее всего, она по-прежнему гостит в имении, а значит, не упустит возможности сказать «любимому внуку» пару ласковых слов напоследок. А если прибавить к этому неизбежную головомойку от отца…
Учитывая количество съехавшейся родни, даже пары слов от каждого из них хватило бы, чтобы эта головомойка растянулась на несколько часов. И чем больше Станис об этом думал, тем меньше ему хотелось возвращаться.
Так что теперь он слонялся по террасе тетушкиного дома, чувствуя себя змееловом, которому предстояло прыгнуть в яму, кишащую ядовитыми гадами. Конечно, можно было бы сделать вид, что он простыл во время вчерашнего плавания, и отсидеться у тетушки еще пару дней, якобы не желая, чтобы почтенная юбилярша подхватила его простуду — ведь в ее возрасте даже легкие недуги могут обернуться большими проблемами. Возможно, за эти несколько дней бабуля хоть немного остынет, а часть родни все-таки разъедется…
С другой стороны, за те дни, что Станис будет прятаться у тетушки, отцовское терпение может лопнуть окончательно, и господин барон решит посетить Гринтейл лично — и, возможно, даже с бабушкой. И тогда все громы и молнии, клокочущие внутри этой старой грозовой тучи, обрушатся на голову самой тетушке — а уж та точно не полезет за словом в карман, и одним богам ведомо, чем это может кончиться…
Одним словом, вариантов имелось только два, и ни один из них Станису не нравился. Измученный попытками выбрать из двух зол меньшее, он в конце концов испросил у слуг еще одну бутылку вина в надежде, что выпивка придаст ему храбрости так же, как придала вчера. Уж если вчера ее оказалось достаточно, чтобы устроить столь качественный скандал, то уж сегодня ее наверняка хватит, чтобы разгрести и его последствия…
От вина ничуть не стало легче — вместо того, чтобы придать сил, оно лишь разбудило в сердце давнюю тоску.
Станис взглянул вниз, на мягкие, ласковые волны, и, помедлив, выплеснул остатки вина через перила террасы — дар морю, по старой моряцкой традиции. Море для моряка — друг, товарищ и брат, и все, что имел один, полагалось разделять и с другим.
Так что Станис разделил с ним угощение, надеясь, что море в ответ поделится своей бесконечной мудростью и неукротимой силой, и…
— …Неужели вино в нашем доме хуже, чем в поместье Силвер-Вэлли, Станислав? — холодно поинтересовались сзади. — Смею напомнить, что одна бутылка «Вдовы Беккет» стоит порядка десяти императорских крон — уж не хочешь ли ты сказать, что леди Маргарет была права, и ты действительно способен в прямом смысле выплескивать семейные средства на ветер?..
Станис вздрогнул и обернулся — и наткнулся на укоризненный взгляд знакомых карих глаз.
Стефан никогда не блистал породистой внешностью; куда больше он напоминал папашу Огастуса — Вайсблат-старший, при всех его достоинствах, не мог похвастаться благородной наружностью. Леди Маргарет и вовсе за глаза называла Стефана не иначе, как «сыном лавочника», напрочь игнорируя тот факт, что его отец, да и дед, занимали весьма высокую управленческую должность, доставшуюся им отнюдь не за чистоту крови и дворянское происхождение. Однако внешне младший Вайсблат и впрямь отличался от владетельной родни, и не в самую лучшую сторону — его серьезное лицо не обладало особой тонкостью черт, к тому же, леди Элизабет словно и в этот раз решила бросить вызов требованиям общества и одарила сына обликом, максимально несоответствующим тому образу, что приличествовал дворянину. Непослушные кудри Стефана — те самые, какими щеголяли практически все Сикорски, и на борьбу с которыми перед каждым торжественным мероприятием приходилось бросать все силы и средства, — имели тот же «деревенский» оттенок тыквенного меда, как и у отца, а веснушки, которые леди Маргарет считала «первейшим признаком простонародья», достались Стефану, кажется, в двойном объеме. И даже очки в тонкой золотой оправе не придавали его лицу никакого изящества — напротив, делали его еще больше похожим не на баронскую родню, а молодого клерка какой-нибудь банковской конторы. Не отличались дворянским изяществом и кисти его рук, хотя пресловутые веснушки на них помогали скрыть перчатки. Одним словом, Стефан Вайсблат не обладал тем экстерьером, который, с точки зрения леди Маргарет, подходил для разведения дорогостоящего потомства.
Впрочем, все недостатки своей внешности дорогой кузен успешно компенсировал выдающимся интеллектом, помноженным на усидчивость, прилежность и благовоспитанность. От своего батюшки Стефан взял не только внешние черты, но и покладистый характер, порой превращавший его, как и Вайсблата-старшего, в невероятного зануду.
— Станис… — аккуратно позвал Стефан, касаясь его руки. — Прошу тебя, сядь. Господа, я прошу прощения, — добавил он громче, обводя взглядом зал. — Сегодня подавали такое хорошее вино, что Станислав позволил себе выпить чуть больше, чем нужно. Все оскорбительные слова произнес не он, а выпитое вино.
— Да, вино сегодня и впрямь хорошее, — Станислав нахально взял бокал кузена, еще почти полный, и показательно осушил его до дна. Затем утер губы тыльной стороной ладони и добавил: — Пожалуй, это единственное, что есть хорошего в этом ужине. Ах да, еще тушеная зайчатина восхитительна — наш повар сегодня превзошел сам себя. На этом всё, не буду утомлять вас своим существованием еще дольше, — протянул он, глядя отцу в глаза. — Я бы пожелал вам всем хорошего вечера, но ваши снулые лица испортят любой вечер, так что не буду тратить пожелания впустую.
Он развернулся и направился к выходу из зала. В повисшей тишине его шаги звучали оглушительно громко, взгляды родни кололи спину, так что Станис изо всех сил постарался идти как можно ровнее и не сутулить плечи. Получалось не так хорошо, как хотелось бы — три выпитых бокала давали о себе знать, — но все же Станислав сумел дойти по прямой и даже успел выйти и захлопнуть за собой двери, прежде чем ноги все-таки подкосились. Он пошатнулся, опираясь на стену, и пару минут стоял, дожидаясь, пока голова перестанет кружиться.
Главный обеденный зал располагался на первом этаже имения, и сегодня Станис был этому особенно рад — ноги держали не так хорошо, чтобы карабкаться по длинным лестницам. Так что он миновал боковой коридор и просторный холл, и, выйдя на ярко освещенное крыльцо, несколько минут просто стоял возле перил, дыша прохладным вечерним воздухом. Здесь, на Силвер-Вэлли, осень наступала достаточно рано, и ночи во второй половине восьмого месяца [1]
Закрыть
уже были по осеннему холодными. Ледяной ветерок тут же забрался Станису под сюртук, но, отняв накопленное тепло, слегка прояснил и мысли. Не настолько, чтобы заставить пожалеть о содеянном, и уж точно не настолько, чтобы Станису захотелось вернуться и извиниться, но ровно настолько, чтобы понять: в ближайшие несколько часов ему точно нечего здесь делать.В Империи Тысячи Островов месяцы не имеют общепринятых названий, только номера, для унификации календаря и удобства ведения бортовых записей.
Ветерок поднялся снова, и на этот раз Станис ощутил терпкий привкус гари и плавленого металла. И это неожиданно приободрило — если ветер дул с севера, значит, до Гринтейла, лежащего к югу от Силвер-Вэлли, можно будет добраться легко и быстро…
Станис отлип от перил, убедился, что ноги держат, спустился с крыльца и направился на одну из боковых аллей, ведущую к длинной каменной лестнице, тянущейся вниз, к самому морю, к Грингейту — личному причалу баронской семьи.
Туда, где дожидалась верная «Изабелла».
Островок Гринтейл не был островом в полном смысле слова — скорее, обломком суши, отделенным от Силвер-Вэлли узким проливом, рассеченным поперек полоской мелководья, не дающей крупным судам обогнуть остров по периметру. Во время прилива маленькая «Изабелла» проскакивала это мелководье с легкостью, но сейчас, в сгущающемся сумраке и при северном ветре, Станис решил не рисковать и направил корабль восточнее, огибая Гринтейл с юга. К Гринтейлу он ходил так часто, что мог бы пройти эти воды с закрытыми глазами, так что выпитое вино не помешало ему добраться до островка, тем более, при попутном ветре.
Трем поколениям семьи Силвер-Вэлли Гринтейл служил чем-то вроде летней резиденции, куда господа бароны удалялись, желая отдохнуть от дел. Но сейчас островок и располагавшаяся на нем усадьба полностью принадлежали леди Элизабет и ее супругу.
Милая, славная тетушка Элизабет! Ее-то на этом злополучном приеме не было...
Господин барон даже не стал посылать ей приглашение. Впрочем, ее это нисколечко не обидело — куда больше леди Элизабет огорчилась, если бы приглашение все-таки пришло, и еще больше огорчились бы остальные родственники, если она его все-таки приняла.
Уж кто-кто, а дражайшая тетушка никогда не переживала о том, что подумают о ней родственники. Леди Маргарет утверждала, что всему виной дурное воспитание отца, потакавшего капризам обожаемой доченьки — Элизабет была младшим ребенком из четырех детей, единственной дочерью после череды мальчишек, так что батюшка в ней души не чаял и позволял куда больше, чем следовало позволять девицам по мнению леди Маргарет. С точки зрения почтенной герцогини Фитц-Морроу, девочки были семейным капиталом, который стоило приберечь до тех пор, пока не получится инвестировать его наиболее выгодным образом, так что леди Элизабет, никак не вписывающуюся в образ «благовоспитанной аристократки», считала капиталом бездарно растраченным.
Не то, чтобы тетушку волновало отношение леди Маргарет — она, по ее словам, «с самого начала поняла об этих людях решительно все» и никогда не стремилась завоевать их уважение. И на семейные сборища не являлась, дабы, как она всегда говорила, «не оскорблять ни слух, ни взор достопочтенных родственников».
Впрочем, по первости леди Элизабет честно попыталась подружиться с молодой женой старшего брата, пожалев юную девицу, выданную замуж за нелюбимого мужчину. Но очень быстро оставила эту затею, сказав, что «потребуется пара тонн хорошего угля, чтобы разморозить эту снулую рыбину». Леди Кэтрин тоже осталась не в восторге от золовки — слишком живой, слишком независимой и бойкой на язык для аристократки, — так что тетушка появлялась в имении Силвер-Вэлли очень редко и только по большим праздникам, чтобы, как говорила матушка, «не подавать детям плохой пример».
В детстве Станиславу думалось, что тетушка просто слишком живая и горячая, и такая каменная статуя, как его матушка, попросту ей завидует. Став постарше, он начал подозревать, что причины этой зависти крылись не только в разнице характеров.
Леди Элизабет вышла замуж по любви — и это была еще одна деталь, раздражавшая достопочтенный род Фитц-Морроу. К тому же, с их точки зрения этот брак был невероятным мезальянсом. Огастус Вайсблат, муж леди Элизабет, не имел никаких дворянских корней — он приходился сыном главному управляющему серебряными рудниками, одному из ближайших помощников тогдашнего барона Силвер-Вэлли, и трудился на подхвате у отца. Все рассчитывали, что старательный, ответственный и серьезный юноша со временем займет отцовское место, и никто толком не заметил, в какой момент между ним и юной Лиззи вспыхнули какие-то чувства.
Просто в один прекрасный день господин Вайсблат-старший застал сына с леди Элизабет в крайне недвусмысленной ситуации прямо в рабочем кабинете. Огастус, покрасневший до ушей, смущенно утверждал, что «молодая леди Силвер-Вэлли первой повела себя совершенно неприличным для особы ее положения образом», на что отец добродушно ответил, что «не заметил, чтобы ты сильно сопротивлялся». Лиззи же, ничуть не смутившись, заявила, что теперь она, как порядочная женщина, просто обязана спасти честь бедолаги Огастуса и готова стать его женой, дабы не ставить в неловкое положение.
Господин Вайсблат не стал возражать, да и барон-отец охотно дал свое согласие на этот брак, так как, помимо всего прочего, это помогало закрепить позиции его старого товарища, не первый год управлявшего рудниками, и обеспечивало Огастусу роль преемника. Этот ход укреплял положение и самой баронской семьи, так как передача управления рудниками в надежные, а самое главное, нейтральные руки помогло бы избежать споров между остальными сыновьями барона, так как те тоже не отказались бы занять хлебную должность.
Так Лиззи стала достопочтенной миссис Вайсблат, но ни она, ни сам Огастус впоследствии не сожалели об этом решении. Мистер Вайсблат был человеком сдержанным, воспитанным и порой казался чинным и приличным до тошноты, но Станис ни разу не слышал, чтобы тетушка жаловалась с мужем на скуку. И обстановка у них дома резко отличалась от той, что царила в имении барона.
Островок Гринтейл вместе с летней усадьбой достался леди Элизабет от отца в качестве подарка на свадьбу — единственный случай за всю историю семьи, когда от майоратных владений Силвер-Вэлли был отрезан хоть какой-то кусок, — и теперь тетушка проводила большую часть времени там, подальше от владетельных родственничков. Но племянника она была рада видеть всегда, и Станислав частенько наведывался к ней в гости с тех пор, как получил в подарок «Изабеллу» и перестал зависеть от семейных перевозчиков.
Конечно же, тетушка встретила его ласково и на этот раз. И, конечно же, все поняла. Она ничуть не удивилась, что Станис явился к ней после званого ужина — куда больше, по ее словам, она удивилась, что он «не сбежал оттуда пораньше». Оценив вид и состояние племянника, она любезно позволила ему погостить в усадьбе, как она выразилась, «до востребования».
— Не советую соваться в болото до утра, — сказала она, пока Станис уныло хлебал чай с какими-то душистыми травами, — по вечерам жабы квакают особенно громко.
Так Станислав остался в усадьбе Гринтейл до самого утра, но как следует выспаться ему не удалось — он проворочался всю ночь, снова и снова прокручивая в голове разговор с отцом, представляя разговор с бабушкой, подбирая самые колкие ответы. И лишь на рассвете, когда первые лучи солнца уже окрасили небо и море розовым и лиловым, забылся тяжелым и маетным сном.
Утро принесло с собой сразу три неприятности — слишком яркое солнце, головную боль и записку от барона Силвер-Вэлли с требованием немедленно возвращаться домой. Поверенный барона, дожидавшийся в гостиной, должен был сопроводить Станислава обратно на остров, но юноша отговорился тем, что неважно чувствует себя после вчерашнего ужина и отправится домой сразу же, как только ему станет лучше. Поверенный попытался настаивать, упирая на то, что господин барон велел доставить сына домой немедленно, и Станис уже был готов как следует огрызнуться, когда вмешалась тетушка Элизабет.
— Отправлять человека в морское путешествие, даже короткое, не дав ему выпить и чашки кофе — это попросту бесчеловечно! — заявила она, а затем отвела поверенного в сторону и тихим, суровым тоном добавила что-то еще. Поверенный, выслушав сказанное, скис и, угрюмо пожелав Станису «поскорее поправляться», поспешил откланяться.
От чашки кофе в голове прояснилось, и Станис в полной мере осознал масштабы того скандала, что ждал его дома. Бабуля, даже оскорбленная в лучших чувствах, вряд ли решилась бы покинуть остров в ночь — скорее всего, она по-прежнему гостит в имении, а значит, не упустит возможности сказать «любимому внуку» пару ласковых слов напоследок. А если прибавить к этому неизбежную головомойку от отца…
Учитывая количество съехавшейся родни, даже пары слов от каждого из них хватило бы, чтобы эта головомойка растянулась на несколько часов. И чем больше Станис об этом думал, тем меньше ему хотелось возвращаться.
Так что теперь он слонялся по террасе тетушкиного дома, чувствуя себя змееловом, которому предстояло прыгнуть в яму, кишащую ядовитыми гадами. Конечно, можно было бы сделать вид, что он простыл во время вчерашнего плавания, и отсидеться у тетушки еще пару дней, якобы не желая, чтобы почтенная юбилярша подхватила его простуду — ведь в ее возрасте даже легкие недуги могут обернуться большими проблемами. Возможно, за эти несколько дней бабуля хоть немного остынет, а часть родни все-таки разъедется…
С другой стороны, за те дни, что Станис будет прятаться у тетушки, отцовское терпение может лопнуть окончательно, и господин барон решит посетить Гринтейл лично — и, возможно, даже с бабушкой. И тогда все громы и молнии, клокочущие внутри этой старой грозовой тучи, обрушатся на голову самой тетушке — а уж та точно не полезет за словом в карман, и одним богам ведомо, чем это может кончиться…
Одним словом, вариантов имелось только два, и ни один из них Станису не нравился. Измученный попытками выбрать из двух зол меньшее, он в конце концов испросил у слуг еще одну бутылку вина в надежде, что выпивка придаст ему храбрости так же, как придала вчера. Уж если вчера ее оказалось достаточно, чтобы устроить столь качественный скандал, то уж сегодня ее наверняка хватит, чтобы разгрести и его последствия…
От вина ничуть не стало легче — вместо того, чтобы придать сил, оно лишь разбудило в сердце давнюю тоску.
Станис взглянул вниз, на мягкие, ласковые волны, и, помедлив, выплеснул остатки вина через перила террасы — дар морю, по старой моряцкой традиции. Море для моряка — друг, товарищ и брат, и все, что имел один, полагалось разделять и с другим.
Так что Станис разделил с ним угощение, надеясь, что море в ответ поделится своей бесконечной мудростью и неукротимой силой, и…
— …Неужели вино в нашем доме хуже, чем в поместье Силвер-Вэлли, Станислав? — холодно поинтересовались сзади. — Смею напомнить, что одна бутылка «Вдовы Беккет» стоит порядка десяти императорских крон — уж не хочешь ли ты сказать, что леди Маргарет была права, и ты действительно способен в прямом смысле выплескивать семейные средства на ветер?..
Станис вздрогнул и обернулся — и наткнулся на укоризненный взгляд знакомых карих глаз.
ГЛАВА II
Стефан никогда не блистал породистой внешностью; куда больше он напоминал папашу Огастуса — Вайсблат-старший, при всех его достоинствах, не мог похвастаться благородной наружностью. Леди Маргарет и вовсе за глаза называла Стефана не иначе, как «сыном лавочника», напрочь игнорируя тот факт, что его отец, да и дед, занимали весьма высокую управленческую должность, доставшуюся им отнюдь не за чистоту крови и дворянское происхождение. Однако внешне младший Вайсблат и впрямь отличался от владетельной родни, и не в самую лучшую сторону — его серьезное лицо не обладало особой тонкостью черт, к тому же, леди Элизабет словно и в этот раз решила бросить вызов требованиям общества и одарила сына обликом, максимально несоответствующим тому образу, что приличествовал дворянину. Непослушные кудри Стефана — те самые, какими щеголяли практически все Сикорски, и на борьбу с которыми перед каждым торжественным мероприятием приходилось бросать все силы и средства, — имели тот же «деревенский» оттенок тыквенного меда, как и у отца, а веснушки, которые леди Маргарет считала «первейшим признаком простонародья», достались Стефану, кажется, в двойном объеме. И даже очки в тонкой золотой оправе не придавали его лицу никакого изящества — напротив, делали его еще больше похожим не на баронскую родню, а молодого клерка какой-нибудь банковской конторы. Не отличались дворянским изяществом и кисти его рук, хотя пресловутые веснушки на них помогали скрыть перчатки. Одним словом, Стефан Вайсблат не обладал тем экстерьером, который, с точки зрения леди Маргарет, подходил для разведения дорогостоящего потомства.
Впрочем, все недостатки своей внешности дорогой кузен успешно компенсировал выдающимся интеллектом, помноженным на усидчивость, прилежность и благовоспитанность. От своего батюшки Стефан взял не только внешние черты, но и покладистый характер, порой превращавший его, как и Вайсблата-старшего, в невероятного зануду.
