Впрочем, его воздержание длилось недолго, нес- колько дней, потом он не выдерживал, бросался в круг товарищей – и снова оставался в
29
одиночестве. Такое неустанно-простодушное стремление к друзьям, как бы отклоняющее мысль о причиненных и будущих обидах, вызывало у Иеронимуса презрение, он винил Бернадота в отсутствии гордости; но теперь это был, пожалуй, единственный из одноклассников, к кому можно было обратиться, не рискуя получить отказ или насмешку, ибо кроме Бернадота оставались лишь увальни и обжоры, озабоченные только своими пирожками и бутербродами, да еще мальчики-себе-на-уме – эти спешили использовать любую свободную минуту, чтобы списать у кого-нибудь из толковых учеников домашнее задание, одурачить какого-нибудь простофилю, затеяв мошеннический обмен, или совершить еще что-либо полезное в том же роде. Вдобавок Иеронимусу пришло в голову, что игра с увечным, если она все же будет осуждена, на весах правосудия окажется менее тяжким проступком, чем игра с полноценным партнером.
Хотя он и предвидел насмешки, каким осыплют его недруги при виде их с Бернадотом союза, он решил все стерпеть. И вот, улучив удобный момент, когда тот в очередной раз оказался отвергнут товарищами – а случилось это во время большой перемены в солнечный, по-летнему жаркий день конца октября, после которого сразу наступило похолодание, - Иеронимус подошел к нему и, сказав: «Охота ж тебе бегать за этими шалопаями? Давай поиграем вместе. Догоняй меня», кинулся прочь, в другой конец двора, подальше от недругов, стараясь при этом, чтобы скорость его бега не слишком превышала слабые силы напарника, и позволяя ему почти нагонять себя. Он даже решил закончить игру победой Бернадота - и что же? Не прошло и трех минут, как правая нога Иеронимуса, словно отказываясь повиноваться хозяину, проявила строптивость и сделала совсем не то движение, какое требовалось, а именно нелепо вывернулась и загнулась ступней внутрь, отчего Иеронимус, всем телом налегший на нее, упал, получив сильнейшее растяжение связок; Бернадот же, до крайности взволнованный столь редким для него переживанием полноправного соучастия в игре и пораженный внезапным падением Иеронимуса, его болезненным стоном и гримасами, с помощью которых тот старался превозмочь мучительно резкую боль, смотрел не него испуганными глазами и влруг, испустив страдальческий крик, повалился рядом и забился в пароксизме своей болезни.
30
Казалось бы, это происшествие как нельзя более внятно должно было разрешить сомнения Иеронимуса относительно крепости уз, связавших его с рыбками, и того пути, каким надлежит ему следовать во искупление вины,- это был путь безусловного повиновения и неукоснительного исполнения обетов. Тут-то и прочувствовать бы ему собственное ничтожество перед лицом грозных сил, а прочувствовав, смириться и молить о прощении. Но, видимо, обстоятельства случившегося, своей заурядностью весьма отличные от обстоятельств его первой встречи один на один с Законом, а также чувства, ими порожденные, среди которых сильнейшим оказался не страх перед немедленной карой, а (поскольку на сей раз кара, свершившись, оказалась тоже вполне заурядной), ощущение жгучего стыда, испытанного Иеронимусом, когда он, сидя на земле, корчился от боли под взглядами всех, кому случилось быть в эти минуты на школьном дворе – а это была большая часть учеников – и все они сбежались и разглядывали упавших с любопытством и смехом, не сразу разобрав, в чем дело, и кто-то, не иначе как его враги – они оказались в первом ряду, – пустил слух, что они с Бернадотом «столкнулись лбами»,- все это помешало Иеронимусу признать себя виновным, и не раскаяние и покорность, а отвращение и негодование вселились в его душу, как бесы, и полноправно царили там, побудив к действиям, которые превратили жизнь мальчика в настоящую пустыню.
Как ни отвратительны были ему враги, что преследовали его, словно свора злобных псов, не менее гадок был и он сам, сыгравший столь постыдную роль. Ведь своей игрой с Бернадотом он заискивал перед ними, давал понять, что готов сдаться на милость победителей, пока, вот уж точно в наказание, не был обращен во всеобщее посмешище.
И его повелительницы – они тоже не остались в стороне, и он обратил к ним горькие упреки, коря за равнодушие и нежелание облегчить его участь и, больше того, подозревая в злонамеренности и коварстве. С какой готовностью ухватились они за вырвавшиеся в минуту всепобеждающего страха предложения, чтобы отомстить за смерть своей подружки, и потом не только не снисходили к его мольбам, оставляя в неведении относительно уготованной ему участи, но, вполне возможно, отягчали ее как могли. Не они ли растравляли яростный пыл его не-дру
31
гов, - иначе откуда у этих мальчиков такая упорная ненависть к однокласснику, который не сделал никому из них ничего дурного, - и тем подталкивали его к опасным шагам, а вина падала только на него? Но тогда он имеет в них не заступниц, как хотел бы надеяться, и даже не капризно-непостоянных властительниц, а тайных врагов. Да, именно так обстоит дело; чтобы убедиться в этом, достаточно беспристрастно взглянуть на них - на эти бронированные чешуей тела, на сплюснутые черепа с глазами-нашлепками, на загнутые книзу рты, - да они всем своим существом вопят о зверски-тупой, чуждой всякому милосердию природе. Такие «заступницы» способны мстить всю жизнь – свою или его. Даже если свою – и тогда это долгие годы беспросветного рабства. Но кто может поручиться, что их власть кончится вместе с аквариумным существованием, а не будет завещана кому-то или чему-то, и это что-то, это «оно» - безголовое, безглазое – до конца его, Иеронимуса, жизни будет управлять им из какого-нибудь затянутого паутиной угла?
И мгновенно открылась картина: он – вечный карлик – сидит на обочине пыльной дороги, сжавшись в комок, обхватив колени руками и прижав к ним голову, а наверху, среди разверстых облаков справляют бессмертное пиршество громадные, как раскормленные жеребцы, рыбы, самодовольно ворочают торсами и разевают в торжествующих улыбках губастые рты.
Да, так и будет… если забыть, что не только они господа над его жизнью, но и он - над их. И хотя Иеронимус ощущает опасность подобных мыслей, поток обиды, подхватив, несет его все дальше.
- О, не беспокойтесь, мои золотые, за свои драгоценные жизни, - шепчет он, сидя в кресле в гостиной. В школу он не ходит и намерен, насколько то будет зависеть от него, появиться там как можно позже, это обстоятельство придает ему уверенности в себе. - Я не причиню вам ни малейшего вреда, я буду скромен и воздержан и не отвечу злом на зло – уж я-то хорошо знаю, чем это может обернуться. Да, с Законом шутки плохи…Но одно сомнение не дает мне покоя. Я, конечно, понимаю, съесть свою сестру - не пустяк, хотя и незаметно, чтобы это угощение нанесло какой-нибудь ущерб вашему здоровью. Но скажите, милые повелительницы,
32
неужто вы так-таки не знали, что за яство вам преподносится? Невозможно поверить, принимая во внимание ваше многоумие и чудодейственную силу; да я и сам, кажется, поставил вас в известность, хотя, быть может, не слишком вразумительно. А если так, если знали и ели – ели, заметьте, с удовольствием – то выходит, что тут ловушка, и вы совсем не невинные жертвы, а соучастницы общего заговора. Тогда разрешите вопрос: позволительно ли вам, чьи уста, говоря прямо, обмазаны тем же самым, что и мои руки, осуждать меня и преследовать? А может, это вы и подстроили все, что тогда случилось, так сказать, обеспечили себе небывалое угощение?.. Но осмелюсь ли возводить на вас столь тяжкие обвинения, когда дело, скорей всего, обстоит совсем, совсем иначе, и вы ровно ни в чем не повинны, потому как вовсе не какие-то неземные существа, а обыкновенные рыбы, «рыбешки», возникшие, как рассказали мне мои дорогие родители, в те времена, когда и ума-то еще не существовало в природе, одна только клейкая слизь, и в ней-то заключена вся ваша премудрость. Говорят, за прошедшие миллионы лет она не усовершенствовалась ни на йоту. Похвальное постоянство! Оно дает мне смелость утверждать, что все происшедшее, начиная с того несчастного дня, есть величайшее недоразумение и ничего больше, а вина моя давно искуплена искренним раскаянием и многодневными муками и смыта собственной кровью. Что же до растяжения связок, то оно не более, чем случайность, а вовсе не наказание. А если и наказание, то не за то, что я нарушил какие-то запреты (не я ли сам их придумал?), а за то, что проявил трусость, боялся насмешек так, что ноги подгибались, - и я немедленно докажу это. Ведь остается еще одно мое предложение – насчет книги, предложение, которое опять же я сам превратил в строгий обет и ни разу его не нарушил. А теперь я сделаю это, сделаю как свободный человек, а не раб безмозглых тварей, и не понесу никакого наказания.
И он достал из шкафа заветную книгу.
29
одиночестве. Такое неустанно-простодушное стремление к друзьям, как бы отклоняющее мысль о причиненных и будущих обидах, вызывало у Иеронимуса презрение, он винил Бернадота в отсутствии гордости; но теперь это был, пожалуй, единственный из одноклассников, к кому можно было обратиться, не рискуя получить отказ или насмешку, ибо кроме Бернадота оставались лишь увальни и обжоры, озабоченные только своими пирожками и бутербродами, да еще мальчики-себе-на-уме – эти спешили использовать любую свободную минуту, чтобы списать у кого-нибудь из толковых учеников домашнее задание, одурачить какого-нибудь простофилю, затеяв мошеннический обмен, или совершить еще что-либо полезное в том же роде. Вдобавок Иеронимусу пришло в голову, что игра с увечным, если она все же будет осуждена, на весах правосудия окажется менее тяжким проступком, чем игра с полноценным партнером.
Хотя он и предвидел насмешки, каким осыплют его недруги при виде их с Бернадотом союза, он решил все стерпеть. И вот, улучив удобный момент, когда тот в очередной раз оказался отвергнут товарищами – а случилось это во время большой перемены в солнечный, по-летнему жаркий день конца октября, после которого сразу наступило похолодание, - Иеронимус подошел к нему и, сказав: «Охота ж тебе бегать за этими шалопаями? Давай поиграем вместе. Догоняй меня», кинулся прочь, в другой конец двора, подальше от недругов, стараясь при этом, чтобы скорость его бега не слишком превышала слабые силы напарника, и позволяя ему почти нагонять себя. Он даже решил закончить игру победой Бернадота - и что же? Не прошло и трех минут, как правая нога Иеронимуса, словно отказываясь повиноваться хозяину, проявила строптивость и сделала совсем не то движение, какое требовалось, а именно нелепо вывернулась и загнулась ступней внутрь, отчего Иеронимус, всем телом налегший на нее, упал, получив сильнейшее растяжение связок; Бернадот же, до крайности взволнованный столь редким для него переживанием полноправного соучастия в игре и пораженный внезапным падением Иеронимуса, его болезненным стоном и гримасами, с помощью которых тот старался превозмочь мучительно резкую боль, смотрел не него испуганными глазами и влруг, испустив страдальческий крик, повалился рядом и забился в пароксизме своей болезни.
30
Казалось бы, это происшествие как нельзя более внятно должно было разрешить сомнения Иеронимуса относительно крепости уз, связавших его с рыбками, и того пути, каким надлежит ему следовать во искупление вины,- это был путь безусловного повиновения и неукоснительного исполнения обетов. Тут-то и прочувствовать бы ему собственное ничтожество перед лицом грозных сил, а прочувствовав, смириться и молить о прощении. Но, видимо, обстоятельства случившегося, своей заурядностью весьма отличные от обстоятельств его первой встречи один на один с Законом, а также чувства, ими порожденные, среди которых сильнейшим оказался не страх перед немедленной карой, а (поскольку на сей раз кара, свершившись, оказалась тоже вполне заурядной), ощущение жгучего стыда, испытанного Иеронимусом, когда он, сидя на земле, корчился от боли под взглядами всех, кому случилось быть в эти минуты на школьном дворе – а это была большая часть учеников – и все они сбежались и разглядывали упавших с любопытством и смехом, не сразу разобрав, в чем дело, и кто-то, не иначе как его враги – они оказались в первом ряду, – пустил слух, что они с Бернадотом «столкнулись лбами»,- все это помешало Иеронимусу признать себя виновным, и не раскаяние и покорность, а отвращение и негодование вселились в его душу, как бесы, и полноправно царили там, побудив к действиям, которые превратили жизнь мальчика в настоящую пустыню.
Как ни отвратительны были ему враги, что преследовали его, словно свора злобных псов, не менее гадок был и он сам, сыгравший столь постыдную роль. Ведь своей игрой с Бернадотом он заискивал перед ними, давал понять, что готов сдаться на милость победителей, пока, вот уж точно в наказание, не был обращен во всеобщее посмешище.
И его повелительницы – они тоже не остались в стороне, и он обратил к ним горькие упреки, коря за равнодушие и нежелание облегчить его участь и, больше того, подозревая в злонамеренности и коварстве. С какой готовностью ухватились они за вырвавшиеся в минуту всепобеждающего страха предложения, чтобы отомстить за смерть своей подружки, и потом не только не снисходили к его мольбам, оставляя в неведении относительно уготованной ему участи, но, вполне возможно, отягчали ее как могли. Не они ли растравляли яростный пыл его не-дру
31
гов, - иначе откуда у этих мальчиков такая упорная ненависть к однокласснику, который не сделал никому из них ничего дурного, - и тем подталкивали его к опасным шагам, а вина падала только на него? Но тогда он имеет в них не заступниц, как хотел бы надеяться, и даже не капризно-непостоянных властительниц, а тайных врагов. Да, именно так обстоит дело; чтобы убедиться в этом, достаточно беспристрастно взглянуть на них - на эти бронированные чешуей тела, на сплюснутые черепа с глазами-нашлепками, на загнутые книзу рты, - да они всем своим существом вопят о зверски-тупой, чуждой всякому милосердию природе. Такие «заступницы» способны мстить всю жизнь – свою или его. Даже если свою – и тогда это долгие годы беспросветного рабства. Но кто может поручиться, что их власть кончится вместе с аквариумным существованием, а не будет завещана кому-то или чему-то, и это что-то, это «оно» - безголовое, безглазое – до конца его, Иеронимуса, жизни будет управлять им из какого-нибудь затянутого паутиной угла?
И мгновенно открылась картина: он – вечный карлик – сидит на обочине пыльной дороги, сжавшись в комок, обхватив колени руками и прижав к ним голову, а наверху, среди разверстых облаков справляют бессмертное пиршество громадные, как раскормленные жеребцы, рыбы, самодовольно ворочают торсами и разевают в торжествующих улыбках губастые рты.
Да, так и будет… если забыть, что не только они господа над его жизнью, но и он - над их. И хотя Иеронимус ощущает опасность подобных мыслей, поток обиды, подхватив, несет его все дальше.
- О, не беспокойтесь, мои золотые, за свои драгоценные жизни, - шепчет он, сидя в кресле в гостиной. В школу он не ходит и намерен, насколько то будет зависеть от него, появиться там как можно позже, это обстоятельство придает ему уверенности в себе. - Я не причиню вам ни малейшего вреда, я буду скромен и воздержан и не отвечу злом на зло – уж я-то хорошо знаю, чем это может обернуться. Да, с Законом шутки плохи…Но одно сомнение не дает мне покоя. Я, конечно, понимаю, съесть свою сестру - не пустяк, хотя и незаметно, чтобы это угощение нанесло какой-нибудь ущерб вашему здоровью. Но скажите, милые повелительницы,
32
неужто вы так-таки не знали, что за яство вам преподносится? Невозможно поверить, принимая во внимание ваше многоумие и чудодейственную силу; да я и сам, кажется, поставил вас в известность, хотя, быть может, не слишком вразумительно. А если так, если знали и ели – ели, заметьте, с удовольствием – то выходит, что тут ловушка, и вы совсем не невинные жертвы, а соучастницы общего заговора. Тогда разрешите вопрос: позволительно ли вам, чьи уста, говоря прямо, обмазаны тем же самым, что и мои руки, осуждать меня и преследовать? А может, это вы и подстроили все, что тогда случилось, так сказать, обеспечили себе небывалое угощение?.. Но осмелюсь ли возводить на вас столь тяжкие обвинения, когда дело, скорей всего, обстоит совсем, совсем иначе, и вы ровно ни в чем не повинны, потому как вовсе не какие-то неземные существа, а обыкновенные рыбы, «рыбешки», возникшие, как рассказали мне мои дорогие родители, в те времена, когда и ума-то еще не существовало в природе, одна только клейкая слизь, и в ней-то заключена вся ваша премудрость. Говорят, за прошедшие миллионы лет она не усовершенствовалась ни на йоту. Похвальное постоянство! Оно дает мне смелость утверждать, что все происшедшее, начиная с того несчастного дня, есть величайшее недоразумение и ничего больше, а вина моя давно искуплена искренним раскаянием и многодневными муками и смыта собственной кровью. Что же до растяжения связок, то оно не более, чем случайность, а вовсе не наказание. А если и наказание, то не за то, что я нарушил какие-то запреты (не я ли сам их придумал?), а за то, что проявил трусость, боялся насмешек так, что ноги подгибались, - и я немедленно докажу это. Ведь остается еще одно мое предложение – насчет книги, предложение, которое опять же я сам превратил в строгий обет и ни разу его не нарушил. А теперь я сделаю это, сделаю как свободный человек, а не раб безмозглых тварей, и не понесу никакого наказания.
И он достал из шкафа заветную книгу.
