Глава 5. Уходите
Ночь легла на топи — густая, беззвёздная. Туман поднялся от воды и пополз между деревьями, цепляясь за корни, кочки и низкие ветви. Костёр у берёзы тлел красным глазком. Лиха сидела рядом, поджав ноги, и чинила старую тряпицу, служившую ей то платком, то повязкой, то мешком для трав.
Ясен не спал.
Она знала это, хотя он лежал неподвижно. Слишком неподвижно. У спящего дыхание ровнее, а у него оно то замирало, то сбивалось, словно юноша прислушивался к каждому шороху.
— Спи, — сказала Лиха, не поднимая головы.
— Не выходит.
— Почему?
— Топь дышит.
Она чуть усмехнулась.
— Она всегда дышит.
— Вот это и тревожит.
Ясен повернул к ней голову. В темноте его черты казались ещё острее. Скулы выступили, губы побелели, под глазами залегли тени. Но взгляд был яснее, чем днём.
— Ты и вправду её слышишь?
Лиха перестала водить иглой.
— Да.
— Что она говорит сейчас?
Девица долго молчала. Топь шептала всегда. Иногда голосом воды, иногда шелестом камышей. Порой — чужими голосами, которых Лиха прежде не слышала, но почему-то узнавала кожей.
— Он уйдёт. Всё равно уйдёт. Вылечишь — и уйдёт. — нашёптывало болото. — Спасёшь — отвернётся. Доброе слово скажет, а глаз твой помнить будет. Все помнят. Все.
— Ничего важного, — ответила она.
Ясен криво усмехнулся.
— Значит, врёшь.
Лиха подняла на него глаз.
— Почему решил?
— Когда говорят «ничего важного», обычно речь как раз о самом важном.
Она хотела возразить, но вдруг замерла. Где-то далеко, за зарослями осоки, хрустнула ветка. Не так, как под зверем: неосторожно, не мягко. Тяжело. Ясен тоже услышал. Попытался приподняться, но тут же скривился от боли.
— Лежи, — шепнула Лиха.
— Они?
Она не ответила. Бесшумно поднялась и шагнула к краю тумана. Ночь была мокрой. Чёрная вода блестела между кочек, словно по земле рассыпали осколки неба. Камыши стояли неподвижно. Даже лягушки смолкли.
Вскоре из темноты донёсся недовольный голос:
— Да тише ты, Борин! Всю топь перебудишь.
— А я говорю, Валимир, не надо дальше идти. Места дурные. Тут и тропы нет.
— Тропа есть, коли знать, куда смотреть, — отозвался третий, рыжий. — Я следы видел. Кто-то воду таскал. Не зверь.
Лиха медленно обернулась. Юноша лежал тихо. Лишь глаза блестели в темноте.
— Мои следы, — прошептала она.
Под корнями довольно зашевелилась вода.
— Вот и пришли. Зови их. Отдай. Пусть заберут свою беду. Пусть уйдёт из твоей норы, из твоих рук, из твоей тишины.
Лиха сжала пальцы.
— Спрячься, — тихо произнёс Ясен.
Она посмотрела на него.
— Что?
— Спрячься. Если тебя увидят…
Он осёкся, но договаривать не требовалось. Если увидят — испугаются. Если испугаются — закричат. А потом поднимут вилы, топоры, принесут огонь. Лиха знала это лучше него.
— Тогда они найдут тебя.
Ясен стиснул зубы.
— Значит, найдут.
— Они убьют тебя.
Он отвёл глаза.
— Может быть.
Лиха долго смотрела на его бледное лицо, на прижатую к боку руку, на повязку, которую меняла днём. На бурдюк, из которого он наконец пил, не выплёвывая отвар. На смятые листья, оставшиеся от ягод.
— Нет, — сказала она.
Ясен поднял взгляд.
— Лиха…
— Молчи.
Она схватила старую тряпицу, обмакнула её в грязь у корней и принялась стирать следы возле лежанки. Затем подхватила кувшин и намеренно прошла в сторону чёрной воды, оставляя глубокие, хорошо заметные отпечатки.
— Что ты делаешь? — прошептал юноша.
— Прокладываю тропу.
— Для них?
— Подальше от тебя.
Он попытался сесть.
— Не надо.
Лиха остановилась. Эти слова уже звучали прежде. Но тогда они означали: «Не подходи. Не трогай. Не смотри». Теперь в них было другое. Страх — да. Но не за себя. Она не сразу поняла, что с этим делать.
— Лежи, — повторила девица тише. — И не шевелись. Если топь заговорит твоим голосом — не отвечай. Позовут по имени — молчи. Услышишь меня — тоже не отзывайся.
— А как понять, что это действительно ты?
Лиха оглянулась через плечо.
— Никак.
И скрылась в тумане. Ясен остался один. Сначала слышал лишь собственное дыхание. Затем — удаляющийся шорох её шагов. Потом голоса людей. Они приближались.
— Вот! — воскликнул рыжий. — Следы. Я же говорил.
— Не нравятся они мне, — пробормотал Борин. — Будто сами показались.
— Тебе всё не нравится.
— А тебе всё весело, Мирослав. Пока горло в болоте не оставишь.
Ясен закрыл глаза. Мирослав. Значит, всё же он. В памяти вспыхнули рыжая борода, кривая ухмылка, холод ножа в боку. Шёпот у самого уха:
«Прости, братец. Так надо».
Потом удар. Сырая земля. Чёрное небо над головой. Пальцы стиснули еловые ветви. Хотелось встать, схватить что-нибудь острое, потребовать ответа. За что? Но тело было слабым, бесполезным, словно чужим.
Где-то впереди Лиха вскрикнула. Негромко. Но этого хватило.
— Слышали? — насторожился Борин.
— Там! — рявкнул Мирослав.
Шаги устремились прочь от берёзы. Ясен распахнул глаза.
— Лиха… — выдохнул он одними губами.
Ответа не последовало. Лишь топь зашептала почти ласково:
— Побежали. Побежали за одноглазой. А ты лежи, ясный сокол. Слушай, как за тебя бедную девицу травить будут.
Ясен зажмурился.
— Молчи.
Болото довольно булькнуло.
— Не я это начала.
Голоса удалились, затем послышались с другой стороны. Лиха водила их кругами. Поначалу Ясену казалось, что её загнали. Что вот-вот раздастся крик, плеск или глухой удар. Но вскоре донёсся яростный голос Валимира:
— Куда ты нас завёл, Мирослав? Мы мимо этой ольхи уже проходили!
— Не может быть.
— Может! Вот моя зарубка!
— Тихо! — перебил Борин. — Там кто-то есть.
Наступила пауза. Затем раздался голос Лихи. Тихий, сиплый. Наверное, именно таким слышали его путники у чёрной воды.
— Уходите.
Молчание сгустилось.
— Матерь сыра земля… — прошептал Борин. — Лихо.
— Девка! — рявкнул Мирослав, но в голосе уже дрожал страх. — Ты кого здесь прячешь?
— Уходите, — повторила она.
— Где Ясен?
Ответа не было. Юноша перестал дышать.
— Говори! Где он?
Вдруг зашумели камыши, хотя ветра не было. Под ногами у селян всхлипнула вода.
— Мирослав, — напряжённо произнёс Валимир. — Назад.
— Да что ты заладил! Назад да назад!
— Земля уходит.
— Что?
Раздался мокрый хруст, следом — испуганный вскрик.
— Борин! Держи!
— Держу! Валимир, там жижа!
— Уходите, — снова сказала Лиха. — Пока держит.
Теперь никто не смеялся. Послышались возня, ругань, тяжёлое дыхание. Затем быстрые, сбивчивые шаги начали удаляться.
— Ведьма! — прокричал Мирослав издалека. — Слышишь? Ведьма болотная! Найду его — и до тебя доберусь!
Лиха не ответила. Долго не было слышно ничего, кроме плеска воды. Ясен лежал неподвижно. Каждая жила натянулась до боли. Он вглядывался в туман, словно мог вытащить её обратно одним взглядом. Но туман молчал. Костёр почти погас. Последний красный уголёк подёрнулся серым пеплом.
— Лиха, — тихо позвал юноша.
Тишина.
— Лиха!
Только тогда из-за чёрных стволов появилась она. Шла медленно. Волосы растрепались, подол промок до колен, на щеке темнела полоса грязи. В руках Лиха держала тот самый кувшин, с которым уходила прокладывать ложный след. Пальцы дрожали, но сосуд остался цел.
Ясен выдохнул, будто всё это время носил в груди тяжёлый камень.
— Ты жива.
Она остановилась у костра.
— А должна была не быть?
Он хотел сказать: «Я боялся».
Но язык не повернулся. Странно было тревожиться за ту, кого ещё недавно боялся сам.
— Они ушли?
— Пока.
— Ты их не утопила?
Вопрос прозвучал резко. Почти как обвинение. Ясен понял это слишком поздно. Лиха поставила кувшин на землю.
— Нет.
— Я не…
— Они сами едва не ступили в дурную воду. Я предупредила.
— Зачем?
Она подняла на него глаз.
— Что зачем?
— Зачем предупредила их?
Лиха посмотрела туда, где туман вновь сомкнулся за ушедшими.
— Потому что могла.
Ясен умолк. Ответ был простой. До невозможности простой — и потому весил больше любых клятв. Она могла оставить его умирать — но спасла. Могла отдать преследователям — но увела их прочь. Могла позволить топи забрать селян — но предупредила.
Лихо, говорили люди. Беда, говорили люди. Ясен смотрел на мокрый подол, дрожащие пальцы, единственный серый глаз — усталый и живой. И впервые подумал — возможно, люди лгали не потому, что не знали правды, а потому, что так было легче.
— Лиха, — тихо позвал он.
Она напряглась.
— Что?
Юноша долго подбирал слова. Осторожно, как она отделяла присохшую ткань от его раны.
— Спасибо.
Девица моргнула. Один раз. Словно не поняла. Потом отвернулась к костру и присела, раздувая угли. Пепел вспыхнул тусклым оранжевым светом и осветил лицо. Бледное, усталое, настороженное.
— Спи, Ясен.
— А ты?
— Посижу.
— Топь снова будет шептать?
Лиха подбросила сухую ветку.
— Будет.
— Что скажет?
Она помолчала. А болото уже нашёптывало — зло, мокро, недовольно:
— Он сказал спасибо — и что? Завтра испугается опять. Послезавтра уйдёт. Человечье слово легче пуха. Не держи его у сердца, дурная.
Лиха смотрела на огонь.
— Говорит, что люди всё равно уходят.
Ясен медленно кивнул. Веки тяжелели, но он упрямо цеплялся за явь.
— Может, и уходят, — пробормотал юноша. — Только не все одинаково.
Она ничего не ответила. Продолжала сидеть у огня, слушая его дыхание, шёпот топи и далёкий треск камышей. А когда Ясен наконец уснул, осторожно подняла руку и коснулась того места на запястье, где недавно сжимались его пальцы. Тепло ещё не ушло.
И от этого было страшно.
Глава 6. Притирка
Утро пришло серое. Не ясное, не светлое — словно ночь не ушла до конца, а лишь отступила в камыши и притаилась там, мокрая и недовольная.
Ясен проснулся от холода. Костёр у берёзы почти погас, над углями вился тонкий дымок. Лиха сидела рядом, обхватив колени. Волосы слиплись от тумана, подол так и не высох после ночи, а на щеке застыла грязная полоса.
Она смотрела на чёрную воду.
— Ты не спала, — хрипло произнёс Ясен.
Лиха не обернулась.
— Спала.
— Врёшь.
— Плохо спала.
— Это уже ближе к правде.
Наконец она повернула голову. Единственный серый глаз покраснел от бессонницы. Ясен поймал себя на том, что впервые не пытается отвести взгляд. Не сразу. Не без труда. Но выдержал.
Лиха заметила и сама отвернулась.
— Рану надо посмотреть.
— Сначала согрейся.
Слова вырвались неожиданно даже для него. Девица застыла.
— Что?
Ясен поморщился и приподнялся, опираясь на локоть.
— Подол мокрый, руки синие. Если заболеешь, кто станет варить мне твой мерзкий отвар?
Она молчала так долго, что он успел пожалеть о сказанном.
Потом тихо фыркнула:
— Сам сваришь. Коли не помрёшь по дороге к горшку.
— Не помру. Из вредности.
— Верю.
Ясен потянулся к бурдюку, сделал глоток и скривился, но не выплюнул. Лиха ничего не сказала. Только уголок губ едва заметно дрогнул. Она поднялась, подбросила в костёр сухих веток и протянула к огню руки. Пальцы и вправду посинели от холода — тонкие, исцарапанные, с въевшейся под ногти землёй. Ясен смотрел на них и думал уже не о том, что они принадлежали нечисти. Эти руки три дня удерживали его на краю жизни.
— Они вернутся, — сказал он.
Лиха кивнула.
— Вернутся.
— Сегодня?
— Может, сегодня. Может, завтра. Когда решат, что страх улёгся.
— У Мирослава он не уляжется.
Она повернулась.
— У рыжего?
Ясен стиснул челюсть.
— У него.
— Это он тебя ранил?
Ответа не последовало. Лиха не стала спрашивать снова. Налила в туесок воды, добавила травы и поставила греться у огня. Затем взяла чистую ткань и подошла к лежанке.
— Сменю повязку.
Ясен напрягся, но не отпрянул. Она опустилась рядом, осторожно, без резких движений, и коснулась края ткани. Юноша дёрнулся, однако остался на месте.
— Больно?
— Нет.
— Врёшь.
Он коротко усмехнулся.
— Чуть болит.
— Это уже ближе к правде.
Ясен покосился на неё.
— Передразниваешь?
— Учусь.
— У кого?
— У вредного умирающего.
— Я больше не умираю.
— Тогда у вредного живущего.
Он хотел ответить, но в этот миг Лиха отделила присохший край от кожи. Слова оборвались шипением. Ясен запрокинул голову, стиснул зубы и вцепился пальцами в еловые ветви.
— Дыши, — тихо велела она.
— Сам знаю.
— А дышишь плохо.
— Опять командуешь.
— А ты опять не слушаешься.
Он фыркнул сквозь боль. И вдруг понял, что страх отступает, пока Лиха говорит. Не исчезает совсем — нет. Всё ещё сидит под рёбрами. Тупой и тёмный. Вскормленный чужими сказками, детскими страшилками и тем ужасом, который охватил его при первом взгляде на её лицо. Но рядом звучал голос. Тихий. Живой. А руки делали ровно то, о чём предупреждали.
— Сейчас промою, — сказала девица. — Будет щипать.
— Сильнее твоего отвара?
— Ничто не сильнее моего отвара.
— Тогда я готов.
Лиха смочила тряпку настоем и коснулась раны. Боль прошла по боку раскалённым прутом. Ясен зажмурился. Воздух вырвался из груди с хрипом, но вскрик он сдержал. Девица работала быстро и бережно. Смыла засохшую кровь, приложила свежие травы и наложила чистую ткань.
— Всё.
Она отодвинулась. Ясен открыл глаза.
— Уже?
— А ты хотел дольше?
— Нет.
— Тогда уже.
Лиха собрала грязные тряпки и поднялась. Юноша протянул руку к бурдюку, но тот лежал слишком далеко. Она заметила это, хотела помочь, однако остановилась, будто вспомнила, как прежде он шарахался от каждого движения.
— Подай, — сказал Ясен.
Просто. Без «не подходи». Без «не трогай». Без страха в голосе. Несколько мгновений Лиха смотрела на него. Затем взяла бурдюк и протянула, держа за самый край, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Ясен понял. И ему стало стыдно.
— Я не укушу, — неловко произнёс он.
Она прищурилась.
— А я?
Юноша замер. Это могло быть шуткой. Или проверкой. Или чем-то острым, способным ранить при неверном ответе. Он медленно выдохнул.
— Ты бы уже укусила, если бы хотела.
Лиха опустила голову.
— Верно.
Ясен сделал глоток. Скривился, но проглотил.
— Мирослав был мне не чужим, — вдруг заговорил он, разглядывая бурдюк в руках. Лиха села у костра. Не рядом, но и не прячась за деревом, как прежде.
— Брат?
— Побратим.
Под кочками тихо всхлипнула топь, словно ей стало смешно. Ясен бросил в сторону воды злой взгляд.
— Мы с детства росли вместе. После мора мой отец забрал его в дом. Родных у Мирослава не осталось. Он ел за нашим столом, спал со мной на одной лавке. Дрался за меня, когда лезли старшие мальчишки. А потом…
Юноша умолк. Лиха не торопила.
Огонь потрескивал. С ветки сорвалась капля и упала в траву. Где-то далеко вскрикнула птица, но тут же затихла, будто вспомнила, где находится.
— А потом? — тихо спросила девица.
Ясен долго смотрел на свои руки.
— Батюшка умер. Дом перешёл мне. Земля — тоже. Дворовые люди ко мне потянулись. А Мирослав всё улыбался и говорил: «Так и надо, братец. Ты старший. Ты законный». Только глаза у него стали другими.
— Злыми?
— Голодными.
Лиха поняла. Она видела такие нити у путников. Не чёрные от беды и не красные от страха. Другие — липкие, тягучие. Они тянулись к чужому добру, месту, имени, жизни. Такие редко обрывались сами. Обычно за ними следовала кровь.
— Он хотел занять твоё место.
Ясен усмехнулся без веселья.
— Получить мой дом. Моё имя. Может, и саму жизнь. На нас напали у ручья. Разбойники, как сказал Мирослав. Только нож в боку оказался его. Я узнал рукоять — сам когда-то подарил.
Лиха посмотрела на перевязанный бок.
