я на стуле, выстукивая ногой по полу свое нетерпение, разглядывая почерк J, активно по нему скучая, и ожидая, КОГДА ЖЕ, НАКОНЕЦ, ТАМ СОИЗВОЛИТ ЗАКИПЕТЬ МОЯ ВОДА, когда во мне во второй раз что-то неестественно с силой щелкнуло. В правом нижнем отделе живота. Заставив схватиться за живот, заставив впиться ногтями в сжатые ладони, заставив забыть про время, про воду, про S, про J, про все.. помнить только этот кусочек боли. У меня был только этот миг. У меня была только эта секунда, длиною в вечность. Только эта разрывающая единица измерения. Боль была настолько сильной, насколько и мучительной. Она трезвила. Она заставляла мыслить кристально чисто. И в то же время она начисто лишала меня разума.
Я терпела ВЕСЬ ДЕНЬ, пока, наконец, не решилась вызвать скорую.
На закате уходящего дня.
--
Не знаю, если ли смысл рассказывать на что пускалось мое отчаяние в попытке отстранить от себя эту боль? Облегчить её. Переждать. Я подкладывала под себя пирамидки из подушек, одну на другую, все выше и выше, так что невозможно было даже лежать, мне казалось, что только так я могу хотя бы как-то ослабить боль. Я плакала навзрыд, глядя в окно, на свободные облака, и звала маму, размазывая слезы по горячим щекам, мне казалось, что она отвечает мне, сидит рядом, смеётся, и гладит по голове. Казалось, что телефон где-то рядом вибрирует, а я даже не могла за ним встать. Я лежала и переживала, что это мне звонит J, но никто, как оказалось, мне не звонил. Что удивительно, потому что он один способен был названивать мне по сотне раз на день. Не тогда. Не в тот мой судный день. Я сама никому не звонила, мне, наоборот.. хотелось спрятаться - от голосов, от посторонних глаз, от громких звуков, от изображений, куда-нибудь подальше, в темноту, убежать, затаиться, скрыться, пережить это все наедине с собой, в одиночестве, как одинокий зверь, укрыться ото всех, и невидимая никем, просто зализывать свои раны.
--
Не знаю, о чем я тогда думала. Наверное о том, что все это происходит не со мной, наверное о том, что со мной ТАКОГО происходить никак не может, наверное о том, что скоро все должно пройти. Я пила все обезболивающие, которые попадались под руку, пила их каждые 4 часа, и почему-то верила, что скоро все пройдет. Но ничего не проходило. Все становилось только хуже. И когда приехала скорая, мгновенно приняв решение меня забрать, я уже почти ничего не соображала от боли. Я не понимала, чего от меня хотят. Я не понимала, что значит слово "паспорт", и на каком языке со мной разговаривают. Не понимала, о чем меня спрашивают. Я диковато озиралась по сторонам, двигая в каком-то сумасшедшем ритме руками, и не отрываясь смотрела на свои пальцы и ногти, я не могла оторвать взгляд от перепонок между пальцами рук, они казались такими странными, такими неестественными и мерзкими, что я пребывала ПРОСТО В ШОКЕ от того, что наблюдаю это. Меня не волновала боль, не волновала скорая, больница, вся эта мишура, меня волновали ТОЛЬКО МОИ ПЕРЕПОНЧАТЫЕ РУКИ, и то, почему их форма казалась мне настолько несуразной, настолько невежественной, и отвратительно неподходящей. Я не обращала внимания на чужие взгляды, косые, на то, как два медицинских работника то и дело переглядываются друг с другом.. "Что с ней такое?" "Что с ней будем делать?" "У неё, может, болевой шок..?" Меня о чем-то бесконечно спрашивали. Я о чем-то бесконечно думала.. Но самой дикой мыслью, врезавшейся в воспаленную память своей именно дикостью, и дикость её была в том, что она была истинно искренней, была та, которая пульсировала на границе моего отстраненного от тела сознания: "Я МОГУ ГОВОРИТЬ, КАК ОНИ".
Я негодовала, я недоумевала, я не находила себе места:"Почему эти существа ПОНИМАЮТ, ЧТО ИМЕННО Я ИМ ОТВЕЧАЮ?"
Прийти в себя оказалось делом одного укола: мне сделали укол, и я.. пришла в себя.
Совершенно успокоившись, я сидела на кушетке, сцепив в замок руки, и отвечала на вопросы врачей. Вокруг собрался целый консилиум. Дело шло к 3 часам ночи, и несколько часов до этого я на кушетке сначала лежала, меня осматривали, тщательно ощупывали, хорошенько надавили на больные места, прощупали каждый участок живота, измерили температуру, заставили пройти по всем возможным кабинетам, включая гинеколога, которых я с подросткового возраста не очень-то жаловала, сдать кровь на анализы, сделать узи, - короче говоря, совершить все те необходимые процедуры, которые требует постановка правильного и рационального диагноза. Я все это сделала, продолжая периодически сгинаться от боли, и когда дело шло уже к 3 часам ночи, и меня по очереди осмотрели все дежурившие в больнице врачи, никто все так же не знал, что со мной происходит. И просто исключал одну из имеющихся в медицинском словаре болезнь за другой. Вначале хотели исключить аппендицит. Хотя клиническая картина говорила о другом, аппендицит исключить все-таки стоило. Никто не знал, что предположить, особенно после узи, которое показало, что все у меня там отлично. Кроме опять же аппендицита, наличие воспалений в котором узи не показывало.
Загадкой лично для меня было то, что резкая боль куда-то резко исчезла. Та боль, которая сводила с ума. Она как будто перестала существовать. Перестала меня мучить. Не могу сказать, что она отпустила совсем, но от нее остался только слабый отголосок, серая тень, которая сидела теперь рядом, и преданно держала меня за руку, в то время, как я сама, рассеянно отвечая на вопросы врачей, отстраненно думала о том, было ли её исчезновение связано с поставленными мне в больнице уколами, или являлось следствием того, что рядом с врачами я чувствовала себя под защитой, в безопасности, а может быть это было вообще чем-то другим, более глубинным по смыслу..
«У вас есть с собой тапочки?»
«Тапочки?» - удивилась я.
«Полежите сегодня. Посмотрим, что с вами. Анализы будут готовы завтра. Надо за вами понаблюдать. Дежурная сестра проводит вас в вашу палату»
«Следуйте за мной» - ко мне подошла миловидная девушка, и в середине ночи, обессиленную и обеспокоенную, меня проводили, наконец, туда, где можно будет немного поспать, предварительно сделав напоследок еще парочку финальных уколов.
--
Мы ехали на лифте, поднимаясь на верхние этажи, я смотрела на металлические поручни, на белый больничный халат медсестры, и ВСЕ ЕЩЕ НЕ могла поверить в происходящее. Вот это упорство, да?
Дверь в палату была приоткрыта. Я осторожно вошла, стараясь никого не разбудить. Будить было особенно не кого - в палате никто не спал, все койки были тоскливым образом заправлены, кроме самой дальней, стоявшей у стены. На ней, сжавшись комочком, лежала маленькая фигурка. Фигурка куталась в тонкое одеяло, и так и говорила о том, что ей или очень больно, или одиноко очень. Я прошла внутрь, и присела на кровати рядом с ней. Я сидела и молчала, иногда посматривая на застывшую спину, ожидая медсестру. Я выбрала эту кровать неслучайно, мне хотелось побыть рядом с девочкой. Что-то в ее сжавшейся фигурке меня поразило. Мне хотелось помочь ей, хотя бы тем, чтобы присутствовать возле неё.
Внезапно девочка повернулась, и посмотрела мне прямо в глаза.
- Привет, - довольно улыбнулась она.
- Привет.. - непроизвольно улыбнулась я в ответ. Я удивилась, я думала она тихо плачет в своем укромном уголке, а она, оказывается, улыбалась во весь рот белозубой открытой улыбкой. Я почувствовала облегчение от того, что девочка не плакала. Она была такой милой и красивой: белокурый ангелок, от которого так и веяло особенностью и одиночеством.
- Тоже положили?
- Ну.. да, - на этот раз я улыбнулась уже неподдельному интересу, плескавшемуся в синих глазах, звеневшему переливчатыми колокольчиками в мелодичном голосе.
- И меня, - доверительно сообщила она, - еще утром..
Мы замолчали, улыбаясь друг другу.
- Тебя как зовут? - как бы между прочим осведомилась она, устраиваясь поудобнее на скрипящей кровати, деловито положив руку под голову, и облокотившись на плоскую, почти неразличимую на простыни, подушку.
- Сина, - нехотя призналась я, так как не любила называть незнакомым людям свое настоящее имя, но и придумывать себе другое намеренно казалось мне лишенным смысла и противоестественным, - а тебя? - вдруг спросила я, удивленная тем, что мне и правда это было интересно.
- Меня Лена, - ответила девочка, и вдруг подавшись вперед отчеканила так быстро, как будто репетировала всю жизнь, - приятно познакомиться, Сина! - она протянула мне свою маленькую холодную ладошку, не переставая улыбаться, и не отрывая взгляд от моих длинных волос. Девочка так и излучала дружелюбие, непосредственность в восприятии мира, изумительную открытость характера. Я подумала, как же прекрасно, что такие люди существуют.. и как же прекрасно, что они встречаются именно мне, и неуверенно пожала протянутую мне ладонь. Еще больше, чем называть незнакомцам свое имя, я не любила только касаться их.
- Ты кажешься такой маленькой, Лена, - я пытливо заглянула ей в глаза, - сколько же тебе лет? И почему не в детском отделении?
- Мне 23.
- 23?? Но ты выглядишь на 16!
- Ты тоже выглядишь на 20. Но тебе ЯВНО больше
- Почему ты так подумала? Что? Мою мудрость выдали глаза? - решила пошутить я, - Эдакую внутреннюю умудренность седииинами..
- На самом деле да. Выдали, - вдруг серьезно сказала она. - Именно глаза.
Я ничего не ответила, слегка смущенная тем, как резко у нее сменилось настроение. Я подумала, уж не обидела ли я её, случайно, своим бестактным вопросом про возраст, или своим предположением о чрезмерной юности её лет, но внешне эти раздумья проявились только в спокойной улыбке, я сидела и смотрела в черное полотно ночи, клубившейся за окном.
В палату вошла медсестра.
- Надо поставить тебе систему, - сказала она, подходя ко мне вплотную, подкатывая к кровати систему. - Ложись давай, чего сидишь до сих пор?! - я послушно легла, раздосадованная её тоном - я не привыкла к такому с собой обращению, но решила реагировать на все очень спокойно, настолько спокойно, насколько вообще позволяли самочувствие и обстоятельства. - И на вот, приложи на живот, - протянула она в руки мне сухой лёд, и принялась аккуратно вводить равнодушную иглу под тонкую кожу. Холод этой иглы обжег меня даже сильнее, чем принесенный ей только что лёд.
После того, как медсестра ушла, установив мне систему, я лежала и молчала, пытаясь заснуть.
В свинцовый сон медленно, но неумолимо стал вкрадываться чужеродный упрямый звук. Это стук. Ту-тук, тук-ту-ту-тук, тук-тук.. "Какой противный и мерзкий стУк!! - подумала я в негодовании. - Какой же он навязчивый!" Тук-тук-тук-тук, тук-ту-ту-тук, тук-тук.. меленькая дрожь, возведенная в степень. Тук-тук-тук-ту-тук.. "Я должна проснуться, и разобраться, откуда он исходит", - в полудреме примерялась я в действиях. Я должна его выключить..
Он мне мешает!..
Ту-тук-ту..
Мне что-то все мешает в последнее время..
Ту-тук-ту-тук, тук-тук-тук.. "ДА ВЫКЛЮЧИТЕ ЕГО КТО-НИБУДЬ УЖЕ БОГА РАДИ ЗА МЕНЯ!!!"
- Сина, с тобой все в порядке? - услышала я взволнованный голос где-то рядом с собой, почувствовав легкое прикосновение к руке.
"Блин, да не трогайте меня, пожалуйста.. как же я этого не люблю.. почему люди вечно стремятся касаться друг друга? не понимаю. не понимаю этого. и НИКОГДА этого не пойму. почему рвутся к тому, чтобы вожделенно обладать тем, что нравится? я так устала жить в этом мире.. боже.. он так мал для меня, этот мирок.."
- Сина, проснись.. ты говоришь во сне. Тебе плохо? Сина.
Я приоткрыла глаза, прислушиваясь к голосу, который вывел меня из снов. Детский, далекий. Далекий, но все-таки близкий. Детский и добрый.. мне так не хватает доброты в этом мире.. Мне так не хватает в нём искренности.. да. Нет. Мне не хватает её в себе самой.
- М? - промычала я что-то нечленораздельное, - что? - пытаясь вырваться их состояния сонного паралича, в который ненароком сползла после того, как мне поставили систему. Ничего не получалось. Зато я легко смогла различить источник стука, взбесивший меня даже на изнанке миров, пробивший внутреннее вИдение, проникнувший за закрытые глаза. Противный мерзкий стук! Мои собственные зубы отбивали эту маленькую меленькую противную дробь. Весьма синхронно, успела я заметить, на этот раз легко вытаскивая себя на поверхность реальности, не без сожалений покинув мир тяжелых своих грёз. - Лена?
-Да, я. Прости. Я просто испугалась. Прости, что разбудила. Надо было, наверное, не трогать тебя. Извини. Ты что-то говорила просто. Во сне. Всякие странности. Я ничего не слушала специально. Ты не подумай.. я даже и слов-то не могла разобрать. У тебя все хорошо? Может позвать медсестру? Она только что была тут, проверяла систему..
- ..не надо, - нечленораздельно проговорила я, - все нормально, - я попыталась улыбнуться, - Мне просто никогда еще в жизни не ставили систему, - еще вымученная улыбка, - Все нормально, правда, Лена. Спи.
-Ну, хорошо, - она провела рукой по моему одеялу. - Спокойной ночи.. Тогда.
- Ага.
"..эт-тт..то обеззззбббболлл-ливающее?" - спросил кто-то слабым испуганным голосом, как мне показалось заимствованным у готового броситься наутек кролика, таким слабым, таким испуганным, таким пустым в тоскливой обреченности был этот голос, что мне стало даже стыдно за него.
"Лекарство" - ответил голос сильный, полный консервативной узконаправленности, подпитываемой не центром, но исключительно лишь серединой, как раз там, где обитает нормальность в закостенелой форме обыденной категоричности.
"Кк-аккое?" - слабый голос задрожал, впуская в себя нотки паники, позволяя надежде и отчаянию станцевать на тяжелом языке медленный танец безмолвствующей немощности, - "я уже говвворила ввв-вам, что мне никкк-когда еще не ставвв-вили систему. Мне, ввввидимо, она не ид-ддет"
"Всем идет, а тебе не идЁт", - сильный голос заворчал, - "Не придумывай давай. Лежи спокойно"
"Мои зззуббб-бы.."
"Что ты разыгрываешь комедию?? Успокойся. Смирно лежи, говорю. Я скоро приду, и проверю"
"Но мне ппплохо.. Пправда.. У мме-еня ссуставы сводит, кккости ломит. Помм-ммогите мне.. пожж-жалуйста.. Вы же видите, у меня все ттело ххходит ходдд-дуном.."
"Ужасная девчонка! Терпеть не могу таких, как ты. Куда родители смотрят? Разбалуют, а потом няньчись с вами.. Здесь тебе больница, а не гостиница"
"По.." - я столкнулась к тем, что не могла выговорить то, что хотела сказать дальше. Слова сопротивлялись на выходе, язык и зубы жили своей, обособленной жизнью. Я хотела взять себя в руки, собраться с духом, импульсом воли восстановить себя силой души. Но по телу уже ритмично пробегали судороги, каждая тоже жила обособленной жизнью, наравне с языком и зубами, в отличие от меня, я жила жизнью их всех, чувствовала каждую вену, в которую вливали что-то чужеродное, ненавистное, наполняя капля за каплей каждый проток, пальцы на ногах непроизвольно сжимались, и разжимались также непроизвольно, пальцы на руках скручивались в корявые тугие узоры и узлы, плечи, колени, все сгибы неуступчивого тела изламывались под неестественным углом, горели огнем, "..зовите доктора, пожалуйста. Ппп..пп..усть он посмотрит" Я сочла за маленькую победу то, что смогла выделить слово "он".
Я терпела ВЕСЬ ДЕНЬ, пока, наконец, не решилась вызвать скорую.
На закате уходящего дня.
--
Не знаю, если ли смысл рассказывать на что пускалось мое отчаяние в попытке отстранить от себя эту боль? Облегчить её. Переждать. Я подкладывала под себя пирамидки из подушек, одну на другую, все выше и выше, так что невозможно было даже лежать, мне казалось, что только так я могу хотя бы как-то ослабить боль. Я плакала навзрыд, глядя в окно, на свободные облака, и звала маму, размазывая слезы по горячим щекам, мне казалось, что она отвечает мне, сидит рядом, смеётся, и гладит по голове. Казалось, что телефон где-то рядом вибрирует, а я даже не могла за ним встать. Я лежала и переживала, что это мне звонит J, но никто, как оказалось, мне не звонил. Что удивительно, потому что он один способен был названивать мне по сотне раз на день. Не тогда. Не в тот мой судный день. Я сама никому не звонила, мне, наоборот.. хотелось спрятаться - от голосов, от посторонних глаз, от громких звуков, от изображений, куда-нибудь подальше, в темноту, убежать, затаиться, скрыться, пережить это все наедине с собой, в одиночестве, как одинокий зверь, укрыться ото всех, и невидимая никем, просто зализывать свои раны.
--
Не знаю, о чем я тогда думала. Наверное о том, что все это происходит не со мной, наверное о том, что со мной ТАКОГО происходить никак не может, наверное о том, что скоро все должно пройти. Я пила все обезболивающие, которые попадались под руку, пила их каждые 4 часа, и почему-то верила, что скоро все пройдет. Но ничего не проходило. Все становилось только хуже. И когда приехала скорая, мгновенно приняв решение меня забрать, я уже почти ничего не соображала от боли. Я не понимала, чего от меня хотят. Я не понимала, что значит слово "паспорт", и на каком языке со мной разговаривают. Не понимала, о чем меня спрашивают. Я диковато озиралась по сторонам, двигая в каком-то сумасшедшем ритме руками, и не отрываясь смотрела на свои пальцы и ногти, я не могла оторвать взгляд от перепонок между пальцами рук, они казались такими странными, такими неестественными и мерзкими, что я пребывала ПРОСТО В ШОКЕ от того, что наблюдаю это. Меня не волновала боль, не волновала скорая, больница, вся эта мишура, меня волновали ТОЛЬКО МОИ ПЕРЕПОНЧАТЫЕ РУКИ, и то, почему их форма казалась мне настолько несуразной, настолько невежественной, и отвратительно неподходящей. Я не обращала внимания на чужие взгляды, косые, на то, как два медицинских работника то и дело переглядываются друг с другом.. "Что с ней такое?" "Что с ней будем делать?" "У неё, может, болевой шок..?" Меня о чем-то бесконечно спрашивали. Я о чем-то бесконечно думала.. Но самой дикой мыслью, врезавшейся в воспаленную память своей именно дикостью, и дикость её была в том, что она была истинно искренней, была та, которая пульсировала на границе моего отстраненного от тела сознания: "Я МОГУ ГОВОРИТЬ, КАК ОНИ".
Я негодовала, я недоумевала, я не находила себе места:"Почему эти существа ПОНИМАЮТ, ЧТО ИМЕННО Я ИМ ОТВЕЧАЮ?"
***
Прийти в себя оказалось делом одного укола: мне сделали укол, и я.. пришла в себя.
Совершенно успокоившись, я сидела на кушетке, сцепив в замок руки, и отвечала на вопросы врачей. Вокруг собрался целый консилиум. Дело шло к 3 часам ночи, и несколько часов до этого я на кушетке сначала лежала, меня осматривали, тщательно ощупывали, хорошенько надавили на больные места, прощупали каждый участок живота, измерили температуру, заставили пройти по всем возможным кабинетам, включая гинеколога, которых я с подросткового возраста не очень-то жаловала, сдать кровь на анализы, сделать узи, - короче говоря, совершить все те необходимые процедуры, которые требует постановка правильного и рационального диагноза. Я все это сделала, продолжая периодически сгинаться от боли, и когда дело шло уже к 3 часам ночи, и меня по очереди осмотрели все дежурившие в больнице врачи, никто все так же не знал, что со мной происходит. И просто исключал одну из имеющихся в медицинском словаре болезнь за другой. Вначале хотели исключить аппендицит. Хотя клиническая картина говорила о другом, аппендицит исключить все-таки стоило. Никто не знал, что предположить, особенно после узи, которое показало, что все у меня там отлично. Кроме опять же аппендицита, наличие воспалений в котором узи не показывало.
Загадкой лично для меня было то, что резкая боль куда-то резко исчезла. Та боль, которая сводила с ума. Она как будто перестала существовать. Перестала меня мучить. Не могу сказать, что она отпустила совсем, но от нее остался только слабый отголосок, серая тень, которая сидела теперь рядом, и преданно держала меня за руку, в то время, как я сама, рассеянно отвечая на вопросы врачей, отстраненно думала о том, было ли её исчезновение связано с поставленными мне в больнице уколами, или являлось следствием того, что рядом с врачами я чувствовала себя под защитой, в безопасности, а может быть это было вообще чем-то другим, более глубинным по смыслу..
«У вас есть с собой тапочки?»
«Тапочки?» - удивилась я.
«Полежите сегодня. Посмотрим, что с вами. Анализы будут готовы завтра. Надо за вами понаблюдать. Дежурная сестра проводит вас в вашу палату»
«Следуйте за мной» - ко мне подошла миловидная девушка, и в середине ночи, обессиленную и обеспокоенную, меня проводили, наконец, туда, где можно будет немного поспать, предварительно сделав напоследок еще парочку финальных уколов.
--
Мы ехали на лифте, поднимаясь на верхние этажи, я смотрела на металлические поручни, на белый больничный халат медсестры, и ВСЕ ЕЩЕ НЕ могла поверить в происходящее. Вот это упорство, да?
***
Дверь в палату была приоткрыта. Я осторожно вошла, стараясь никого не разбудить. Будить было особенно не кого - в палате никто не спал, все койки были тоскливым образом заправлены, кроме самой дальней, стоявшей у стены. На ней, сжавшись комочком, лежала маленькая фигурка. Фигурка куталась в тонкое одеяло, и так и говорила о том, что ей или очень больно, или одиноко очень. Я прошла внутрь, и присела на кровати рядом с ней. Я сидела и молчала, иногда посматривая на застывшую спину, ожидая медсестру. Я выбрала эту кровать неслучайно, мне хотелось побыть рядом с девочкой. Что-то в ее сжавшейся фигурке меня поразило. Мне хотелось помочь ей, хотя бы тем, чтобы присутствовать возле неё.
Внезапно девочка повернулась, и посмотрела мне прямо в глаза.
- Привет, - довольно улыбнулась она.
- Привет.. - непроизвольно улыбнулась я в ответ. Я удивилась, я думала она тихо плачет в своем укромном уголке, а она, оказывается, улыбалась во весь рот белозубой открытой улыбкой. Я почувствовала облегчение от того, что девочка не плакала. Она была такой милой и красивой: белокурый ангелок, от которого так и веяло особенностью и одиночеством.
- Тоже положили?
- Ну.. да, - на этот раз я улыбнулась уже неподдельному интересу, плескавшемуся в синих глазах, звеневшему переливчатыми колокольчиками в мелодичном голосе.
- И меня, - доверительно сообщила она, - еще утром..
Мы замолчали, улыбаясь друг другу.
- Тебя как зовут? - как бы между прочим осведомилась она, устраиваясь поудобнее на скрипящей кровати, деловито положив руку под голову, и облокотившись на плоскую, почти неразличимую на простыни, подушку.
- Сина, - нехотя призналась я, так как не любила называть незнакомым людям свое настоящее имя, но и придумывать себе другое намеренно казалось мне лишенным смысла и противоестественным, - а тебя? - вдруг спросила я, удивленная тем, что мне и правда это было интересно.
- Меня Лена, - ответила девочка, и вдруг подавшись вперед отчеканила так быстро, как будто репетировала всю жизнь, - приятно познакомиться, Сина! - она протянула мне свою маленькую холодную ладошку, не переставая улыбаться, и не отрывая взгляд от моих длинных волос. Девочка так и излучала дружелюбие, непосредственность в восприятии мира, изумительную открытость характера. Я подумала, как же прекрасно, что такие люди существуют.. и как же прекрасно, что они встречаются именно мне, и неуверенно пожала протянутую мне ладонь. Еще больше, чем называть незнакомцам свое имя, я не любила только касаться их.
- Ты кажешься такой маленькой, Лена, - я пытливо заглянула ей в глаза, - сколько же тебе лет? И почему не в детском отделении?
- Мне 23.
- 23?? Но ты выглядишь на 16!
- Ты тоже выглядишь на 20. Но тебе ЯВНО больше
- Почему ты так подумала? Что? Мою мудрость выдали глаза? - решила пошутить я, - Эдакую внутреннюю умудренность седииинами..
- На самом деле да. Выдали, - вдруг серьезно сказала она. - Именно глаза.
Я ничего не ответила, слегка смущенная тем, как резко у нее сменилось настроение. Я подумала, уж не обидела ли я её, случайно, своим бестактным вопросом про возраст, или своим предположением о чрезмерной юности её лет, но внешне эти раздумья проявились только в спокойной улыбке, я сидела и смотрела в черное полотно ночи, клубившейся за окном.
В палату вошла медсестра.
- Надо поставить тебе систему, - сказала она, подходя ко мне вплотную, подкатывая к кровати систему. - Ложись давай, чего сидишь до сих пор?! - я послушно легла, раздосадованная её тоном - я не привыкла к такому с собой обращению, но решила реагировать на все очень спокойно, настолько спокойно, насколько вообще позволяли самочувствие и обстоятельства. - И на вот, приложи на живот, - протянула она в руки мне сухой лёд, и принялась аккуратно вводить равнодушную иглу под тонкую кожу. Холод этой иглы обжег меня даже сильнее, чем принесенный ей только что лёд.
После того, как медсестра ушла, установив мне систему, я лежала и молчала, пытаясь заснуть.
***
В свинцовый сон медленно, но неумолимо стал вкрадываться чужеродный упрямый звук. Это стук. Ту-тук, тук-ту-ту-тук, тук-тук.. "Какой противный и мерзкий стУк!! - подумала я в негодовании. - Какой же он навязчивый!" Тук-тук-тук-тук, тук-ту-ту-тук, тук-тук.. меленькая дрожь, возведенная в степень. Тук-тук-тук-ту-тук.. "Я должна проснуться, и разобраться, откуда он исходит", - в полудреме примерялась я в действиях. Я должна его выключить..
Он мне мешает!..
Ту-тук-ту..
Мне что-то все мешает в последнее время..
Ту-тук-ту-тук, тук-тук-тук.. "ДА ВЫКЛЮЧИТЕ ЕГО КТО-НИБУДЬ УЖЕ БОГА РАДИ ЗА МЕНЯ!!!"
- Сина, с тобой все в порядке? - услышала я взволнованный голос где-то рядом с собой, почувствовав легкое прикосновение к руке.
"Блин, да не трогайте меня, пожалуйста.. как же я этого не люблю.. почему люди вечно стремятся касаться друг друга? не понимаю. не понимаю этого. и НИКОГДА этого не пойму. почему рвутся к тому, чтобы вожделенно обладать тем, что нравится? я так устала жить в этом мире.. боже.. он так мал для меня, этот мирок.."
- Сина, проснись.. ты говоришь во сне. Тебе плохо? Сина.
Я приоткрыла глаза, прислушиваясь к голосу, который вывел меня из снов. Детский, далекий. Далекий, но все-таки близкий. Детский и добрый.. мне так не хватает доброты в этом мире.. Мне так не хватает в нём искренности.. да. Нет. Мне не хватает её в себе самой.
- М? - промычала я что-то нечленораздельное, - что? - пытаясь вырваться их состояния сонного паралича, в который ненароком сползла после того, как мне поставили систему. Ничего не получалось. Зато я легко смогла различить источник стука, взбесивший меня даже на изнанке миров, пробивший внутреннее вИдение, проникнувший за закрытые глаза. Противный мерзкий стук! Мои собственные зубы отбивали эту маленькую меленькую противную дробь. Весьма синхронно, успела я заметить, на этот раз легко вытаскивая себя на поверхность реальности, не без сожалений покинув мир тяжелых своих грёз. - Лена?
-Да, я. Прости. Я просто испугалась. Прости, что разбудила. Надо было, наверное, не трогать тебя. Извини. Ты что-то говорила просто. Во сне. Всякие странности. Я ничего не слушала специально. Ты не подумай.. я даже и слов-то не могла разобрать. У тебя все хорошо? Может позвать медсестру? Она только что была тут, проверяла систему..
- ..не надо, - нечленораздельно проговорила я, - все нормально, - я попыталась улыбнуться, - Мне просто никогда еще в жизни не ставили систему, - еще вымученная улыбка, - Все нормально, правда, Лена. Спи.
-Ну, хорошо, - она провела рукой по моему одеялу. - Спокойной ночи.. Тогда.
- Ага.
***
"..эт-тт..то обеззззбббболлл-ливающее?" - спросил кто-то слабым испуганным голосом, как мне показалось заимствованным у готового броситься наутек кролика, таким слабым, таким испуганным, таким пустым в тоскливой обреченности был этот голос, что мне стало даже стыдно за него.
"Лекарство" - ответил голос сильный, полный консервативной узконаправленности, подпитываемой не центром, но исключительно лишь серединой, как раз там, где обитает нормальность в закостенелой форме обыденной категоричности.
"Кк-аккое?" - слабый голос задрожал, впуская в себя нотки паники, позволяя надежде и отчаянию станцевать на тяжелом языке медленный танец безмолвствующей немощности, - "я уже говвворила ввв-вам, что мне никкк-когда еще не ставвв-вили систему. Мне, ввввидимо, она не ид-ддет"
"Всем идет, а тебе не идЁт", - сильный голос заворчал, - "Не придумывай давай. Лежи спокойно"
"Мои зззуббб-бы.."
"Что ты разыгрываешь комедию?? Успокойся. Смирно лежи, говорю. Я скоро приду, и проверю"
"Но мне ппплохо.. Пправда.. У мме-еня ссуставы сводит, кккости ломит. Помм-ммогите мне.. пожж-жалуйста.. Вы же видите, у меня все ттело ххходит ходдд-дуном.."
"Ужасная девчонка! Терпеть не могу таких, как ты. Куда родители смотрят? Разбалуют, а потом няньчись с вами.. Здесь тебе больница, а не гостиница"
"По.." - я столкнулась к тем, что не могла выговорить то, что хотела сказать дальше. Слова сопротивлялись на выходе, язык и зубы жили своей, обособленной жизнью. Я хотела взять себя в руки, собраться с духом, импульсом воли восстановить себя силой души. Но по телу уже ритмично пробегали судороги, каждая тоже жила обособленной жизнью, наравне с языком и зубами, в отличие от меня, я жила жизнью их всех, чувствовала каждую вену, в которую вливали что-то чужеродное, ненавистное, наполняя капля за каплей каждый проток, пальцы на ногах непроизвольно сжимались, и разжимались также непроизвольно, пальцы на руках скручивались в корявые тугие узоры и узлы, плечи, колени, все сгибы неуступчивого тела изламывались под неестественным углом, горели огнем, "..зовите доктора, пожалуйста. Ппп..пп..усть он посмотрит" Я сочла за маленькую победу то, что смогла выделить слово "он".
