— Вот и увидел, — прошептала топь. — Вот и узнал.
Она опустила голову. Волосы снова упали вперёд, скрывая глаз.
— Я тебя не трону, — глухо произнесла Лиха. — Сам себя погубишь, если дальше поползёшь.
Ясен тяжело дышал, не сводя с неё широко раскрытых янтарных глаз. В них смешались боль, страх и непонимание. И ещё — та самая людская молва, что бежала впереди болотной девы быстрее любого ветра. Лиха подняла из травы чистую тряпку и положила на край лежанки. Не ближе.
— Перевязать надо, — сказала она. — А там уж бойся, коли силы останутся.
Отступила на шаг. Потом ещё на один. И села у корней берёзы, опустив голову.
Ясен не ответил. Только прижал ладонь к боку и зажмурился, будто всё ещё надеялся проснуться по-настоящему.
Юноша по-прежнему не подпускал Лиху. Несколько раз она пыталась приблизиться, приносила отвар и чистые тряпки. Но всякий раз Ясен карабкался прочь, зажимая раненый бок. Так продолжалось, пока силы окончательно не оставили его и он вновь не потерял сознание.
Тогда девица осторожно сделала всё необходимое и отошла, больше не прикасаясь к нему. Лишь поставила у берёзового ствола бурдюк с отваром, чтобы, очнувшись, больной мог сам дотянуться и напиться. В чувство он не приходил до следующего утра. За это время Лиха успела сходить к роднику, пополнить запасы воды и трав, а ещё набрать на поляне горсть ягод. Их она высыпала рядом с бурдюком.
— Ну что? — насмехалась топь. — Я ведь предупреждала! А ты вообразила, будто он благодарить тебя станет? Нет. Для него ты одноглазое чудовище. Беда, которая ничего, кроме горя, не приносит.
— Пусть так. Зато нить его теперь светится ярко, — дерзко отрезала Лиха. — Я спасла ему жизнь. А что он обо мне думает — неважно. Главное, что жив.
— Дурная! — возмущённо забулькала вода и вскоре притихла.
— Может, и дурная, — согласилась девица.
Она забралась в нору, свернулась калачиком и впервые за эти дни уснула крепко и надолго. Ясен оставался слишком слаб, чтобы уйти. Лиха надеялась, что, очнувшись, он и сам это поймёт. Попытка выбраться из топей лишь навредит ему. К тому же за всё время она не причинила юноше зла, а значит, здесь он был в относительной безопасности.
Наутро девица выбралась наружу. Туман уже рассеялся, и сквозь ветви едва пробивался бледный солнечный свет. Сделав несколько шагов к берёзе, она остановилась. Спрятала глаз за волосами и осторожно позвала:
— Ясен? Как ты? Рана больше не кровит?
Юноша, до того лежавший с опущенными веками, резко распахнул их и уставился на неё. Во взгляде читалось мучительное сомнение. Сердиться, бояться или держаться подальше? Молчание затянулось. Лиха опустилась на траву, поджав под себя босые ноги, и стала ждать. Терпеливо, не приближаясь. Она понимала — к такому облику привыкнуть непросто. Да и у самой в груди всё трепетало, стоило встретиться с его янтарным взором.
Однако сейчас Ясен не мог причинить ей вреда. Был ещё слишком слаб.
— Не кровит, — наконец пробормотал он.
— Это хорошо, — тихо отозвалась Лиха. — Я оставила тебе отвар. Выпей обязательно. И ягоды съешь — силы нужны.
Ясен принялся рассматривать её. На первый взгляд — обычная девица. Русые волосы, тонкие запястья, стройная, почти худая фигура. Лохмотья, лишь отдалённо напоминавшие платье, едва держались на плечах. Но единственный огромный серый глаз посреди лица пугал и заставлял сердце беспокойно биться. А внутренний голос кричал: «Беги! Лихо не щадит!»
Почувствовав на себе пристальное внимание, она передёрнула плечами.
Ясен отвёл взор и потянулся к бурдюку. Откупорил, сделал глоток — и тут же выплюнул, скривившись.
— Ты что туда намешала? Что за гадость? Это же пить невозможно!
— Травы, которые вернули тебя к жизни. Пить надобно, коли хочешь поскорее выбраться из топей. И ягоды съешь.
Он хмуро посмотрел сначала на еду, потом на бурдюк и лишь затем снова на неё.
— А коли не хочу? — сипло спросил Ясен.
Лиха пожала плечами.
— Тогда жар вернётся, рана откроется, а последние силы уйдут. Топь только того и ждёт.
Будто в подтверждение под соседней кочкой что-то довольно булькнуло.
Юноша вздрогнул и резко повернулся на звук. Девица это заметила, но промолчала. Поднялась, стряхнула с подола сухие иголки и направилась к костру.
— Она слушает? — донеслось ей вслед.
Лиха остановилась.
— Кто?
— Топь.
Некоторое время она молчала, затем ответила, не оборачиваясь:
— Она всегда слушает.
Ясен сглотнул. Взял бурдюк обеими руками, словно внутри плескался не целебный настой, а яд. Поднёс к губам, заранее поморщился и заставил себя отпить. Лицо его перекосилось так, что Лиха невольно фыркнула. Тихо. Почти неслышно. Но он заметил.
— Смешно тебе?
Она тут же отвернулась к огню.
— Нет.
— Смешно, — буркнул Ясен. — Сама бы такое пить стала?
— Стала бы.
— Не верю.
Лиха взяла небольшой туесок, налила туда остатки настоя и, не глядя на него, выпила залпом. Даже не поморщилась — только крепче сжала губы.
Юноша смотрел так, словно она только что проглотила болотную жижу вместе с лягушачьими глазами.
— Ну ты и…
Он осёкся. Девица застыла у костра. Плечи напряглись. Она ждала привычного слова. Чудовище. Лихо. Беда.
Но Ясен выдохнул и договорил иначе:
— …упрямая.
Она медленно повернула голову. Волосы по-прежнему скрывали лицо, однако юноша всё равно первым отвёл глаза.
— Пей, — произнесла Лиха тише прежнего. — И ягоды ешь.
— Командуешь больно много.
— А ты больно долго умираешь.
Ясен хрипло кашлянул, а потом вдруг понял, что это был смех. Слабый, короткий, болезненный — но всё-таки смех. В боку тут же закололо. Он зашипел и прижал ладонь к перевязи.
Лиха шагнула было вперёд, но вовремя остановилась. Ясен заметил. Заметил и то, что без разрешения она не подошла. Некоторое время оба молчали. Затем он сам, не глядя в её сторону, произнёс:
— Повязку… наверное, надо поправить.
Лиха подняла голову.
— Надо.
— Только… — пальцы Ясена сжались на краю лежанки. — Не резко.
— Я ничего не делаю резко.
— И не смотри на меня так.
Она чуть склонила голову.
— Как?
Ясен хотел ответить: «Одним глазом».
Страх всё ещё сидел в груди скрюченной птицей и бился крыльями о рёбра. Но слова не вышли. Перед ним была не молва из деревенских страшилок. Не беда, падающая на скот и хлеб. Перед ним сидела девица в рваном платье, с усталыми руками и тёмными кругами под единственным глазом. Та, что три дня не спала, лишь бы он не умер.
— Молча, — наконец сказал Ясен. — Не смотри молча. Говори что-нибудь.
Лиха замерла, будто эта просьба оказалась труднее любой брани.
— Что говорить?
— Не знаю. Рассказывай, что делаешь.
Она приблизилась и опустилась на колени, оставив между ними столько места, сколько позволяла лежанка. Осторожно взялась за узел.
— Сейчас сниму старую ткань. Она присохла. Будет больно.
— Уже больно.
— Значит, станет ещё больнее.
— Утешила.
— Я не умею утешать.
— Заметно.
Лиха подняла на него быстрый, испуганный взгляд. Ясен вздрогнул, но на этот раз не отпрянул. Только стиснул зубы и уставился на берёзовые ветви над головой. Девица смочила ткань настоем и стала понемногу отделять её от кожи. Медленно. Осторожно. Как и обещала. Топь вокруг молчала. И это молчание было страннее любого шёпота.
Дни тянулись медленно, как спокойная река, не спешащая покидать берега. Лиха ходила к роднику, собирала ягоды и целебные травы, варила отвар, меняла повязку. Ясен больше не прятал глаз. Почти. Но всё ещё вздрагивал, когда тёплые пальцы касались его кожи.
В тот день Лиха возвращалась от родника позже обычного. У самой воды пришлось долго ждать, притаившись в зарослях осоки, пока уйдут селяне. Их было трое — крепких, вооружённых. Девица старалась не шевелиться и прислушивалась.
— Он должен быть где-то поблизости, — говорил рыжий, наполняя бурдюк.
— А я тебе толкую, что давно сгинул в топях, — возразил старший, с проседью в густой бороде.
— Я туда не пойду, — вмешался самый молодой. — Там Лихо.
— Обычной девчонки испугался, Борин? — рассмеялся рыжий.
— Обычная она или нет, а Лихом её не зря прозвали.
— Хватит спорить, — оборвал их седобородый. — Набирайте воду и пойдём дальше. Надо найти либо тело, либо его самого, коли выжил.
Когда трое прошли совсем рядом, Лиха перестала дышать. Лишь дождавшись, пока голоса стихнут вдали, выбралась из укрытия, торопливо наполнила кувшин и нарвала ягод.
Обратно она почти бежала. В воображении один за другим возникали страшные картины. Селяне находят Ясена, вытаскивают из топей и заканчивают то, что начали. Возле норы девица замерла. Юноша лежал неподалёку от костра, уткнувшись лицом в землю.
Лиха охнула и бросилась к нему. Кувшин выпал из рук, тряпица развернулась, и ягоды рассыпались по траве, точно красные бусины.
— Ясен! — испуганно позвала она.
Осторожно коснулась плеча и перевернула его на спину. Он застонал, скрючился и зашёлся кашлем. Лиха тут же отступила. Юноша открыл глаза.
— Хотел уйти, — прохрипел он. — Два шага сделал и рухнул.
— Глупый!
Однако всё же помогла ему подняться и добраться до лежанки.
— Ты ещё слаб, — проговорила Лиха и хотела отойти, но Ясен неожиданно ухватил её за запястье.
Не сильно. Не грубо. Скорее так, будто боялся, что земля вновь уйдёт из-под ног. Девица замерла. Пальцы были горячими и дрожащими, а янтарные глаза мутными от боли — но уже не такими дикими, как прежде.
— Где ты была? — спросил Ясен.
— У родника.
— Долго.
— Там люди были.
Он напрягся. Хватка сделалась крепче.
— Какие люди?
Лиха опустила глаз на его руку. Юноша проследил за её взглядом и поспешно разжал пальцы, словно лишь теперь осознал, что сам к ней прикоснулся. Отвернулся, однако назад не отпрянул.
— Трое, — ответила она. — Рыжий, старший с седой бородой и молодой. Борином его звали. Они искали тебя.
Ясен побледнел. До этого лицо казалось белым от хвори, теперь же стало серым, словно зола после пожара.
— Знаешь их?
Он промолчал. Где-то поблизости тихо хлюпнула вода, будто топь подобралась ближе, чтобы послушать.
— Знаешь, — уже увереннее повторила Лиха.
Юноша попытался приподняться на локте, но поморщился и вновь опустился на лежанку.
— Что они говорили?
— Хотели найти тебя. Живого или тело.
Он прикрыл глаза.
— Значит, живым я им не особенно нужен.
Лиха опустилась рядом на корточки, сохраняя расстояние.
— Они тебя ранили?
Ответа долго не было. Ясен смотрел туда, где между стволами синела дымка над болотом. Губы его сжались в тонкую линию. Девица знала такое выражение. Так смотрят не на то, что причинило боль. Так смотрят на того, кто предал.
— Не все, — произнёс он наконец. — Но те трое были рядом.
— Почему?
Ясен усмехнулся — криво, без тени веселья.
— А ты любопытная.
— Я тебя от смерти вытащила. Могу и спросить.
— Можешь, — устало согласился он. — Только не обо всём тебе знать надобно.
Лиха опустила голову. Волосы упали вперёд, скрывая единственный глаз.
— Как скажешь.
Она поднялась и принялась собирать ягоды. Те, что испачкались в земле, отложила в сторону, остальные пересыпала на широкий лопуховый лист и положила возле лежанки.
— Ешь.
— Не хочу.
— Тогда снова попробуешь встать и опять ляжешь лицом в землю.
Ясен медленно повернулся к ней.
— Ты всегда такая ласковая?
— Нет.
— А какая?
Лиха задумалась.
— Тихая.
Теперь он разглядывал её иначе. Не как страшилище из деревенской сказки — скорее как загадку, к которой боязно приближаться, но ещё страшнее оставить неразгаданной.
— Почему ты не отдала меня им? — спросил Ясен.
Она не сразу поняла.
— Кому?
— Тем троим. Они меня искали. Ты могла позвать их и сказать: «Вот он, забирайте». Я ушёл бы из твоих топей. Тебе стало бы легче.
Лиха застыла с кувшином в руках. Ветер пробежал по камышам, и сухие стебли тревожно зашуршали. Где-то за осокой квакнула лягушка, но тут же умолкла.
— Ты сам сказал, — тихо напомнила девица. — Живым ты им не особенно нужен.
Ясен отвёл глаза.
— А тебе зачем я живой?
Вопрос оказался простым. Настолько простым, что Лиха растерялась. Зачем? Можно было ответить — потому что твоя нить тянулась к моим рукам. Потому что, уйди я тогда, ты умер бы в грязи, а топь смеялась бы до самого рассвета. Потому что ты стонал не как охотник или гонитель, а как живое существо, которому больно. Но всё это вдруг показалось слишком большим. Слишком откровенным.
Она пожала плечами.
— Не люблю, когда топь забирает тех, кого ещё можно спасти.
Под корнями зашипела вода.
— Врёшь, Лиха-а-а…
Ясен вздрогнул и оглянулся.
— Что это?
— Ничего.
— Я слышал.
— Значит, не слушай.
— Легко сказать, — буркнул он. — Она словно прямо в затылок лезет.
Лиха впервые посмотрела на него открыто. Волосы разошлись, обнажив серый глаз целиком.
Ясен напрягся, но не отвернулся. Только задержал дыхание.
— Потому и говорю — не слушай.
Он сглотнул.
— А у тебя получается?
Лиха невесело усмехнулась.
— Плохо.
Юноша помолчал.
— У меня тоже.
Она ничего не ответила. Поставила кувшин у кострища и принялась разводить огонь. Руки двигались привычно. Сухая трава, тонкие веточки, полоска бересты, искра. Маленькое пламя жадно лизнуло кору, разгорелось и задышало теплом. Ясен наблюдал. Не за глазом. Не за лицом. За руками. За тонкими пальцами, испачканными землёй и травяным соком. За царапинами на запястьях. За тем, как осторожно она укладывала ветви, чтобы дым не тянуло в его сторону.
От этого внимания Лихе стало не по себе сильнее, чем от прежнего страха.
— Чего смотришь? — глухо спросила она.
— Думаю.
— О чём?
— Что у Лиха, выходит, руки тёплые.
Она резко замерла. Ясен понял, что сказал лишнее, и поморщился.
— Я не так…
— Так, — перебила девица.
Голос стал ровным. Слишком ровным.
— Именно так.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Хотел или нет, а слово уже вышло.
Он опустил глаза. Лиха поднялась.
— Допей отвар. К вечеру надо будет сменить повязку. А коли снова полезешь в лес, больше не потащу. Сам ползи.
Она направилась к дубу.
— Лиха, — позвал Ясен.
Девица остановилась, но не обернулась. Он замолчал. Слова застряли в горле. «Прости» прозвучало бы слишком просто. Одно короткое слово не могло забрать назад уже сказанное. Стереть выражение её лица, когда привычное прозвище вновь прозвучало как оскорбление.
— Как тебя зовут? — спросил он наконец.
Лиха стояла неподвижно. Казалось, даже топь затаилась в ожидании ответа.
— Ты уже назвал.
— Нет, — тихо возразил Ясен. — Я назвал то, чем тебя пугают. А настоящее имя у тебя какое?
Она медленно обернулась. Волосы снова закрывали часть лица, но единственный глаз смотрел прямо — устало, настороженно, недоверчиво.
— Лиха, — ответила девица. — Меня и вправду так зовут.
Ясен нахмурился.
— Кто назвал?
Она посмотрела в сторону чёрной воды.
— Не помню.
— А раньше? До топей?
Лиха не ответила. Потому что не знала. В груди стало пусто и холодно. Она помнила нору под дубом. Помнила шёпот воды и лица людей, перекошенные страхом. Помнила слово «Лихо», летевшее вслед подобно камню. А что было до этого — не помнила. Ни материнских рук. Ни родной избы. Ни имени, произнесённого с лаской.
Только топь.
Только единственный глаз. Только беда, которую она якобы несла за собой.
Ясен, должно быть, понял что-то по её молчанию. Не всё, но достаточно. Больше спрашивать не стал. Лиха отвернулась и скрылась в норе под дубом. А юноша ещё долго сидел неподвижно. Потом взял бурдюк, сделал глоток горького отвара и на этот раз не выплюнул.
Она опустила голову. Волосы снова упали вперёд, скрывая глаз.
— Я тебя не трону, — глухо произнесла Лиха. — Сам себя погубишь, если дальше поползёшь.
Ясен тяжело дышал, не сводя с неё широко раскрытых янтарных глаз. В них смешались боль, страх и непонимание. И ещё — та самая людская молва, что бежала впереди болотной девы быстрее любого ветра. Лиха подняла из травы чистую тряпку и положила на край лежанки. Не ближе.
— Перевязать надо, — сказала она. — А там уж бойся, коли силы останутся.
Отступила на шаг. Потом ещё на один. И села у корней берёзы, опустив голову.
Ясен не ответил. Только прижал ладонь к боку и зажмурился, будто всё ещё надеялся проснуться по-настоящему.
Глава 3. Горький отвар
Юноша по-прежнему не подпускал Лиху. Несколько раз она пыталась приблизиться, приносила отвар и чистые тряпки. Но всякий раз Ясен карабкался прочь, зажимая раненый бок. Так продолжалось, пока силы окончательно не оставили его и он вновь не потерял сознание.
Тогда девица осторожно сделала всё необходимое и отошла, больше не прикасаясь к нему. Лишь поставила у берёзового ствола бурдюк с отваром, чтобы, очнувшись, больной мог сам дотянуться и напиться. В чувство он не приходил до следующего утра. За это время Лиха успела сходить к роднику, пополнить запасы воды и трав, а ещё набрать на поляне горсть ягод. Их она высыпала рядом с бурдюком.
— Ну что? — насмехалась топь. — Я ведь предупреждала! А ты вообразила, будто он благодарить тебя станет? Нет. Для него ты одноглазое чудовище. Беда, которая ничего, кроме горя, не приносит.
— Пусть так. Зато нить его теперь светится ярко, — дерзко отрезала Лиха. — Я спасла ему жизнь. А что он обо мне думает — неважно. Главное, что жив.
— Дурная! — возмущённо забулькала вода и вскоре притихла.
— Может, и дурная, — согласилась девица.
Она забралась в нору, свернулась калачиком и впервые за эти дни уснула крепко и надолго. Ясен оставался слишком слаб, чтобы уйти. Лиха надеялась, что, очнувшись, он и сам это поймёт. Попытка выбраться из топей лишь навредит ему. К тому же за всё время она не причинила юноше зла, а значит, здесь он был в относительной безопасности.
Наутро девица выбралась наружу. Туман уже рассеялся, и сквозь ветви едва пробивался бледный солнечный свет. Сделав несколько шагов к берёзе, она остановилась. Спрятала глаз за волосами и осторожно позвала:
— Ясен? Как ты? Рана больше не кровит?
Юноша, до того лежавший с опущенными веками, резко распахнул их и уставился на неё. Во взгляде читалось мучительное сомнение. Сердиться, бояться или держаться подальше? Молчание затянулось. Лиха опустилась на траву, поджав под себя босые ноги, и стала ждать. Терпеливо, не приближаясь. Она понимала — к такому облику привыкнуть непросто. Да и у самой в груди всё трепетало, стоило встретиться с его янтарным взором.
Однако сейчас Ясен не мог причинить ей вреда. Был ещё слишком слаб.
— Не кровит, — наконец пробормотал он.
— Это хорошо, — тихо отозвалась Лиха. — Я оставила тебе отвар. Выпей обязательно. И ягоды съешь — силы нужны.
Ясен принялся рассматривать её. На первый взгляд — обычная девица. Русые волосы, тонкие запястья, стройная, почти худая фигура. Лохмотья, лишь отдалённо напоминавшие платье, едва держались на плечах. Но единственный огромный серый глаз посреди лица пугал и заставлял сердце беспокойно биться. А внутренний голос кричал: «Беги! Лихо не щадит!»
Почувствовав на себе пристальное внимание, она передёрнула плечами.
Ясен отвёл взор и потянулся к бурдюку. Откупорил, сделал глоток — и тут же выплюнул, скривившись.
— Ты что туда намешала? Что за гадость? Это же пить невозможно!
— Травы, которые вернули тебя к жизни. Пить надобно, коли хочешь поскорее выбраться из топей. И ягоды съешь.
Он хмуро посмотрел сначала на еду, потом на бурдюк и лишь затем снова на неё.
— А коли не хочу? — сипло спросил Ясен.
Лиха пожала плечами.
— Тогда жар вернётся, рана откроется, а последние силы уйдут. Топь только того и ждёт.
Будто в подтверждение под соседней кочкой что-то довольно булькнуло.
Юноша вздрогнул и резко повернулся на звук. Девица это заметила, но промолчала. Поднялась, стряхнула с подола сухие иголки и направилась к костру.
— Она слушает? — донеслось ей вслед.
Лиха остановилась.
— Кто?
— Топь.
Некоторое время она молчала, затем ответила, не оборачиваясь:
— Она всегда слушает.
Ясен сглотнул. Взял бурдюк обеими руками, словно внутри плескался не целебный настой, а яд. Поднёс к губам, заранее поморщился и заставил себя отпить. Лицо его перекосилось так, что Лиха невольно фыркнула. Тихо. Почти неслышно. Но он заметил.
— Смешно тебе?
Она тут же отвернулась к огню.
— Нет.
— Смешно, — буркнул Ясен. — Сама бы такое пить стала?
— Стала бы.
— Не верю.
Лиха взяла небольшой туесок, налила туда остатки настоя и, не глядя на него, выпила залпом. Даже не поморщилась — только крепче сжала губы.
Юноша смотрел так, словно она только что проглотила болотную жижу вместе с лягушачьими глазами.
— Ну ты и…
Он осёкся. Девица застыла у костра. Плечи напряглись. Она ждала привычного слова. Чудовище. Лихо. Беда.
Но Ясен выдохнул и договорил иначе:
— …упрямая.
Она медленно повернула голову. Волосы по-прежнему скрывали лицо, однако юноша всё равно первым отвёл глаза.
— Пей, — произнесла Лиха тише прежнего. — И ягоды ешь.
— Командуешь больно много.
— А ты больно долго умираешь.
Ясен хрипло кашлянул, а потом вдруг понял, что это был смех. Слабый, короткий, болезненный — но всё-таки смех. В боку тут же закололо. Он зашипел и прижал ладонь к перевязи.
Лиха шагнула было вперёд, но вовремя остановилась. Ясен заметил. Заметил и то, что без разрешения она не подошла. Некоторое время оба молчали. Затем он сам, не глядя в её сторону, произнёс:
— Повязку… наверное, надо поправить.
Лиха подняла голову.
— Надо.
— Только… — пальцы Ясена сжались на краю лежанки. — Не резко.
— Я ничего не делаю резко.
— И не смотри на меня так.
Она чуть склонила голову.
— Как?
Ясен хотел ответить: «Одним глазом».
Страх всё ещё сидел в груди скрюченной птицей и бился крыльями о рёбра. Но слова не вышли. Перед ним была не молва из деревенских страшилок. Не беда, падающая на скот и хлеб. Перед ним сидела девица в рваном платье, с усталыми руками и тёмными кругами под единственным глазом. Та, что три дня не спала, лишь бы он не умер.
— Молча, — наконец сказал Ясен. — Не смотри молча. Говори что-нибудь.
Лиха замерла, будто эта просьба оказалась труднее любой брани.
— Что говорить?
— Не знаю. Рассказывай, что делаешь.
Она приблизилась и опустилась на колени, оставив между ними столько места, сколько позволяла лежанка. Осторожно взялась за узел.
— Сейчас сниму старую ткань. Она присохла. Будет больно.
— Уже больно.
— Значит, станет ещё больнее.
— Утешила.
— Я не умею утешать.
— Заметно.
Лиха подняла на него быстрый, испуганный взгляд. Ясен вздрогнул, но на этот раз не отпрянул. Только стиснул зубы и уставился на берёзовые ветви над головой. Девица смочила ткань настоем и стала понемногу отделять её от кожи. Медленно. Осторожно. Как и обещала. Топь вокруг молчала. И это молчание было страннее любого шёпота.
Глава 4. Следы у родника
Дни тянулись медленно, как спокойная река, не спешащая покидать берега. Лиха ходила к роднику, собирала ягоды и целебные травы, варила отвар, меняла повязку. Ясен больше не прятал глаз. Почти. Но всё ещё вздрагивал, когда тёплые пальцы касались его кожи.
В тот день Лиха возвращалась от родника позже обычного. У самой воды пришлось долго ждать, притаившись в зарослях осоки, пока уйдут селяне. Их было трое — крепких, вооружённых. Девица старалась не шевелиться и прислушивалась.
— Он должен быть где-то поблизости, — говорил рыжий, наполняя бурдюк.
— А я тебе толкую, что давно сгинул в топях, — возразил старший, с проседью в густой бороде.
— Я туда не пойду, — вмешался самый молодой. — Там Лихо.
— Обычной девчонки испугался, Борин? — рассмеялся рыжий.
— Обычная она или нет, а Лихом её не зря прозвали.
— Хватит спорить, — оборвал их седобородый. — Набирайте воду и пойдём дальше. Надо найти либо тело, либо его самого, коли выжил.
Когда трое прошли совсем рядом, Лиха перестала дышать. Лишь дождавшись, пока голоса стихнут вдали, выбралась из укрытия, торопливо наполнила кувшин и нарвала ягод.
Обратно она почти бежала. В воображении один за другим возникали страшные картины. Селяне находят Ясена, вытаскивают из топей и заканчивают то, что начали. Возле норы девица замерла. Юноша лежал неподалёку от костра, уткнувшись лицом в землю.
Лиха охнула и бросилась к нему. Кувшин выпал из рук, тряпица развернулась, и ягоды рассыпались по траве, точно красные бусины.
— Ясен! — испуганно позвала она.
Осторожно коснулась плеча и перевернула его на спину. Он застонал, скрючился и зашёлся кашлем. Лиха тут же отступила. Юноша открыл глаза.
— Хотел уйти, — прохрипел он. — Два шага сделал и рухнул.
— Глупый!
Однако всё же помогла ему подняться и добраться до лежанки.
— Ты ещё слаб, — проговорила Лиха и хотела отойти, но Ясен неожиданно ухватил её за запястье.
Не сильно. Не грубо. Скорее так, будто боялся, что земля вновь уйдёт из-под ног. Девица замерла. Пальцы были горячими и дрожащими, а янтарные глаза мутными от боли — но уже не такими дикими, как прежде.
— Где ты была? — спросил Ясен.
— У родника.
— Долго.
— Там люди были.
Он напрягся. Хватка сделалась крепче.
— Какие люди?
Лиха опустила глаз на его руку. Юноша проследил за её взглядом и поспешно разжал пальцы, словно лишь теперь осознал, что сам к ней прикоснулся. Отвернулся, однако назад не отпрянул.
— Трое, — ответила она. — Рыжий, старший с седой бородой и молодой. Борином его звали. Они искали тебя.
Ясен побледнел. До этого лицо казалось белым от хвори, теперь же стало серым, словно зола после пожара.
— Знаешь их?
Он промолчал. Где-то поблизости тихо хлюпнула вода, будто топь подобралась ближе, чтобы послушать.
— Знаешь, — уже увереннее повторила Лиха.
Юноша попытался приподняться на локте, но поморщился и вновь опустился на лежанку.
— Что они говорили?
— Хотели найти тебя. Живого или тело.
Он прикрыл глаза.
— Значит, живым я им не особенно нужен.
Лиха опустилась рядом на корточки, сохраняя расстояние.
— Они тебя ранили?
Ответа долго не было. Ясен смотрел туда, где между стволами синела дымка над болотом. Губы его сжались в тонкую линию. Девица знала такое выражение. Так смотрят не на то, что причинило боль. Так смотрят на того, кто предал.
— Не все, — произнёс он наконец. — Но те трое были рядом.
— Почему?
Ясен усмехнулся — криво, без тени веселья.
— А ты любопытная.
— Я тебя от смерти вытащила. Могу и спросить.
— Можешь, — устало согласился он. — Только не обо всём тебе знать надобно.
Лиха опустила голову. Волосы упали вперёд, скрывая единственный глаз.
— Как скажешь.
Она поднялась и принялась собирать ягоды. Те, что испачкались в земле, отложила в сторону, остальные пересыпала на широкий лопуховый лист и положила возле лежанки.
— Ешь.
— Не хочу.
— Тогда снова попробуешь встать и опять ляжешь лицом в землю.
Ясен медленно повернулся к ней.
— Ты всегда такая ласковая?
— Нет.
— А какая?
Лиха задумалась.
— Тихая.
Теперь он разглядывал её иначе. Не как страшилище из деревенской сказки — скорее как загадку, к которой боязно приближаться, но ещё страшнее оставить неразгаданной.
— Почему ты не отдала меня им? — спросил Ясен.
Она не сразу поняла.
— Кому?
— Тем троим. Они меня искали. Ты могла позвать их и сказать: «Вот он, забирайте». Я ушёл бы из твоих топей. Тебе стало бы легче.
Лиха застыла с кувшином в руках. Ветер пробежал по камышам, и сухие стебли тревожно зашуршали. Где-то за осокой квакнула лягушка, но тут же умолкла.
— Ты сам сказал, — тихо напомнила девица. — Живым ты им не особенно нужен.
Ясен отвёл глаза.
— А тебе зачем я живой?
Вопрос оказался простым. Настолько простым, что Лиха растерялась. Зачем? Можно было ответить — потому что твоя нить тянулась к моим рукам. Потому что, уйди я тогда, ты умер бы в грязи, а топь смеялась бы до самого рассвета. Потому что ты стонал не как охотник или гонитель, а как живое существо, которому больно. Но всё это вдруг показалось слишком большим. Слишком откровенным.
Она пожала плечами.
— Не люблю, когда топь забирает тех, кого ещё можно спасти.
Под корнями зашипела вода.
— Врёшь, Лиха-а-а…
Ясен вздрогнул и оглянулся.
— Что это?
— Ничего.
— Я слышал.
— Значит, не слушай.
— Легко сказать, — буркнул он. — Она словно прямо в затылок лезет.
Лиха впервые посмотрела на него открыто. Волосы разошлись, обнажив серый глаз целиком.
Ясен напрягся, но не отвернулся. Только задержал дыхание.
— Потому и говорю — не слушай.
Он сглотнул.
— А у тебя получается?
Лиха невесело усмехнулась.
— Плохо.
Юноша помолчал.
— У меня тоже.
Она ничего не ответила. Поставила кувшин у кострища и принялась разводить огонь. Руки двигались привычно. Сухая трава, тонкие веточки, полоска бересты, искра. Маленькое пламя жадно лизнуло кору, разгорелось и задышало теплом. Ясен наблюдал. Не за глазом. Не за лицом. За руками. За тонкими пальцами, испачканными землёй и травяным соком. За царапинами на запястьях. За тем, как осторожно она укладывала ветви, чтобы дым не тянуло в его сторону.
От этого внимания Лихе стало не по себе сильнее, чем от прежнего страха.
— Чего смотришь? — глухо спросила она.
— Думаю.
— О чём?
— Что у Лиха, выходит, руки тёплые.
Она резко замерла. Ясен понял, что сказал лишнее, и поморщился.
— Я не так…
— Так, — перебила девица.
Голос стал ровным. Слишком ровным.
— Именно так.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Хотел или нет, а слово уже вышло.
Он опустил глаза. Лиха поднялась.
— Допей отвар. К вечеру надо будет сменить повязку. А коли снова полезешь в лес, больше не потащу. Сам ползи.
Она направилась к дубу.
— Лиха, — позвал Ясен.
Девица остановилась, но не обернулась. Он замолчал. Слова застряли в горле. «Прости» прозвучало бы слишком просто. Одно короткое слово не могло забрать назад уже сказанное. Стереть выражение её лица, когда привычное прозвище вновь прозвучало как оскорбление.
— Как тебя зовут? — спросил он наконец.
Лиха стояла неподвижно. Казалось, даже топь затаилась в ожидании ответа.
— Ты уже назвал.
— Нет, — тихо возразил Ясен. — Я назвал то, чем тебя пугают. А настоящее имя у тебя какое?
Она медленно обернулась. Волосы снова закрывали часть лица, но единственный глаз смотрел прямо — устало, настороженно, недоверчиво.
— Лиха, — ответила девица. — Меня и вправду так зовут.
Ясен нахмурился.
— Кто назвал?
Она посмотрела в сторону чёрной воды.
— Не помню.
— А раньше? До топей?
Лиха не ответила. Потому что не знала. В груди стало пусто и холодно. Она помнила нору под дубом. Помнила шёпот воды и лица людей, перекошенные страхом. Помнила слово «Лихо», летевшее вслед подобно камню. А что было до этого — не помнила. Ни материнских рук. Ни родной избы. Ни имени, произнесённого с лаской.
Только топь.
Только единственный глаз. Только беда, которую она якобы несла за собой.
Ясен, должно быть, понял что-то по её молчанию. Не всё, но достаточно. Больше спрашивать не стал. Лиха отвернулась и скрылась в норе под дубом. А юноша ещё долго сидел неподвижно. Потом взял бурдюк, сделал глоток горького отвара и на этот раз не выплюнул.
