Иеронимус, или Торжество рыб
Действительно, весело было!
Действительно, было смешно!
История эта, некогда взволновавшая умы жителей нашего города своим финалом – тогда как большая часть того, что ему предшествовало, осталось мало кому известной и того менее понятой, -- произошла в те давно прошедшие, почти мифические времена, когда Эпоха Смуты уже отходила в область предания, а Эра Ликования еще не наступила, и длилось полное оптимизма и сродных с ним чувствований Время Умиротворения.
Повсюду, куда ни кинешь взор, замечались тогда всеобщая приязнь и дух семейственности. Мужья особенно нежно любили своих юных прелестных жен, дети гораздо реже прежнего ссорились и дрались между собой, и даже строгое око начальника, всегда готовое испепелить нерасторопного подчиненного молнией гнева, светилось почти отеческим благодушием.
Но кто же первенствовал в этом благороднейшем деле? Кто задавал всему тон? Кто служил неиссякаемым источником любви, внимания, кротости ? Конечно, то были власти – и власти верховные, и наши городские. В ту пору они, без преувеличения, души не чаяли в своем народе, бодром и деятельном, и, словно
2
желая стереть любые воспоминания о неурядицах предыдущей эпохи, когда вышеупомянутые чувствования в среде обывателей изрядно ослабели, а во взаимных отношениях этих последних с правителями едва не сошли на нет, осыпали его бесчисленными благодеяниями. Редкий день обходился без того, чтобы, развернув газету, гражданин не обнаружил бы там какой-нибудь указ или постановление, направленные к его преуспеянию – нравственному или материальному. И хотя благодетельность иных из этих указов с трудом доходила до сознания гражданина – но ведь он мог оказаться человеком робкого ума, неспособным следовать парению начальственной мысли, или закоснелым мещанином, все на свете мерящим лишь собственной грошовой выгодой, - то, что власть бдит над ним неусыпно, было ясно каждому. И разве в одних распорядительных актах сказывались результаты этого бдения? Разве не достаточно было – в границах хотя бы только нашего города – зримых и осязаемых, самому убогому и крохоборческому уму доступных проявлений начальственной заботы? Множество приземистых, но добротных строений обеспечили не одной тысяче горожан достойный кров. Учебные заведения, библиотеки, театры, музеи, различные Дворцы, Дома и Клубы (существования многих из них лет за двадцать до того никто и представить себе не мог) приглашали, распахивали двери, принимали в свои объятия всех без исключения желающих. А наши знаменитые парки! Именно в эти годы обретают они то великолепие, какое прославило их далеко за пределами города и даже округа. Наконец, для кого, как не для народа, был воздвигнут в центре города неподалеку от правительственной резиденции громадный семиэтажный жилой дом, – сооружение, потрясшее воображение наших граждан не только своими размерами (оно одно заняло целый квартал, а выше него был лишь памятник Великому Моголу на Главной площади – тридцатиметровая металлическая колонна на каменном постаменте, увенчанная непропорционально малой, как бы игрушечной фигуркой великого преобразователя), - но и смелостью архитектурной фантазии, по сию пору радующее глаз сочетанием разнообразных стилей: монументальный классицизм парадной стороны сменяется, стоит свернуть за угол, романтическими капризами висячих садов и узорных решеток балконов,
3
чтобы затем, совершив за следующим поворотом головокружительный прыжок в конструктивистскую ультрасовременность, с ее торжеством геометрических пропорций и свободных пространств, с лифтами, бегающими в стеклянных тоннелях, завершиться за последним углом голизной то ли фабричной, то ли тюремной стены с рядами квадратных окошек. Злоречивые остроумцы из числа местной интеллигенции вопреки очевидности, состоящей в том, что три первые стороны выходили на широкие проспекты, а последняя в глухой переулок, чем и объяснялся ее неказистый вид, поспешили усмотреть здесь аллегорию прошлого, настоящего и будущего, «per astra ad aspera»1, однако для подавляющего большинства наших граждан подобные измышления, к счастью, не значили ровно ничего. Для них, истинных патриотов родного города и ценителей изящного, это здание еще при своем возведении стало предметом гордости и местом нескончаемого паломничества, затмив и парки с их цветниками и фонтанами, и всеобщего любимца Гулливера – циркового зазывалу, чьим полем деятельности был городской рынок: здесь вблизи полотняного балагана, чуть не круглый год (с перерывами) возвышавшегося на специально отведенном месте в центре рынка, он и расхаживал на своих высоченных ходулях, одетый в точности как Гулливер из детской книжки, забредая порой, к немалой потехе зрителей, в торговые ряды, где его появление вызывало комически преувеличенный переполох среди торговок, и вполне натуральный испуг лошадей, и время от времени зычным голосом возвещал чудеса цирковой программы; затмив наконец самого Великого Могола.
Но чем же отвечали наши граждане на этот нескончаемый поток благодеяний? Увы, их чувства оставались далеки от той признательности, какую заслуживали благодетели. Оно, впрочем, и неудивительно: ведь народ так же, как отдельный человек, склонен привыкать ко всяческим щедротам, особенно когда уверится, что их изобилию и непрерывности ничто не грозит. Чем больше милостей сыплется на него, тем меньше благодарности он выказывает. Обитая в городе, заботами властей обращаемом в подобие Эдема, где каждый мог невозбранно пользоваться всеми благами цивилизации и культуры (они, разумеется, не исчерпывались вышеперечисленными), обыватели – одни по причине скудоумия и
1 «Через звезды к терниям» (лат.)
4
невежества, другие в силу закоренелого недоверия к властям – всегда умели отыскать повод для озабоченности, недовольства, ропота и циничного зубоскальства. В последнем особенно преуспевала наша интеллигенция. А между тем она в те времена как никогда ранее была повсеместно отличена и обласкана высоким начальством. У нас, например, она впридачу ко всем Дворцам, Домам и Клубам, какими ее представители пользовались в зависимости от своей профессиональной принадлежности, получила в свое исключительное распоряжение прекрасный особняк на одной из главных улиц – особняк, скромно наименованный Домом работников умственного труда, но гораздо с большим основанием могущий быть названный Дворцом, так был он вместителен, удобен и затейливо красив, - дар неслыханный, свидетельствующий об особом расположении дарителей – и что же? Аббревиатура этого наименования - ДРУТ была немедленно переиначена: простым людом в ТРУД – название по видимости даже лестное, говорящее как будто о том, как высоко почитается почитается в народе умственный труд (предположение, нимало не соответствующее действительности), самими же работниками умственного труда – в ТРУП – намек вызывающе оскорбительный отсутствием малейших оснований: концерты, балы, спектакли драматические и даже оперные, детские утренники, различные кружки и курсы – где-где, а в этих стенах культурная жизнь уж подлинно била ключом, и сетовать можно было разве что на отсутствие спиритических сеансов или публичных диспутов о числе ангелов, умещающихся на кончике иглы, - о чем ни один из зубоскалов и критиков, спроси вы его открыто и прямо, не посмел бы и заикнуться.
Или: каким только насмешкам со стороны обывателей не подвергался монумент Великого Могола, этого величайшего в истории преобразователя, и опять же, можно не сомневаться, первую скрипку играли здесь все те же «работники умственного труда», - а ведь то был не просто памятник, не только наша главная достопримечательность, чьи фотографические изображения тысячами почтовых карточек разлетелись по всему свету, привлекая в наш город даже иностранцев, - нет, то было сооружение без преувеличения священное и год от года становившееся все священнее, - подвергался несмотря на предпринимаемые властями постоянные и в доступнейшей форме разъяснения значения
5
каждой его особенности. Его называли не иначе как «трубой», а великого деятеля на его вершине «блохой», «уродом», «пьяницей», «бесом» (и это были далеко не самые крепкие из наименований), хотя и младенцу, едва научившемуся лепетать, могло быть ведомо, что малые размеры фигуры призваны выразить идею второстепенной роли личного начала перед железной поступью истории с ее непререкаемыми законами; что разудалая поза великого человека: голова откинута назад, правая рука (с зажатым в ней фиалом, как уверяли насмешники) воздета к небу, правая нога приподнята в энергическом движении – означает не готовность пуститься в хмельной пляс, а устремленность вперед и ввысь – конечно, в идеальном смысле; что же до обвивающей колонну барельефной ленты, запечатлевшей его преобразовательные подвиги (по поводу нее ходили упорные слухи о каких-то будто бы заказанных в Америке и предназначенных для экскурсионных облетов вокруг колонны геликоптерах, с которых только и возможно будет рассмотреть изображенное), то она не нуждантся ни в каком разглядывании, поскольку жизнь и деяния кумира и без того известны каждому, а если в цепи прославленных эпизодов и попадается кое-что мало или вовсе неизвестное широкой публике, то это так и должно быть, ибо какой же авторитет и какое почитание без сокрытий и тайн.
И вот это нелепо унизительное положение влюбленного, напрасно расточающего перед неприступной красавицей богатства сердца и кошелька, это удручающее отсутствие взаимности, столь не соответствующее духу Времени Умиротворения, длилось до тех пор, пока благой случай, сперва скрывшись под личиной ужасного преступления, а потом явив свой улыбающийся лик в виде истинного чуда, не положил ему конец, после чего сама собой, без каких-либо подсказок или понуканий в народной среде наступила Эра Ликования, когда хмурые лица разгладились, озабоченные сумели сбыть куда-то бремя забот, недовольные признались в собственной слепоте, зубоскалы же обратились в ревностных поборников начальства и прославителей его благодеяний. Радость ничем не замутненная воцарилась во всех сердцах, и наши граждане, словно пробудясь после долгой летаргии, стали приходить в соответствие как с чаяниями властей, так и с райским садом своего обитания.
6
В те времена на одной из тихих улиц - а таковыми были тогда все наши улицы исключая территорию центра, где с утра до позднего вечера кипел тот пир жизни, за который только эти места получили в устах наших граждан почетное право именоваться «городом» (или даже «Городом»), тогда как все остальное считалось чем-то вроде предместья, - в собственном одноэтажном доме из красного, потемневшего от времени кирпича, построенном лет за тридцать до того, в стиле предшествовавшей Смуте эпохи, с высокими, окаймленными наличниками окнами, разнообразной конфигурации орнаментом по фасаду и навесом над двустворчатой входной дверью (особенности, выделявшие его из ряда соседних безликих строений), - благополучно проживало семейство М., состоявшее из супружеской четы благодатнейшего возраста: ему под сорок, ей около тридцати – и их десятилетнего сына Иеронимуса.
7
наших граждан поистине не знала пределов. Имей наш город девиз, выражающий сокровенные желания его обитателей, он, без сомнения, не мог быть иным, чем «Знаем все обо всех» - цель, хотя и труднодостижимая, принимая во внимание численность населения, близившуюся к сотне тысяч, но тем более увлекательная и почетная.
К примеру, стоило только нескольким нашим гражданам сойтись в месте, обещающем толику ненарушимого задушевного общения – в очереди ли за керосином, на трамвайной ли остановке или под дверью какого-нибудь учреждения, - и вот уже кто-нибудь без долгих предисловий заводит преинтересные по мнению рассказчика истории из жизни людей, зачастую никому кроме него не ведомых , и все слушают с глубоким вниманием, готовые, едва лишь рассказ окончен, выступить со своими -- не менее увлекательными -- историями.
Понятно, что такое всеохватывающее внимание вряд ли могло миновать своеобычную фигуру М. При этом, если в сведения, какими располагает общественное мнение о любом лице, могут вкрасться ошибки, в отношение заместителя главноуправляющего они не просто вкрадывались, а носили характер вопиющего извращения истины: распаленному многознанием воображению наших граждан личность этого денди, чье существование в значительной части протекало скрытно, отгороженное от стороннего взгляда серой толщей банковских стен, представлялась особенно подозрительной. Ему настойчиво приписывались разнообразные пороки и даже преступления – начиная от заурядного пьянства и кончая махинациями с вверенными его распоряжению денежными средствами, на что его будто бы толкала неуемная страсть к азартной игре, - в то время как на самом деле все преступления заместителя главноуправляющего только в том и состояли, что он не прочь был иногда - но единственно в видах развлечения, а никак не выигрыша – скоротать вечер за картами в компании давних приятелей, а если при этом имело место употребление чего-нибудь горячительного, то в количествах, не заслуживающих упоминания, - и только в семье да на службе, лишенный фантастических покровов молвы, и существовал он в подлинном своем обличье. Да еще в кругу пресловутых работников умственного труда. В жизни самого М., чьи интересы сосредоточивались преимущественно в служебной сфере, этот последний
8
вместе со своей штаб-квартирой ДРУТом занимал не слишком существенное, чтобы не сказать больше, место, и, кажется, исчезни они однажды (по крайней мере, ДРУТ), Элегантный Мужчина горевал бы о том весьма мало.
Действительно, весело было!
Действительно, было смешно!
История эта, некогда взволновавшая умы жителей нашего города своим финалом – тогда как большая часть того, что ему предшествовало, осталось мало кому известной и того менее понятой, -- произошла в те давно прошедшие, почти мифические времена, когда Эпоха Смуты уже отходила в область предания, а Эра Ликования еще не наступила, и длилось полное оптимизма и сродных с ним чувствований Время Умиротворения.
Повсюду, куда ни кинешь взор, замечались тогда всеобщая приязнь и дух семейственности. Мужья особенно нежно любили своих юных прелестных жен, дети гораздо реже прежнего ссорились и дрались между собой, и даже строгое око начальника, всегда готовое испепелить нерасторопного подчиненного молнией гнева, светилось почти отеческим благодушием.
Но кто же первенствовал в этом благороднейшем деле? Кто задавал всему тон? Кто служил неиссякаемым источником любви, внимания, кротости ? Конечно, то были власти – и власти верховные, и наши городские. В ту пору они, без преувеличения, души не чаяли в своем народе, бодром и деятельном, и, словно
2
желая стереть любые воспоминания о неурядицах предыдущей эпохи, когда вышеупомянутые чувствования в среде обывателей изрядно ослабели, а во взаимных отношениях этих последних с правителями едва не сошли на нет, осыпали его бесчисленными благодеяниями. Редкий день обходился без того, чтобы, развернув газету, гражданин не обнаружил бы там какой-нибудь указ или постановление, направленные к его преуспеянию – нравственному или материальному. И хотя благодетельность иных из этих указов с трудом доходила до сознания гражданина – но ведь он мог оказаться человеком робкого ума, неспособным следовать парению начальственной мысли, или закоснелым мещанином, все на свете мерящим лишь собственной грошовой выгодой, - то, что власть бдит над ним неусыпно, было ясно каждому. И разве в одних распорядительных актах сказывались результаты этого бдения? Разве не достаточно было – в границах хотя бы только нашего города – зримых и осязаемых, самому убогому и крохоборческому уму доступных проявлений начальственной заботы? Множество приземистых, но добротных строений обеспечили не одной тысяче горожан достойный кров. Учебные заведения, библиотеки, театры, музеи, различные Дворцы, Дома и Клубы (существования многих из них лет за двадцать до того никто и представить себе не мог) приглашали, распахивали двери, принимали в свои объятия всех без исключения желающих. А наши знаменитые парки! Именно в эти годы обретают они то великолепие, какое прославило их далеко за пределами города и даже округа. Наконец, для кого, как не для народа, был воздвигнут в центре города неподалеку от правительственной резиденции громадный семиэтажный жилой дом, – сооружение, потрясшее воображение наших граждан не только своими размерами (оно одно заняло целый квартал, а выше него был лишь памятник Великому Моголу на Главной площади – тридцатиметровая металлическая колонна на каменном постаменте, увенчанная непропорционально малой, как бы игрушечной фигуркой великого преобразователя), - но и смелостью архитектурной фантазии, по сию пору радующее глаз сочетанием разнообразных стилей: монументальный классицизм парадной стороны сменяется, стоит свернуть за угол, романтическими капризами висячих садов и узорных решеток балконов,
3
чтобы затем, совершив за следующим поворотом головокружительный прыжок в конструктивистскую ультрасовременность, с ее торжеством геометрических пропорций и свободных пространств, с лифтами, бегающими в стеклянных тоннелях, завершиться за последним углом голизной то ли фабричной, то ли тюремной стены с рядами квадратных окошек. Злоречивые остроумцы из числа местной интеллигенции вопреки очевидности, состоящей в том, что три первые стороны выходили на широкие проспекты, а последняя в глухой переулок, чем и объяснялся ее неказистый вид, поспешили усмотреть здесь аллегорию прошлого, настоящего и будущего, «per astra ad aspera»1, однако для подавляющего большинства наших граждан подобные измышления, к счастью, не значили ровно ничего. Для них, истинных патриотов родного города и ценителей изящного, это здание еще при своем возведении стало предметом гордости и местом нескончаемого паломничества, затмив и парки с их цветниками и фонтанами, и всеобщего любимца Гулливера – циркового зазывалу, чьим полем деятельности был городской рынок: здесь вблизи полотняного балагана, чуть не круглый год (с перерывами) возвышавшегося на специально отведенном месте в центре рынка, он и расхаживал на своих высоченных ходулях, одетый в точности как Гулливер из детской книжки, забредая порой, к немалой потехе зрителей, в торговые ряды, где его появление вызывало комически преувеличенный переполох среди торговок, и вполне натуральный испуг лошадей, и время от времени зычным голосом возвещал чудеса цирковой программы; затмив наконец самого Великого Могола.
Но чем же отвечали наши граждане на этот нескончаемый поток благодеяний? Увы, их чувства оставались далеки от той признательности, какую заслуживали благодетели. Оно, впрочем, и неудивительно: ведь народ так же, как отдельный человек, склонен привыкать ко всяческим щедротам, особенно когда уверится, что их изобилию и непрерывности ничто не грозит. Чем больше милостей сыплется на него, тем меньше благодарности он выказывает. Обитая в городе, заботами властей обращаемом в подобие Эдема, где каждый мог невозбранно пользоваться всеми благами цивилизации и культуры (они, разумеется, не исчерпывались вышеперечисленными), обыватели – одни по причине скудоумия и
1 «Через звезды к терниям» (лат.)
4
невежества, другие в силу закоренелого недоверия к властям – всегда умели отыскать повод для озабоченности, недовольства, ропота и циничного зубоскальства. В последнем особенно преуспевала наша интеллигенция. А между тем она в те времена как никогда ранее была повсеместно отличена и обласкана высоким начальством. У нас, например, она впридачу ко всем Дворцам, Домам и Клубам, какими ее представители пользовались в зависимости от своей профессиональной принадлежности, получила в свое исключительное распоряжение прекрасный особняк на одной из главных улиц – особняк, скромно наименованный Домом работников умственного труда, но гораздо с большим основанием могущий быть названный Дворцом, так был он вместителен, удобен и затейливо красив, - дар неслыханный, свидетельствующий об особом расположении дарителей – и что же? Аббревиатура этого наименования - ДРУТ была немедленно переиначена: простым людом в ТРУД – название по видимости даже лестное, говорящее как будто о том, как высоко почитается почитается в народе умственный труд (предположение, нимало не соответствующее действительности), самими же работниками умственного труда – в ТРУП – намек вызывающе оскорбительный отсутствием малейших оснований: концерты, балы, спектакли драматические и даже оперные, детские утренники, различные кружки и курсы – где-где, а в этих стенах культурная жизнь уж подлинно била ключом, и сетовать можно было разве что на отсутствие спиритических сеансов или публичных диспутов о числе ангелов, умещающихся на кончике иглы, - о чем ни один из зубоскалов и критиков, спроси вы его открыто и прямо, не посмел бы и заикнуться.
Или: каким только насмешкам со стороны обывателей не подвергался монумент Великого Могола, этого величайшего в истории преобразователя, и опять же, можно не сомневаться, первую скрипку играли здесь все те же «работники умственного труда», - а ведь то был не просто памятник, не только наша главная достопримечательность, чьи фотографические изображения тысячами почтовых карточек разлетелись по всему свету, привлекая в наш город даже иностранцев, - нет, то было сооружение без преувеличения священное и год от года становившееся все священнее, - подвергался несмотря на предпринимаемые властями постоянные и в доступнейшей форме разъяснения значения
5
каждой его особенности. Его называли не иначе как «трубой», а великого деятеля на его вершине «блохой», «уродом», «пьяницей», «бесом» (и это были далеко не самые крепкие из наименований), хотя и младенцу, едва научившемуся лепетать, могло быть ведомо, что малые размеры фигуры призваны выразить идею второстепенной роли личного начала перед железной поступью истории с ее непререкаемыми законами; что разудалая поза великого человека: голова откинута назад, правая рука (с зажатым в ней фиалом, как уверяли насмешники) воздета к небу, правая нога приподнята в энергическом движении – означает не готовность пуститься в хмельной пляс, а устремленность вперед и ввысь – конечно, в идеальном смысле; что же до обвивающей колонну барельефной ленты, запечатлевшей его преобразовательные подвиги (по поводу нее ходили упорные слухи о каких-то будто бы заказанных в Америке и предназначенных для экскурсионных облетов вокруг колонны геликоптерах, с которых только и возможно будет рассмотреть изображенное), то она не нуждантся ни в каком разглядывании, поскольку жизнь и деяния кумира и без того известны каждому, а если в цепи прославленных эпизодов и попадается кое-что мало или вовсе неизвестное широкой публике, то это так и должно быть, ибо какой же авторитет и какое почитание без сокрытий и тайн.
И вот это нелепо унизительное положение влюбленного, напрасно расточающего перед неприступной красавицей богатства сердца и кошелька, это удручающее отсутствие взаимности, столь не соответствующее духу Времени Умиротворения, длилось до тех пор, пока благой случай, сперва скрывшись под личиной ужасного преступления, а потом явив свой улыбающийся лик в виде истинного чуда, не положил ему конец, после чего сама собой, без каких-либо подсказок или понуканий в народной среде наступила Эра Ликования, когда хмурые лица разгладились, озабоченные сумели сбыть куда-то бремя забот, недовольные признались в собственной слепоте, зубоскалы же обратились в ревностных поборников начальства и прославителей его благодеяний. Радость ничем не замутненная воцарилась во всех сердцах, и наши граждане, словно пробудясь после долгой летаргии, стали приходить в соответствие как с чаяниями властей, так и с райским садом своего обитания.
6
В те времена на одной из тихих улиц - а таковыми были тогда все наши улицы исключая территорию центра, где с утра до позднего вечера кипел тот пир жизни, за который только эти места получили в устах наших граждан почетное право именоваться «городом» (или даже «Городом»), тогда как все остальное считалось чем-то вроде предместья, - в собственном одноэтажном доме из красного, потемневшего от времени кирпича, построенном лет за тридцать до того, в стиле предшествовавшей Смуте эпохи, с высокими, окаймленными наличниками окнами, разнообразной конфигурации орнаментом по фасаду и навесом над двустворчатой входной дверью (особенности, выделявшие его из ряда соседних безликих строений), - благополучно проживало семейство М., состоявшее из супружеской четы благодатнейшего возраста: ему под сорок, ей около тридцати – и их десятилетнего сына Иеронимуса.
Глава семейства занимал видный пост в государственном банке и среди обывателей пользовался немалой известностью, но причина ее коренилась не только во внушительности учреждения или обаянии должности, - и то, и другое играло подчиненную роль, и будь М. не заместителем главноуправляющего, а счетоводом или даже рассыльным, и то не укрыться ему в полной безвестности; и не в личных достоинствах самого М., хотя тот был, что называется, видный мужчина – высокий и сухопарый, с гладко зачесанными назад темными волосами и ухоженными усами, - истинный джентльмен во всем (насколько то было возможным по условиям места и времени), начиная от безукоризненных костюмов и кончая сдержанной учтивостью манер в служебном обращении и непринужденной любезностью в дружественном кругу, где представительницами прекрасного пола он с полным основанием был титулован Элегантным Мужчиною, - нет, причина коренилась в присущих нашим гражданам живости ума и страсти к познанию ближнего, страсти истинно высокой, ибо в основе ее лежала не мания скупца, наглухо запирающего добытое в подвалах собственной памяти, и не вожделения корыстолюбца, готового извлекать выгоду из чего угодно, а благородная готовность разделить любые сокровища с первым встречным – и уж в этом расточительность
7
наших граждан поистине не знала пределов. Имей наш город девиз, выражающий сокровенные желания его обитателей, он, без сомнения, не мог быть иным, чем «Знаем все обо всех» - цель, хотя и труднодостижимая, принимая во внимание численность населения, близившуюся к сотне тысяч, но тем более увлекательная и почетная.
К примеру, стоило только нескольким нашим гражданам сойтись в месте, обещающем толику ненарушимого задушевного общения – в очереди ли за керосином, на трамвайной ли остановке или под дверью какого-нибудь учреждения, - и вот уже кто-нибудь без долгих предисловий заводит преинтересные по мнению рассказчика истории из жизни людей, зачастую никому кроме него не ведомых , и все слушают с глубоким вниманием, готовые, едва лишь рассказ окончен, выступить со своими -- не менее увлекательными -- историями.
Понятно, что такое всеохватывающее внимание вряд ли могло миновать своеобычную фигуру М. При этом, если в сведения, какими располагает общественное мнение о любом лице, могут вкрасться ошибки, в отношение заместителя главноуправляющего они не просто вкрадывались, а носили характер вопиющего извращения истины: распаленному многознанием воображению наших граждан личность этого денди, чье существование в значительной части протекало скрытно, отгороженное от стороннего взгляда серой толщей банковских стен, представлялась особенно подозрительной. Ему настойчиво приписывались разнообразные пороки и даже преступления – начиная от заурядного пьянства и кончая махинациями с вверенными его распоряжению денежными средствами, на что его будто бы толкала неуемная страсть к азартной игре, - в то время как на самом деле все преступления заместителя главноуправляющего только в том и состояли, что он не прочь был иногда - но единственно в видах развлечения, а никак не выигрыша – скоротать вечер за картами в компании давних приятелей, а если при этом имело место употребление чего-нибудь горячительного, то в количествах, не заслуживающих упоминания, - и только в семье да на службе, лишенный фантастических покровов молвы, и существовал он в подлинном своем обличье. Да еще в кругу пресловутых работников умственного труда. В жизни самого М., чьи интересы сосредоточивались преимущественно в служебной сфере, этот последний
8
вместе со своей штаб-квартирой ДРУТом занимал не слишком существенное, чтобы не сказать больше, место, и, кажется, исчезни они однажды (по крайней мере, ДРУТ), Элегантный Мужчина горевал бы о том весьма мало.
