Ясен шёл молча.
У самой границы остановился.
— Дальше я сам.
Лиха кивнула.
— Дальше сам.
Он долго смотрел вперёд. Потом перевёл взгляд на неё. На этот раз не отвернулся сразу. Но долго выдержать всё же не смог.
— Я… — начал он.
Лиха ждала. Ясен сжал ремень бурдюка. Слов было много, но ни одно не подходило. Спасибо? Слишком мало. Прости? Слишком поздно. Пойдём со мной? Невозможно.
Он выдохнул.
— Прощай, Лиха.
Она чуть склонила голову.
— Прощай, Ясен.
Юноша сделал несколько шагов и замер, словно хотел обернуться. Но не обернулся. Лиха смотрела, как он уходит между деревьями. За ним тянулась светлая нить — к сухому лесу, дому, людям и правде, которую ещё предстояло открыть. Другая, тонкая, прежде державшаяся возле её рук, постепенно светлела. Не рвалась. Просто отпускала.
Когда Ясен исчез среди стволов, топь за спиной не засмеялась. Не зашептала. Лиха ещё долго стояла на границе и смотрела, как нить становится тоньше, дальше, тише. Она не обрывалась — лишь уходила туда, куда должна была вести. К людям. К сухой земле. К жизни, в которой не было места болотной деве.
Наконец лес сомкнулся окончательно. Лиха повернулась и направилась к старому дубу. Под босыми ступнями мягко пружинил мох. У воды шелестели камыши. Где-то в осоке плеснула рыба или прыгнула лягушка, но девица даже не оглянулась. Руки были пусты. Ни туеска. Ни трав. Ни бурдюка.
Впервые за много дней ей нечего было нести. И от этого становилось не по себе. Под корнями дуба всё осталось прежним. Сухая лежанка из мха. Пучки трав, подвешенные под корнями. Глиняный горшок у входа. Всё было на своих местах.
Только свободного пространства стало слишком много. Лиха села возле норы, поджав босые ноги, и посмотрела на воду. Солнце клонилось к лесу, оставляя на ряске медные пятна. Лето стояло жаркое, тягучее. От родника доносился запах тины и мокрой травы. На широком листе осталось несколько ягод, которые Ясен не доел утром. Лиха выбрала одну — помятую, тёмную от сока — и положила в рот.
Кислая.
Она закрыла глаз.
«Я не злая», — хотела произнести по привычке. Но слова не вышли. Не застряли в горле и не причинили боли. Просто больше не были нужны. Лиха знала, что не злая.
И топь молчала.
Так долго, что девица впервые начала вслушиваться не в неё, а в себя. В собственное дыхание. В стук сердца. В тихую боль там, где ещё недавно жила чужая нить. Солнце опускалось всё ниже. Длинные тени тянулись по мху, словно чёрные пальцы. Вдали один за другим загорались болотные огоньки, но Лиха на них не смотрела. Она перебирала оставшиеся ягоды. Думала о том, что теперь не надо будет ходить к роднику. Разводить огонь. Варить отвар, который никто не станет ругать за горечь.
Губы дрогнули. Почти улыбка. Почти слёзы. И вдруг среди камышей шевельнулась нить. Лиха вскинула голову. Сначала решила, что почудилось. После Ясена могло мерещиться что угодно. Шаги, хриплый смех, недовольное ворчание о том, что отвар хуже смерти.
Но нить дрогнула снова. Человечья. Знакомая. Она тянулась не от топей к лесу. Из леса — обратно.
Лиха медленно поднялась. Сердце ударило глухо и сильно. Потом ещё раз. Она сделала шаг к тропе, но остановилась, испугавшись собственной надежды. Нельзя ждать. Нельзя верить первому шороху.
Люди уходят.
И всё же в сухом лесу хрустнула ветка. Следом другая. Между деревьями показался Ясен. Он двигался медленно, неровно, придерживая ладонью бок. Волосы растрепались, лицо осунулось от усталости. Бурдюка при нём не было — видно, выронил или бросил по дороге.
Лиха застыла.
— Заблудился? — спросила она.
Голос прозвучал ровно. Почти. Ясен остановился у края топей. Между ними оставалось несколько шагов.
— Нет.
— Тогда зачем вернулся?
Он долго смотрел на лес за спиной. Словно там стояли не деревья, а вся прежняя жизнь. Дом. Двор. Знакомые лица. Ложь, нож в боку и братская улыбка Мирослава. Потом повернулся к Лихе.
— Дошёл до опушки. Сел передохнуть. Думал, что пойду дальше.
Она молчала.
— Смотрел на дорогу и понял, что не могу.
— Из-за раны?
— Из-за неё тоже. Но не только.
Ясен устало провёл ладонью по лицу.
— Там прежней жизни больше нет. Может, дом ещё стоит. Может, люди по-прежнему зовут меня по имени. Только я уже не тот, кого они знали. И они оказались не теми, кем казались.
Лиха опустила взгляд.
— Ты должен рассказать правду.
— Расскажу. Когда смогу держаться на ногах крепче. Когда пойму, кому можно её доверить. Валимир, может быть, поверит. Борин — подтвердит. А может, Мирослав уже оплёл всех своей ложью. Я не знаю.
Он сделал шаг вперёд.
— Но одно знаю точно. Там меня хотели видеть мёртвым. А здесь спасли.
Лиха резко подняла голову.
— Здесь топь.
— Знаю.
— Здесь холодно.
— Знаю.
— Земля здесь обманывает.
— И это знаю.
— Здесь я.
Ясен посмотрел прямо на неё.
— Потому и вернулся.
Слова прозвучали тихо. Без клятв. Без красивой лёгкости, которой люди обычно прикрывали неправду. Лиха не сразу смогла вдохнуть. Под кочками шевельнулась вода. Булькнула, собираясь сказать что-нибудь привычно злое. Но девица не стала слушать.
— Я тебя не держу.
— Знаю.
— И не стану.
— Знаю.
— Захочешь завтра уйти — уйдёшь.
— Если захочу.
— Захочешь.
Он слабо усмехнулся.
— Может быть.
Лиха отвернулась.
— Тогда зачем возвращаться?
Ясен помолчал.
— Чтобы уйти не из страха.
Она замерла.
— Что?
— Я ушёл, потому что так полагалось. Люди возвращаются к людям, а нечисть остаётся в топях. Я мог не произносить этого вслух, но думал именно так. А на опушке понял — это не мой выбор. Это старая молва говорит во мне. Та самая, из-за которой я отводил от тебя глаза.
Лиха не отвечала. Он приблизился ещё на шаг.
— Я боюсь. Всё ещё боюсь топей, шёпота. Того, что случилось, и того, что будет дальше. Но тебя…
Ясен остановился. Слова давались с трудом.
— Тебя я больше не хочу бояться.
Серый глаз был широко открыт. В нём жила такая осторожность, словно одно неверное слово могло снова загнать Лиху под корни дуба.
— Одного желания мало, — тихо сказала она.
— Знаю.
— Страх не исчезает только потому, что ты этого захотел.
— Значит, буду учиться.
Лиха горько усмехнулась.
— Чему?
— Смотреть.
Он сделал последний шаг и оказался совсем близко. Настолько, что девица чувствовала тепло его дыхания. Она могла отступить, но осталась на месте.
Ясен медленно поднял руку. Лиха вздрогнула. Едва заметно. Он остановил ладонь на полпути.
— Можно?
Она смотрела на его пальцы. На ладонь, дрожавшую от слабости. На запястье, где темнели царапины от еловых ветвей. Ясен ждал. Не торопил. Не пытался доказать что-либо силой. Лиха могла отказать. И он опустил бы руку. Она почему-то знала это так ясно, что в груди стало больно.
Медленно кивнула.
Ясен коснулся её щеки. Осторожно. Не как диковины. Не как чего-то ненастоящего. Не как беды, способной укусить. А бережно, будто перед ним было не проклятие, а живое лицо.
Лиха закрыла глаз. Всё тело ждало привычного резкого вдоха, дрожи, отдёрнутой руки. Слова, брошенного камнем. Мгновения, когда он вспомнит, кто перед ним. Но ладонь осталась. Большой палец мягко провёл по скуле, стирая полоску засохшей грязи.
— Вот, — едва слышно сказал Ясен. — Так лучше.
Лиха открыла глаз.
— Что лучше?
Он улыбнулся — устало, неловко.
— Теперь тебя видно.
Её губы дрогнули.
— И не страшно?
Ясен смотрел долго.
— Страшно.
Лиха опустила голову. Но его ладонь не ушла.
— Только не ты, — добавил он. — Страшно оттого, что я едва не ушёл, так ничего и не поняв.
Она молчала. Лиха осторожно подняла руку и коснулась его запястья. Не оттолкнула. Просто придержала, будто проверяя, происходит ли это на самом деле.
Под корнями недовольно булькнула вода. Не отводя взгляда от Ясена, Лиха сказала:
— Молчи.
Он чуть улыбнулся.
— Мне?
— Ей.
— А если не замолчит?
Лиха впервые улыбнулась ему открыто.
— Привыкнет.
Ясен тихо рассмеялся, тут же поморщился и прижал свободную ладонь к боку.
— Рану растревожишь, дурень.
— Значит, опять лечить будешь?
— Ругаться буду.
— А лечить?
Она посмотрела на руку, что ещё лежала у её щеки, на усталые глаза, на тропу за его спиной.
— И лечить.
Ясен медленно опустил руку, но не отошёл.
— Я привыкну.
— К чему?
— К топи. К отвару. К твоему ворчанию.
Лиха прищурилась.
— Это я ворчу?
— Очень грозно.
— Могу перестать.
— Не надо.
Он помолчал.
— И к тебе я уже привык.
Она протянула ему руку. На этот раз Ясен взял её сразу. Лиха помогла пройти ему последние шаги и опуститься. У костра на широком листе лежали ягоды. В горшке оставался горький отвар. Под корнями старого дуба темнела сухая нора, где прежде хватало места только для одной тишины.
Теперь тишине придётся потесниться. Ясен тяжело выдохнул. Лиха села рядом, протянула ему лист.
— Ешь. Раз вернулся. Сил набирайся.
Он взял ягоду, положил в рот и поморщился.
— Кислая.
— Живая.
— Это да.
Лиха тоже попробовала. Сок лопнул на языке — терпкий, тёплый, летний. Сладость пришла не сразу. Сперва кислинка, потом мягкое ягодное тепло.
Над топью взошла луна. Круглая, белая. Будто сама из трясины вылезла. Болотные огоньки мерцали вдали, но уже не звали. Камыши шуршали сонно. Чёрная вода глядела в небо своим тёмным бездонным глазом. Топь молчала.
Лиха смотрела на огонь, на Ясена, на ягоды в его ладони. Он ел кислую малину так серьёзно, будто исполнял важный обряд.
И впервые за долгое время Лиха думала не о том, кто однажды уйдёт.
А о том, кто вернулся.
У самой границы остановился.
— Дальше я сам.
Лиха кивнула.
— Дальше сам.
Он долго смотрел вперёд. Потом перевёл взгляд на неё. На этот раз не отвернулся сразу. Но долго выдержать всё же не смог.
— Я… — начал он.
Лиха ждала. Ясен сжал ремень бурдюка. Слов было много, но ни одно не подходило. Спасибо? Слишком мало. Прости? Слишком поздно. Пойдём со мной? Невозможно.
Он выдохнул.
— Прощай, Лиха.
Она чуть склонила голову.
— Прощай, Ясен.
Юноша сделал несколько шагов и замер, словно хотел обернуться. Но не обернулся. Лиха смотрела, как он уходит между деревьями. За ним тянулась светлая нить — к сухому лесу, дому, людям и правде, которую ещё предстояло открыть. Другая, тонкая, прежде державшаяся возле её рук, постепенно светлела. Не рвалась. Просто отпускала.
Когда Ясен исчез среди стволов, топь за спиной не засмеялась. Не зашептала. Лиха ещё долго стояла на границе и смотрела, как нить становится тоньше, дальше, тише. Она не обрывалась — лишь уходила туда, куда должна была вести. К людям. К сухой земле. К жизни, в которой не было места болотной деве.
Наконец лес сомкнулся окончательно. Лиха повернулась и направилась к старому дубу. Под босыми ступнями мягко пружинил мох. У воды шелестели камыши. Где-то в осоке плеснула рыба или прыгнула лягушка, но девица даже не оглянулась. Руки были пусты. Ни туеска. Ни трав. Ни бурдюка.
Впервые за много дней ей нечего было нести. И от этого становилось не по себе. Под корнями дуба всё осталось прежним. Сухая лежанка из мха. Пучки трав, подвешенные под корнями. Глиняный горшок у входа. Всё было на своих местах.
Только свободного пространства стало слишком много. Лиха села возле норы, поджав босые ноги, и посмотрела на воду. Солнце клонилось к лесу, оставляя на ряске медные пятна. Лето стояло жаркое, тягучее. От родника доносился запах тины и мокрой травы. На широком листе осталось несколько ягод, которые Ясен не доел утром. Лиха выбрала одну — помятую, тёмную от сока — и положила в рот.
Кислая.
Она закрыла глаз.
«Я не злая», — хотела произнести по привычке. Но слова не вышли. Не застряли в горле и не причинили боли. Просто больше не были нужны. Лиха знала, что не злая.
И топь молчала.
Так долго, что девица впервые начала вслушиваться не в неё, а в себя. В собственное дыхание. В стук сердца. В тихую боль там, где ещё недавно жила чужая нить. Солнце опускалось всё ниже. Длинные тени тянулись по мху, словно чёрные пальцы. Вдали один за другим загорались болотные огоньки, но Лиха на них не смотрела. Она перебирала оставшиеся ягоды. Думала о том, что теперь не надо будет ходить к роднику. Разводить огонь. Варить отвар, который никто не станет ругать за горечь.
Губы дрогнули. Почти улыбка. Почти слёзы. И вдруг среди камышей шевельнулась нить. Лиха вскинула голову. Сначала решила, что почудилось. После Ясена могло мерещиться что угодно. Шаги, хриплый смех, недовольное ворчание о том, что отвар хуже смерти.
Но нить дрогнула снова. Человечья. Знакомая. Она тянулась не от топей к лесу. Из леса — обратно.
Лиха медленно поднялась. Сердце ударило глухо и сильно. Потом ещё раз. Она сделала шаг к тропе, но остановилась, испугавшись собственной надежды. Нельзя ждать. Нельзя верить первому шороху.
Люди уходят.
И всё же в сухом лесу хрустнула ветка. Следом другая. Между деревьями показался Ясен. Он двигался медленно, неровно, придерживая ладонью бок. Волосы растрепались, лицо осунулось от усталости. Бурдюка при нём не было — видно, выронил или бросил по дороге.
Лиха застыла.
— Заблудился? — спросила она.
Голос прозвучал ровно. Почти. Ясен остановился у края топей. Между ними оставалось несколько шагов.
— Нет.
— Тогда зачем вернулся?
Он долго смотрел на лес за спиной. Словно там стояли не деревья, а вся прежняя жизнь. Дом. Двор. Знакомые лица. Ложь, нож в боку и братская улыбка Мирослава. Потом повернулся к Лихе.
— Дошёл до опушки. Сел передохнуть. Думал, что пойду дальше.
Она молчала.
— Смотрел на дорогу и понял, что не могу.
— Из-за раны?
— Из-за неё тоже. Но не только.
Ясен устало провёл ладонью по лицу.
— Там прежней жизни больше нет. Может, дом ещё стоит. Может, люди по-прежнему зовут меня по имени. Только я уже не тот, кого они знали. И они оказались не теми, кем казались.
Лиха опустила взгляд.
— Ты должен рассказать правду.
— Расскажу. Когда смогу держаться на ногах крепче. Когда пойму, кому можно её доверить. Валимир, может быть, поверит. Борин — подтвердит. А может, Мирослав уже оплёл всех своей ложью. Я не знаю.
Он сделал шаг вперёд.
— Но одно знаю точно. Там меня хотели видеть мёртвым. А здесь спасли.
Лиха резко подняла голову.
— Здесь топь.
— Знаю.
— Здесь холодно.
— Знаю.
— Земля здесь обманывает.
— И это знаю.
— Здесь я.
Ясен посмотрел прямо на неё.
— Потому и вернулся.
Слова прозвучали тихо. Без клятв. Без красивой лёгкости, которой люди обычно прикрывали неправду. Лиха не сразу смогла вдохнуть. Под кочками шевельнулась вода. Булькнула, собираясь сказать что-нибудь привычно злое. Но девица не стала слушать.
— Я тебя не держу.
— Знаю.
— И не стану.
— Знаю.
— Захочешь завтра уйти — уйдёшь.
— Если захочу.
— Захочешь.
Он слабо усмехнулся.
— Может быть.
Лиха отвернулась.
— Тогда зачем возвращаться?
Ясен помолчал.
— Чтобы уйти не из страха.
Она замерла.
— Что?
— Я ушёл, потому что так полагалось. Люди возвращаются к людям, а нечисть остаётся в топях. Я мог не произносить этого вслух, но думал именно так. А на опушке понял — это не мой выбор. Это старая молва говорит во мне. Та самая, из-за которой я отводил от тебя глаза.
Лиха не отвечала. Он приблизился ещё на шаг.
— Я боюсь. Всё ещё боюсь топей, шёпота. Того, что случилось, и того, что будет дальше. Но тебя…
Ясен остановился. Слова давались с трудом.
— Тебя я больше не хочу бояться.
Серый глаз был широко открыт. В нём жила такая осторожность, словно одно неверное слово могло снова загнать Лиху под корни дуба.
— Одного желания мало, — тихо сказала она.
— Знаю.
— Страх не исчезает только потому, что ты этого захотел.
— Значит, буду учиться.
Лиха горько усмехнулась.
— Чему?
— Смотреть.
Он сделал последний шаг и оказался совсем близко. Настолько, что девица чувствовала тепло его дыхания. Она могла отступить, но осталась на месте.
Ясен медленно поднял руку. Лиха вздрогнула. Едва заметно. Он остановил ладонь на полпути.
— Можно?
Она смотрела на его пальцы. На ладонь, дрожавшую от слабости. На запястье, где темнели царапины от еловых ветвей. Ясен ждал. Не торопил. Не пытался доказать что-либо силой. Лиха могла отказать. И он опустил бы руку. Она почему-то знала это так ясно, что в груди стало больно.
Медленно кивнула.
Ясен коснулся её щеки. Осторожно. Не как диковины. Не как чего-то ненастоящего. Не как беды, способной укусить. А бережно, будто перед ним было не проклятие, а живое лицо.
Лиха закрыла глаз. Всё тело ждало привычного резкого вдоха, дрожи, отдёрнутой руки. Слова, брошенного камнем. Мгновения, когда он вспомнит, кто перед ним. Но ладонь осталась. Большой палец мягко провёл по скуле, стирая полоску засохшей грязи.
— Вот, — едва слышно сказал Ясен. — Так лучше.
Лиха открыла глаз.
— Что лучше?
Он улыбнулся — устало, неловко.
— Теперь тебя видно.
Её губы дрогнули.
— И не страшно?
Ясен смотрел долго.
— Страшно.
Лиха опустила голову. Но его ладонь не ушла.
— Только не ты, — добавил он. — Страшно оттого, что я едва не ушёл, так ничего и не поняв.
Она молчала. Лиха осторожно подняла руку и коснулась его запястья. Не оттолкнула. Просто придержала, будто проверяя, происходит ли это на самом деле.
Под корнями недовольно булькнула вода. Не отводя взгляда от Ясена, Лиха сказала:
— Молчи.
Он чуть улыбнулся.
— Мне?
— Ей.
— А если не замолчит?
Лиха впервые улыбнулась ему открыто.
— Привыкнет.
Ясен тихо рассмеялся, тут же поморщился и прижал свободную ладонь к боку.
— Рану растревожишь, дурень.
— Значит, опять лечить будешь?
— Ругаться буду.
— А лечить?
Она посмотрела на руку, что ещё лежала у её щеки, на усталые глаза, на тропу за его спиной.
— И лечить.
Ясен медленно опустил руку, но не отошёл.
— Я привыкну.
— К чему?
— К топи. К отвару. К твоему ворчанию.
Лиха прищурилась.
— Это я ворчу?
— Очень грозно.
— Могу перестать.
— Не надо.
Он помолчал.
— И к тебе я уже привык.
Она протянула ему руку. На этот раз Ясен взял её сразу. Лиха помогла пройти ему последние шаги и опуститься. У костра на широком листе лежали ягоды. В горшке оставался горький отвар. Под корнями старого дуба темнела сухая нора, где прежде хватало места только для одной тишины.
Теперь тишине придётся потесниться. Ясен тяжело выдохнул. Лиха села рядом, протянула ему лист.
— Ешь. Раз вернулся. Сил набирайся.
Он взял ягоду, положил в рот и поморщился.
— Кислая.
— Живая.
— Это да.
Лиха тоже попробовала. Сок лопнул на языке — терпкий, тёплый, летний. Сладость пришла не сразу. Сперва кислинка, потом мягкое ягодное тепло.
Над топью взошла луна. Круглая, белая. Будто сама из трясины вылезла. Болотные огоньки мерцали вдали, но уже не звали. Камыши шуршали сонно. Чёрная вода глядела в небо своим тёмным бездонным глазом. Топь молчала.
Лиха смотрела на огонь, на Ясена, на ягоды в его ладони. Он ел кислую малину так серьёзно, будто исполнял важный обряд.
И впервые за долгое время Лиха думала не о том, кто однажды уйдёт.
А о том, кто вернулся.
