— А двое других?
— Валимир служил ещё моему отцу. Старый волк. Много видел, мало кому верит. Не знаю, за Мирослава он или против него. Борин молод. Его, может, взяли с собой как свидетеля.
— Чего?
Ясен поднял глаза.
— Того, что меня нашли мёртвым.
Лиха ничего не ответила. В груди болезненно сжалось — не от жалости, а от узнавания. Люди тоже умели превращать живого в страшилку. Правду — в удобную молву. Чужую боль — в сказку, которую легко повторять.
— Значит, к ним тебе нельзя.
— Нельзя.
— И в деревню тоже.
— Пока не знаю.
— А сам из топей не выберешься.
— Уже понял, — мрачно буркнул Ясен.
Лиха кивнула, будто поставила точку.
— Значит, будешь лежать.
— Как прикажешь, болотная лекарка.
Он произнёс это легко, почти с усмешкой. Но девица всё равно вздрогнула. Ясен сразу заметил.
— Я не хотел…
— Хотел.
— Хотел пошутить.
— Не всякое слово становится мягче, если назвать его шуткой.
Он сжал бурдюк.
— Прости.
Лиха быстро посмотрела на него. Слово упало между ними непривычно. Не так, как ночное «спасибо». Благодарили за воду, за спасение, за помощь. А чтобы попросить прощения, требовалось увидеть боль. Не свою. Чужую. Она отвернулась к костру.
— Ешь ягоды.
Ясен понял, что разговор закончен. Но теперь не потому, что Лиха испугалась. Она просто не знала, куда деть его «прости». Юноша взял ягоду и положил в рот. Кислая. Терпкая. Живая.
— А ты ела?
— Ела.
— Врёшь.
Лиха медленно повернула голову.
— С чего взял?
— Уже узнаю.
Она долго смотрела на него, затем взяла с листа ягоду и съела.
— Доволен?
— Нет. Одной мало.
— Командуешь больно много.
— А ты часто врёшь.
Лиха хотела нахмуриться, но вместо этого тихо рассмеялась. Коротко. Неловко. Будто смех был давно потерянной вещью, случайно найденной в старой траве. Ясен застыл. Не от страха. Он впервые услышал, как она смеётся. Топь, кажется, тоже услышала. Под корнями сердито булькнула вода.
— Не нравится ей, — заметил юноша.
— Что?
— Когда ты смеёшься.
Лиха умолкла.
— Ей многое во мне не нравится.
— А тебе?
— Что мне?
— Что в себе не нравится?
Она открыла рот, но не нашла ответа. Раньше всё было просто. Не нравилось всё. Огромный глаз. Лицо. Бледная кожа. Детский плач при одном её появлении. Плевки через плечо. Камни, летевшие вслед. Голос топи, называвший её дурной, чужой и бедовой. Но теперь привычный ответ не вышел.
Лиха посмотрела на свои руки. На царапины, грязные ногти, следы травяного сока. Эти руки умели вытаскивать из смерти. Разводить огонь. Находить целебные стебли среди сырой травы. Не причинять боли, даже когда сами дрожали от страха.
— Не знаю, — призналась она.
Ясен кивнул.
— Это уже что-то.
— Что именно?
— Ты не сказала: «Всё».
Лиха не ответила.
Над топью поднялся ветер. Камыши зашуршали глухо и недовольно, но слов в их шелесте не было. Или девица впервые не стала вслушиваться. День тянулся неспешно. Ясен поел ягод, выпил отвар до конца и несколько раз выругался сквозь зубы. Лиха прополоскала тряпки у ближайшего ручья, не отходя далеко от берёзы.
Порой она чувствовала на себе его внимание. Но теперь оно было другим. Настороженным — да. Привычка не исчезала сразу. Но прежнего безраздельного ужаса уже не осталось.
Ближе к вечеру Ясен снова заговорил:
— Лиха.
Она подняла голову.
— Чего?
— Ты и вправду видишь беду?
Девица долго не отвечала.
— Не вижу. Чую.
— Как?
Она посмотрела на туман, начинавший стелиться над водой.
— Нитями.
— Какими?
— У каждого пути есть своя нить. Светлая, тёмная или красная, злая. Я не могу их трогать. Только чувствую, куда ведут. Где оборвутся. Где человек ещё успеет свернуть.
Ясен слушал внимательно. Не перебивал, не хватался за оберег, не шептал про нечисть. И Лиха продолжила:
— Когда путники входят в топь, я чую, кто выберется, если сразу повернёт назад. А кто пропадёт, если задержится. Поэтому и велю уходить.
— А они думают, что ты их проклинаешь.
— Думают.
— Но ты предупреждаешь.
Лиха пожала плечами.
— Неважно. Когда боятся, уходят быстрее.
— А если не уходят?
Она взглянула на чёрную воду.
— Тогда топь забирает своё.
Ясен помолчал.
— А моя нить?
Девица напряглась.
— Что с ней?
— Какой была?
— Почти угасшей.
Он сглотнул.
— А сейчас?
Лиха не хотела отвечать. Не потому, что не знала. Потому что знала слишком хорошо. Его нить больше не была готова оборваться. Теперь светилась теплее и ярче. Но рядом всё ещё тянулась красная — к людям, крови и старой обиде. А ещё одна, тонкая и странная, цеплялась за саму Лиху. Не так, как в первую ночь. Тогда она вела к воде, травам, спасению тела. Теперь будто завязывалась где-то глубже. Лиха боялась долго на неё смотреть.
— Живая, — ответила она.
— Это хорошо?
— Лучше, чем мёртвая.
— Опять утешила.
— Я предупреждала, что не умею.
Ясен усмехнулся.
— А твоя?
Лиха не поняла.
— Что моя?
— Нить. У тебя она есть?
Девица замерла. Никто никогда не спрашивал. Люди кричали, чтобы не приближалась, плевались, молились и бросали камни. Однажды мальчишка кинул в неё горящую головешку, и волосы потом долго пахли палёным. Но никто не интересовался, есть ли путь у неё самой. Лиха опустила взгляд.
— Не знаю.
— Почему?
— Чужие нити я чую. Свою — нет.
— Может, потому что смотришь на неё изнутри.
Она удивлённо подняла глаз.
— Откуда знаешь?
Ясен пожал плечами и тут же поморщился.
— Не знаю. Сказал умно, чтобы ты решила, будто я не совсем бесполезен.
Лиха неожиданно улыбнулась. Не широко. Не смело. Но улыбнулась. Ясен увидел — и отвёл взгляд. Не от страха. Просто её улыбка оказалась слишком тихой и красивой для места, где постоянно шептала смерть. Под кочками сердито вздохнула топь. На этот раз Лиха не испугалась. Подбросила ветку в огонь и сказала:
— Пока ты бесполезен только ногами.
— А головой?
— Головой тоже. Особенно когда пытаешься встать.
— Справедливо.
Они замолчали. Вечер опускался на Навьи топи. Туман сворачивался у корней, вода темнела. Вдали один за другим загорались болотные огоньки, будто кто-то рассыпал по чёрной земле зелёные искры.
Ясен долго смотрел на них.
— Красиво.
Лиха насторожилась.
— Не ходи к ним.
— Я и не могу.
— Когда сможешь — тоже не ходи.
— Почему?
— Они зовут туда, откуда не возвращаются.
Он кивнул.
— А тебя звали?
Она не ответила сразу. Огоньки мерцали и манили знакомым светом. Прежде Лихе казалось, что только они её не боятся. Что они свои. Такие же чужие для людей. Такие же тихие, обречённые жить возле чёрной воды. Теперь она понимала — они никогда не были своими. Просто привыкли к её одиночеству.
— Звали, — сказала девица.
— А теперь?
Лиха посмотрела на костёр. На Ясена. На собственные руки у огня.
— Теперь я занята.
Он тихо усмехнулся.
— Мною?
— Твоей раной. Не важничай.
— Поздно. Уже начал.
Она покачала головой, но без раздражения.
— Спи.
— А ты?
— Посижу немного.
— Ты всегда так говоришь, а потом не спишь.
— А ты всегда споришь, но всё равно засыпаешь.
— Это от слабости.
— Конечно.
Ясен устроился так, чтобы не тревожить бок, и закрыл глаза. Вскоре дыхание стало ровным. Лиха сидела у костра и смотрела, как огонь отражается в чёрной воде.
Топь прошептала:
— Глупая. Не верь ему. Не привыкай. Он уйдёт.
Девица провела ладонью по траве, стирая с пальцев засохший ягодный сок.
— Знаю, — тихо ответила она.
Вода довольно заурчала. Но Лиха договорила:
— Только это не значит, что он не живой.
Под корнями стало тихо. И впервые Лиха подумала — может быть, уходят не только люди? Может быть, однажды уходит и страх.
На третий день после той ночи Ясен сумел подняться. Ненадолго. Сначала сел на краю лежанки. Потом опёрся плечом о берёзу и выпрямился. Наконец сделал первый шаг. Лиха стояла рядом, но не поддерживала. Лишь следила внимательно, будто видела не самого юношу, а тонкую нить, протянувшуюся у него под ногами.
— Не так быстро.
— А я и не спешу.
— Спешишь.
— Я просто стою.
— Ты упрямишься.
— Это помогает не падать.
— Нет. Это помогает падать с гордостью.
Ясен хмыкнул, но тут же побледнел. Рана ещё тянула, слабость засела глубоко в костях, и каждый шаг давался так, словно земля под ногами была не землёй, а чьей-то чужой волей. Лиха протянула руку. Он посмотрел на раскрытую ладонь. Тонкую. Исцарапанную. Тёплую. И всё-таки протянутую ему. Ясен решился не сразу. Но всё же взялся за неё. Девица не сжала его пальцев — лишь позволила опереться. Так он сделал ещё один шаг.
Топь молчала.
И это молчание тревожило сильнее любого шёпота. К вечеру Ясен уснул у костра. Лиха сидела у воды и перебирала травы. Вдалеке мерцали болотные огоньки, отражаясь в чёрной глади. Луна висела низко — белая, круглая, похожая на глаз, открытый над миром.
Девица наклонилась к воде. Из тёмной глубины на неё смотрело бледное, узкое лицо с единственным серым глазом. Лиха долго не отводила взгляда. Прежде, завидев своё отражение, она сразу отворачивалась. Разбивала гладь ладонью. Пряталась за волосами, словно можно было укрыться даже от самой себя. Теперь осталась сидеть неподвижно.
— Ну что? — прошептала топь. — Насмотрелась? Чудная ты. Ломаная. Не такая. Он тоже это знает.
Лиха молчала.
— Проснётся, увидит — снова испугается.
И словно в подтверждение за спиной хрустнула ветка. Девица обернулась. Ясен стоял возле берёзы — бледный, пошатывающийся. Смотрел не на неё. На отражение. Лунный свет искажал черты. Вода растягивала лицо, делала глаз огромным и тёмным. Волосы напоминали спутанные водоросли, а руки — белые корни, поднявшиеся из глубины.
Ясен резко вдохнул. Лиха увидела, как в его глазах ожил прежний страх. Не весь. Не такой дикий, как прежде. Но ожил. Она медленно поднялась.
— Ясен…
Он отступил. Всего на один шаг. Но этого хватило. Лиха умолкла. Топь довольно зашептала:
— Видишь, дурная? Человеку дай день, два, три, а страх всё равно вспомнит дорогу.
Ясен сам понял, что сделал. Лицо его болезненно исказилось.
— Лиха, я…
— Не надо.
— Я не хотел.
— Хотел или нет, а нога всё равно назад пошла.
Он стиснул кулаки.
— Я испугался не тебя. Отражения. Воды. Ночи. Не знаю чего.
— Я знаю.
Она отвернулась. Ясен шагнул было следом, но боль кольнула бок и заставила остановиться.
— Лиха.
Ответа не последовало.
— Посмотри на меня.
Она тихо усмехнулась.
— Теперь ты сам просишь смотреть?
Он замолчал. Лиха собрала травы, сложила в старый туесок и направилась к дубу. Не побежала. Не спрятала лицо. Просто ушла. Ясен остался у костра один. Вокруг него ласково зашептала вода:
— Вот и всё. Сказка кончилась. Одноглазая снова полезла в нору, ясный сокол вернётся к людям. Так и должно быть.
Юноша тяжело опустился возле берёзы, стиснув зубы от боли.
— Замолчи.
Топь булькнула.
— А ты отчего злишься? Разве я солгала?
Ясен посмотрел на дуб, за которым скрылась Лиха. Ответа не нашлось. Утром она не вышла. Возле лежанки стоял отвар, рядом лежали ягоды и чистые тряпки. Всё было приготовлено, как прежде. Только самой Лихи не было. Ясен долго ждал. Потом позвал:
— Лиха.
Ответила лишь тишина. Он сел, тяжело дыша. Рана ныла, но уже не горела. Сил по-прежнему недоставало, однако тело понемногу снова начинало ему повиноваться. Юноша мог подняться, сделать несколько шагов и, опираясь на стволы, добраться до дуба. И всё же остался на месте. Не потому, что боялся её. Просто понял — нельзя без спроса вторгаться туда, куда она ушла прятать боль.
Ближе к полудню из камышей донёсся человеческий голос:
— Ясен!
Юноша резко поднял голову. Голос звучал далеко, но был ему знаком. Мирослав.
— Ясен! Братец! Жив ты али нет?
Из-за дуба бесшумно появилась Лиха. Волосы закрывали лицо. В руке она держала сломанный нож, найденный возле Ясена в первую ночь.
— Они близко.
Он ухватился за берёзу, пытаясь встать.
— Надо уходить.
— Тебе нельзя.
— Мне нельзя здесь оставаться.
Лиха посмотрела туда, откуда доносились голоса. Над болотом дрожали нити. Тяжёлые. Красные. Злые. Они тянулись не только к Ясену. К ней тоже.
Топь радостно зашептала:
— Вот она, беда. Теперь не уйдёшь. Отдай его. Отдай — и снова станет тихо.
Лиха вдруг почувствовала усталость. Такую сильную, что даже страх показался старым, тесным платьем, из которого она давно выросла.
— Нет.
Ясен посмотрел на неё.
— Что — нет?
— Не отдам.
— Лиха…
— Ни им не отдам. Ни топи.
Она подняла голову. Волосы соскользнули с лица. Единственный серый глаз смотрел прямо — не на Ясена, не на воду и не на чужой страх. Вперёд. И в этот миг Лиха впервые поняла ясно — она не была бедой. Беда — это нож в спину. Ложь побратима. Страх, который люди кормят до тех пор, пока он не становится больше правды. А она лишь видела, куда беда направляется. И могла встать у неё на пути.
— Оставайся здесь, — сказала Лиха.
— Нет.
— Сиди.
— Они убьют тебя.
Она посмотрела спокойно.
— Не сегодня.
И пошла к воде. Не крадучись. Не прячась. Не закрывая лица волосами.
Камыши расступались перед ней, туман стелился у ног. Болотные огоньки один за другим гасли впереди, будто кто-то задувал их осторожным дыханием. Первым на тропу вышел Мирослав. Следом показался Валимир. Борин держался позади, белый как полотно.
— Вот ты где, — произнёс рыжий. — Болотная пакость.
Лиха остановилась на кочке.
— Уходите.
Мирослав рассмеялся.
— Опять? На этот раз не уйдём. Где Ясен?
— Жив.
Валимир резко вскинул голову.
— Жив?
Мирослав бросил на него быстрый взгляд. Красная нить между мужчинами дрогнула.
— Он жив, — повторила Лиха. — И сам расскажет, чей нож вошёл ему в бок.
Рыжий побледнел.
— Врёшь.
— Не умею.
— Ведьма!
Он шагнул вперёд. Лиха не шелохнулась.
— Там земля не держит.
— Думаешь, напугаешь меня?
— Нет.
Мирослав сделал ещё шаг. Кочка под ногой тяжело вздохнула.
— Назад! — крикнул Валимир. Поздно. Нога рыжего ушла в чёрную жижу по колено. Он вскрикнул, рванулся и провалился ещё глубже.
Борин бросился к нему, но Лиха резко подняла ладонь.
— Стой. Иначе оба уйдёте.
Юноша замер. Мирослав бился, ругался и звал на помощь, но топь держала крепко. Лиха смотрела на него без прежней дрожи.
— Отдай, — шептала вода. — Он злой. Сам пришёл. Я заберу, и это будет справедливо.
Девица медленно выдохнула.
— Нет.
Она сорвала с ближайшей ольхи длинную ветку и бросила Валимиру.
— Протяни ему. За руки не хватай — утянет вместе с собой.
Мужчина смотрел на неё так, словно видел впервые.
— Ты хочешь его спасти?
— Пока могу.
Мирослава вытащили вдвоём. Он рухнул на мох, дрожа и хрипя. С одежды ручьями стекала чёрная вода. Лиха осталась стоять на кочке.
— Уходите, — сказала она в третий раз. — И передайте в деревнях — Лихо не топит тех, кто сам лезет в болото. Лихо предупреждает.
Валимир медленно кивнул. Борин упал на колени. Мирослав поднял на девицу ненавидящий взгляд.
— Он всё равно от тебя уйдёт.
Лиха смотрела спокойно.
— Знаю.
И это слово оказалось крепче любого заклятия.
К исходу недели Ясен окреп. Сначала ходил к роднику вместе с Лихой. Потом начал сам приносить воду. А вскоре уже мог стоять у края топи и смотреть на чёрную гладь без дрожи в коленях. Рана затянулась грубым красным рубцом. Оставаться больше было нельзя. Лиха поняла это раньше, чем он заговорил. Утром она собрала ему в дорогу бурдюк, чистую повязку и горсть ягод, завёрнутых в широкий лист. Затем вывела на тропу, где земля становилась твёрже, а между стволами уже виднелся сухой лес.
— Валимир служил ещё моему отцу. Старый волк. Много видел, мало кому верит. Не знаю, за Мирослава он или против него. Борин молод. Его, может, взяли с собой как свидетеля.
— Чего?
Ясен поднял глаза.
— Того, что меня нашли мёртвым.
Лиха ничего не ответила. В груди болезненно сжалось — не от жалости, а от узнавания. Люди тоже умели превращать живого в страшилку. Правду — в удобную молву. Чужую боль — в сказку, которую легко повторять.
— Значит, к ним тебе нельзя.
— Нельзя.
— И в деревню тоже.
— Пока не знаю.
— А сам из топей не выберешься.
— Уже понял, — мрачно буркнул Ясен.
Лиха кивнула, будто поставила точку.
— Значит, будешь лежать.
— Как прикажешь, болотная лекарка.
Он произнёс это легко, почти с усмешкой. Но девица всё равно вздрогнула. Ясен сразу заметил.
— Я не хотел…
— Хотел.
— Хотел пошутить.
— Не всякое слово становится мягче, если назвать его шуткой.
Он сжал бурдюк.
— Прости.
Лиха быстро посмотрела на него. Слово упало между ними непривычно. Не так, как ночное «спасибо». Благодарили за воду, за спасение, за помощь. А чтобы попросить прощения, требовалось увидеть боль. Не свою. Чужую. Она отвернулась к костру.
— Ешь ягоды.
Ясен понял, что разговор закончен. Но теперь не потому, что Лиха испугалась. Она просто не знала, куда деть его «прости». Юноша взял ягоду и положил в рот. Кислая. Терпкая. Живая.
— А ты ела?
— Ела.
— Врёшь.
Лиха медленно повернула голову.
— С чего взял?
— Уже узнаю.
Она долго смотрела на него, затем взяла с листа ягоду и съела.
— Доволен?
— Нет. Одной мало.
— Командуешь больно много.
— А ты часто врёшь.
Лиха хотела нахмуриться, но вместо этого тихо рассмеялась. Коротко. Неловко. Будто смех был давно потерянной вещью, случайно найденной в старой траве. Ясен застыл. Не от страха. Он впервые услышал, как она смеётся. Топь, кажется, тоже услышала. Под корнями сердито булькнула вода.
— Не нравится ей, — заметил юноша.
— Что?
— Когда ты смеёшься.
Лиха умолкла.
— Ей многое во мне не нравится.
— А тебе?
— Что мне?
— Что в себе не нравится?
Она открыла рот, но не нашла ответа. Раньше всё было просто. Не нравилось всё. Огромный глаз. Лицо. Бледная кожа. Детский плач при одном её появлении. Плевки через плечо. Камни, летевшие вслед. Голос топи, называвший её дурной, чужой и бедовой. Но теперь привычный ответ не вышел.
Лиха посмотрела на свои руки. На царапины, грязные ногти, следы травяного сока. Эти руки умели вытаскивать из смерти. Разводить огонь. Находить целебные стебли среди сырой травы. Не причинять боли, даже когда сами дрожали от страха.
— Не знаю, — призналась она.
Ясен кивнул.
— Это уже что-то.
— Что именно?
— Ты не сказала: «Всё».
Лиха не ответила.
Над топью поднялся ветер. Камыши зашуршали глухо и недовольно, но слов в их шелесте не было. Или девица впервые не стала вслушиваться. День тянулся неспешно. Ясен поел ягод, выпил отвар до конца и несколько раз выругался сквозь зубы. Лиха прополоскала тряпки у ближайшего ручья, не отходя далеко от берёзы.
Порой она чувствовала на себе его внимание. Но теперь оно было другим. Настороженным — да. Привычка не исчезала сразу. Но прежнего безраздельного ужаса уже не осталось.
Ближе к вечеру Ясен снова заговорил:
— Лиха.
Она подняла голову.
— Чего?
— Ты и вправду видишь беду?
Девица долго не отвечала.
— Не вижу. Чую.
— Как?
Она посмотрела на туман, начинавший стелиться над водой.
— Нитями.
— Какими?
— У каждого пути есть своя нить. Светлая, тёмная или красная, злая. Я не могу их трогать. Только чувствую, куда ведут. Где оборвутся. Где человек ещё успеет свернуть.
Ясен слушал внимательно. Не перебивал, не хватался за оберег, не шептал про нечисть. И Лиха продолжила:
— Когда путники входят в топь, я чую, кто выберется, если сразу повернёт назад. А кто пропадёт, если задержится. Поэтому и велю уходить.
— А они думают, что ты их проклинаешь.
— Думают.
— Но ты предупреждаешь.
Лиха пожала плечами.
— Неважно. Когда боятся, уходят быстрее.
— А если не уходят?
Она взглянула на чёрную воду.
— Тогда топь забирает своё.
Ясен помолчал.
— А моя нить?
Девица напряглась.
— Что с ней?
— Какой была?
— Почти угасшей.
Он сглотнул.
— А сейчас?
Лиха не хотела отвечать. Не потому, что не знала. Потому что знала слишком хорошо. Его нить больше не была готова оборваться. Теперь светилась теплее и ярче. Но рядом всё ещё тянулась красная — к людям, крови и старой обиде. А ещё одна, тонкая и странная, цеплялась за саму Лиху. Не так, как в первую ночь. Тогда она вела к воде, травам, спасению тела. Теперь будто завязывалась где-то глубже. Лиха боялась долго на неё смотреть.
— Живая, — ответила она.
— Это хорошо?
— Лучше, чем мёртвая.
— Опять утешила.
— Я предупреждала, что не умею.
Ясен усмехнулся.
— А твоя?
Лиха не поняла.
— Что моя?
— Нить. У тебя она есть?
Девица замерла. Никто никогда не спрашивал. Люди кричали, чтобы не приближалась, плевались, молились и бросали камни. Однажды мальчишка кинул в неё горящую головешку, и волосы потом долго пахли палёным. Но никто не интересовался, есть ли путь у неё самой. Лиха опустила взгляд.
— Не знаю.
— Почему?
— Чужие нити я чую. Свою — нет.
— Может, потому что смотришь на неё изнутри.
Она удивлённо подняла глаз.
— Откуда знаешь?
Ясен пожал плечами и тут же поморщился.
— Не знаю. Сказал умно, чтобы ты решила, будто я не совсем бесполезен.
Лиха неожиданно улыбнулась. Не широко. Не смело. Но улыбнулась. Ясен увидел — и отвёл взгляд. Не от страха. Просто её улыбка оказалась слишком тихой и красивой для места, где постоянно шептала смерть. Под кочками сердито вздохнула топь. На этот раз Лиха не испугалась. Подбросила ветку в огонь и сказала:
— Пока ты бесполезен только ногами.
— А головой?
— Головой тоже. Особенно когда пытаешься встать.
— Справедливо.
Они замолчали. Вечер опускался на Навьи топи. Туман сворачивался у корней, вода темнела. Вдали один за другим загорались болотные огоньки, будто кто-то рассыпал по чёрной земле зелёные искры.
Ясен долго смотрел на них.
— Красиво.
Лиха насторожилась.
— Не ходи к ним.
— Я и не могу.
— Когда сможешь — тоже не ходи.
— Почему?
— Они зовут туда, откуда не возвращаются.
Он кивнул.
— А тебя звали?
Она не ответила сразу. Огоньки мерцали и манили знакомым светом. Прежде Лихе казалось, что только они её не боятся. Что они свои. Такие же чужие для людей. Такие же тихие, обречённые жить возле чёрной воды. Теперь она понимала — они никогда не были своими. Просто привыкли к её одиночеству.
— Звали, — сказала девица.
— А теперь?
Лиха посмотрела на костёр. На Ясена. На собственные руки у огня.
— Теперь я занята.
Он тихо усмехнулся.
— Мною?
— Твоей раной. Не важничай.
— Поздно. Уже начал.
Она покачала головой, но без раздражения.
— Спи.
— А ты?
— Посижу немного.
— Ты всегда так говоришь, а потом не спишь.
— А ты всегда споришь, но всё равно засыпаешь.
— Это от слабости.
— Конечно.
Ясен устроился так, чтобы не тревожить бок, и закрыл глаза. Вскоре дыхание стало ровным. Лиха сидела у костра и смотрела, как огонь отражается в чёрной воде.
Топь прошептала:
— Глупая. Не верь ему. Не привыкай. Он уйдёт.
Девица провела ладонью по траве, стирая с пальцев засохший ягодный сок.
— Знаю, — тихо ответила она.
Вода довольно заурчала. Но Лиха договорила:
— Только это не значит, что он не живой.
Под корнями стало тихо. И впервые Лиха подумала — может быть, уходят не только люди? Может быть, однажды уходит и страх.
Глава 7. Истинный взор
На третий день после той ночи Ясен сумел подняться. Ненадолго. Сначала сел на краю лежанки. Потом опёрся плечом о берёзу и выпрямился. Наконец сделал первый шаг. Лиха стояла рядом, но не поддерживала. Лишь следила внимательно, будто видела не самого юношу, а тонкую нить, протянувшуюся у него под ногами.
— Не так быстро.
— А я и не спешу.
— Спешишь.
— Я просто стою.
— Ты упрямишься.
— Это помогает не падать.
— Нет. Это помогает падать с гордостью.
Ясен хмыкнул, но тут же побледнел. Рана ещё тянула, слабость засела глубоко в костях, и каждый шаг давался так, словно земля под ногами была не землёй, а чьей-то чужой волей. Лиха протянула руку. Он посмотрел на раскрытую ладонь. Тонкую. Исцарапанную. Тёплую. И всё-таки протянутую ему. Ясен решился не сразу. Но всё же взялся за неё. Девица не сжала его пальцев — лишь позволила опереться. Так он сделал ещё один шаг.
Топь молчала.
И это молчание тревожило сильнее любого шёпота. К вечеру Ясен уснул у костра. Лиха сидела у воды и перебирала травы. Вдалеке мерцали болотные огоньки, отражаясь в чёрной глади. Луна висела низко — белая, круглая, похожая на глаз, открытый над миром.
Девица наклонилась к воде. Из тёмной глубины на неё смотрело бледное, узкое лицо с единственным серым глазом. Лиха долго не отводила взгляда. Прежде, завидев своё отражение, она сразу отворачивалась. Разбивала гладь ладонью. Пряталась за волосами, словно можно было укрыться даже от самой себя. Теперь осталась сидеть неподвижно.
— Ну что? — прошептала топь. — Насмотрелась? Чудная ты. Ломаная. Не такая. Он тоже это знает.
Лиха молчала.
— Проснётся, увидит — снова испугается.
И словно в подтверждение за спиной хрустнула ветка. Девица обернулась. Ясен стоял возле берёзы — бледный, пошатывающийся. Смотрел не на неё. На отражение. Лунный свет искажал черты. Вода растягивала лицо, делала глаз огромным и тёмным. Волосы напоминали спутанные водоросли, а руки — белые корни, поднявшиеся из глубины.
Ясен резко вдохнул. Лиха увидела, как в его глазах ожил прежний страх. Не весь. Не такой дикий, как прежде. Но ожил. Она медленно поднялась.
— Ясен…
Он отступил. Всего на один шаг. Но этого хватило. Лиха умолкла. Топь довольно зашептала:
— Видишь, дурная? Человеку дай день, два, три, а страх всё равно вспомнит дорогу.
Ясен сам понял, что сделал. Лицо его болезненно исказилось.
— Лиха, я…
— Не надо.
— Я не хотел.
— Хотел или нет, а нога всё равно назад пошла.
Он стиснул кулаки.
— Я испугался не тебя. Отражения. Воды. Ночи. Не знаю чего.
— Я знаю.
Она отвернулась. Ясен шагнул было следом, но боль кольнула бок и заставила остановиться.
— Лиха.
Ответа не последовало.
— Посмотри на меня.
Она тихо усмехнулась.
— Теперь ты сам просишь смотреть?
Он замолчал. Лиха собрала травы, сложила в старый туесок и направилась к дубу. Не побежала. Не спрятала лицо. Просто ушла. Ясен остался у костра один. Вокруг него ласково зашептала вода:
— Вот и всё. Сказка кончилась. Одноглазая снова полезла в нору, ясный сокол вернётся к людям. Так и должно быть.
Юноша тяжело опустился возле берёзы, стиснув зубы от боли.
— Замолчи.
Топь булькнула.
— А ты отчего злишься? Разве я солгала?
Ясен посмотрел на дуб, за которым скрылась Лиха. Ответа не нашлось. Утром она не вышла. Возле лежанки стоял отвар, рядом лежали ягоды и чистые тряпки. Всё было приготовлено, как прежде. Только самой Лихи не было. Ясен долго ждал. Потом позвал:
— Лиха.
Ответила лишь тишина. Он сел, тяжело дыша. Рана ныла, но уже не горела. Сил по-прежнему недоставало, однако тело понемногу снова начинало ему повиноваться. Юноша мог подняться, сделать несколько шагов и, опираясь на стволы, добраться до дуба. И всё же остался на месте. Не потому, что боялся её. Просто понял — нельзя без спроса вторгаться туда, куда она ушла прятать боль.
Ближе к полудню из камышей донёсся человеческий голос:
— Ясен!
Юноша резко поднял голову. Голос звучал далеко, но был ему знаком. Мирослав.
— Ясен! Братец! Жив ты али нет?
Из-за дуба бесшумно появилась Лиха. Волосы закрывали лицо. В руке она держала сломанный нож, найденный возле Ясена в первую ночь.
— Они близко.
Он ухватился за берёзу, пытаясь встать.
— Надо уходить.
— Тебе нельзя.
— Мне нельзя здесь оставаться.
Лиха посмотрела туда, откуда доносились голоса. Над болотом дрожали нити. Тяжёлые. Красные. Злые. Они тянулись не только к Ясену. К ней тоже.
Топь радостно зашептала:
— Вот она, беда. Теперь не уйдёшь. Отдай его. Отдай — и снова станет тихо.
Лиха вдруг почувствовала усталость. Такую сильную, что даже страх показался старым, тесным платьем, из которого она давно выросла.
— Нет.
Ясен посмотрел на неё.
— Что — нет?
— Не отдам.
— Лиха…
— Ни им не отдам. Ни топи.
Она подняла голову. Волосы соскользнули с лица. Единственный серый глаз смотрел прямо — не на Ясена, не на воду и не на чужой страх. Вперёд. И в этот миг Лиха впервые поняла ясно — она не была бедой. Беда — это нож в спину. Ложь побратима. Страх, который люди кормят до тех пор, пока он не становится больше правды. А она лишь видела, куда беда направляется. И могла встать у неё на пути.
— Оставайся здесь, — сказала Лиха.
— Нет.
— Сиди.
— Они убьют тебя.
Она посмотрела спокойно.
— Не сегодня.
И пошла к воде. Не крадучись. Не прячась. Не закрывая лица волосами.
Камыши расступались перед ней, туман стелился у ног. Болотные огоньки один за другим гасли впереди, будто кто-то задувал их осторожным дыханием. Первым на тропу вышел Мирослав. Следом показался Валимир. Борин держался позади, белый как полотно.
— Вот ты где, — произнёс рыжий. — Болотная пакость.
Лиха остановилась на кочке.
— Уходите.
Мирослав рассмеялся.
— Опять? На этот раз не уйдём. Где Ясен?
— Жив.
Валимир резко вскинул голову.
— Жив?
Мирослав бросил на него быстрый взгляд. Красная нить между мужчинами дрогнула.
— Он жив, — повторила Лиха. — И сам расскажет, чей нож вошёл ему в бок.
Рыжий побледнел.
— Врёшь.
— Не умею.
— Ведьма!
Он шагнул вперёд. Лиха не шелохнулась.
— Там земля не держит.
— Думаешь, напугаешь меня?
— Нет.
Мирослав сделал ещё шаг. Кочка под ногой тяжело вздохнула.
— Назад! — крикнул Валимир. Поздно. Нога рыжего ушла в чёрную жижу по колено. Он вскрикнул, рванулся и провалился ещё глубже.
Борин бросился к нему, но Лиха резко подняла ладонь.
— Стой. Иначе оба уйдёте.
Юноша замер. Мирослав бился, ругался и звал на помощь, но топь держала крепко. Лиха смотрела на него без прежней дрожи.
— Отдай, — шептала вода. — Он злой. Сам пришёл. Я заберу, и это будет справедливо.
Девица медленно выдохнула.
— Нет.
Она сорвала с ближайшей ольхи длинную ветку и бросила Валимиру.
— Протяни ему. За руки не хватай — утянет вместе с собой.
Мужчина смотрел на неё так, словно видел впервые.
— Ты хочешь его спасти?
— Пока могу.
Мирослава вытащили вдвоём. Он рухнул на мох, дрожа и хрипя. С одежды ручьями стекала чёрная вода. Лиха осталась стоять на кочке.
— Уходите, — сказала она в третий раз. — И передайте в деревнях — Лихо не топит тех, кто сам лезет в болото. Лихо предупреждает.
Валимир медленно кивнул. Борин упал на колени. Мирослав поднял на девицу ненавидящий взгляд.
— Он всё равно от тебя уйдёт.
Лиха смотрела спокойно.
— Знаю.
И это слово оказалось крепче любого заклятия.
Глава 8. Тот, кто вернулся
К исходу недели Ясен окреп. Сначала ходил к роднику вместе с Лихой. Потом начал сам приносить воду. А вскоре уже мог стоять у края топи и смотреть на чёрную гладь без дрожи в коленях. Рана затянулась грубым красным рубцом. Оставаться больше было нельзя. Лиха поняла это раньше, чем он заговорил. Утром она собрала ему в дорогу бурдюк, чистую повязку и горсть ягод, завёрнутых в широкий лист. Затем вывела на тропу, где земля становилась твёрже, а между стволами уже виднелся сухой лес.
