Изнутри льда, из самой глубины, на неё смотрели глаза. Не глаза женщины — они были закрыты. Другие глаза. Чёрные, пустые, голодные.
А потом изо рта застывшей фигуры раздался шёпот:
— Не трогай. Они мои. Все мои. Я ждал тебя, тёплая девочка. Я съем твой свет.
По льду побежали не золотистые, а чёрные трещины. Из них потянулись щупальца тьмы, стремясь схватить Софию за руку.
— ОТОЙДИ! — заорал Руслан, взмахнув посохом.
В воздухе вспыхнул сложнейший защитный узор, и тьма с шипением отпрянула, втянулась обратно в лёд. Женщина снова стала просто застывшей статуей. Но огонёк в её груди теперь горел слабее, чем прежде.
— Что это было? — прошептала Аня, прижимаясь к Эрвину.
— Тень, — мрачно ответил Эрвин. — Или то, что от неё осталось. Она здесь. Она следит за Садом. Она питается огнями. И она не хочет, чтобы мы их спасали.
— Значит, — София посмотрела на свои дрожащие руки, — значит, я могу навредить им? Своим теплом?
— Ты можешь привлечь её, — поправил Руслан. — Но без твоего тепла они обречены. Тень выпьет их всех. Медленно, по капле.
София посмотрела на бескрайний Сад, на тысячи мерцающих огоньков. На крошечный огонёк нерождённого ребёнка. На женщину, которая учила Руслана рисовать узоры.
— Мы идём к Сердцу, — сказала она твёрдо. — Мы найдём способ. Мы спасём их всех. Я обещаю.
Ветер, пронёсшийся над Садом, вдруг стих. И в тишине послышалось что-то, похожее на вздох облегчения. Будто тысячи застывших душ на миг поверили, что надежда всё-таки есть.
Путь к Ледяному Сердцу лежал через Плачущий Сад. И Тень уже знала, что они пришли.
Они отошли подальше от края Сада и разбили временный лагерь в небольшой ледяной расщелине, которая защищала от ветра и давала хоть какую-то иллюзию безопасности. Эрвин разжёг холодный костёр — синее пламя лизало прозрачные поленья, не согревая тела, но странным образом успокаивая душу.
Аня сидела, обхватив колени, и смотрела на огонь. София растирала замёрзшие ладони, то и дело касаясь кристалла на груди — тот слабо пульсировал в такт её сердцебиению. Руслан стоял на страже у входа в расщелину, вглядываясь в сумерки. Эрвин возился со снаряжением, но было видно, что он тоже напряжён и ждёт разговора.
— Руслан, — позвала София. — Что это было? Там, в Саду. Что за тварь смотрела на меня изо льда?
Руслан не обернулся. Его плечи напряглись.
— Ты не готова это слышать, — глухо ответил он.
— А когда буду готова? — в голосе Софии появились стальные нотки. — Когда она меня схватит? Когда погаснет ещё один огонёк?
Эрвин крякнул и сел рядом с Аней, бросив на Руслана многозначительный взгляд.
— Скажи им. Они имеют право знать. Особенно она, — он кивнул на Софию. — Если в ней правда осколок сердца Ледяной Девы, Тень уже чует её. И будет чуять сильнее с каждым шагом.
Руслан медленно повернулся. В его глазах, обычно холодных и спокойных, сейчас бушевала настоящая метель.
— Хорошо. Слушайте.
Он подошёл к костру и сел напротив девочек. Пламя отражалось в его зрачках, делая их похожими на два синих солнца.
— Тень — это не просто монстр, — начал он. — Это то, что осталось от человека. От Хранителя. От того, кто когда-то был лучшим из нас.
Аня нахмурилась:— То есть это… бывший человек?
— Был. Очень давно. Его звали Константин. Он был Хранителем Ледяного Сердца. Самым сильным. Самым мудрым. Самым преданным. Он охранял Сердце тысячу лет — по нашему времени, по вашему счёту это даже представить страшно. И за тысячу лет он ни разу не усомнился в своём долге. Ни разу не пожалел о выборе.
— А потом? — тихо спросила София.
— А потом пришла она, — ответил вместо Руслана Эрвин. Голос его звучал мрачно, с нотками давней, незаживающей боли. — Ледяная Дева. Мать Руслана. Она пришла к Сердцу, чтобы просить за наш мир. Чтобы найти способ соединить сон и явь. Константин должен был остановить её. Должен был убить любую, кто приблизится к Сердцу без позволения Старика.
— Но он не убил, — прошептала София, догадываясь.
— Он полюбил, — сказал Руслан. Голос его дрогнул, но он справился. — Впервые за тысячу лет. Он посмотрел на мою мать и увидел в ней не угрозу, не нарушительницу, а… ту, кого ждал всю свою бесконечную жизнь. Она тоже почувствовала что-то к нему. Они говорили всего несколько часов, но для таких, как мы, час может быть равен вечности.
— И что случилось? — Аня подалась вперёд, забыв про холод.
— Она ушла, — ответил Эрвин. — У неё была миссия. Она не могла остаться. А он… он остался. Один. С мыслью о том, что могло бы быть. С любовью, которую нельзя было никому отдать. С сердцем, которое вдруг научилось чувствовать после тысячелетней спячки.
— Говорят, — продолжил Руслан, — что в ту ночь, когда она ушла, Константин закричал. Не голосом — душой. Так громко, что Старик проснулся на миг. И в этот миг увидел его боль. Увидел, как любовь разрывает его хранителя изнутри. И Старик… испугался.
— Испугался? — переспросила София. — Чего?
— Того, что чувства могут быть сильнее долга. Что сны могут захотеть стать явью. Что его идеальный, застывший мир может рухнуть, если кто-то ещё научится любить так, как Константин полюбил мою мать. И тогда Старик сделал то, чего никогда не делал раньше. Он наказал.
Тишина в расщелине стала такой плотной, что её можно было резать ножом.
— Старик не убил Константина, — тихо сказал Руслан. — Это было бы слишком милосердно. Он оставил его жить. Но забрал всё, что делало его человеком. Забрал память о любви. Забрал способность чувствовать. Забрал лицо, имя, голос. Оставил только одно — голод. Бесконечный, ненасытный голод по тому теплу, которое он потерял. Константин стал тенью.
Эрвин добавил, глядя в огонь:— Теперь Тень питается жизнью. Эмоциями. Воспоминаниями. Всё, что делает живое существо собой — она высасывает это, оставляя пустоту. Она не может чувствовать сама, поэтому крадёт чувства у других. Она бродит по миру и ищет тех, в ком ещё осталось тепло. Особенно — тех, кто способен любить.
— А в Плачущем Саду? — спросила Аня. — Тень питается теми, кто застыл?
— Она охраняет их, — ответил Руслан. — Как паук охраняет мух в паутине. Они не могут уйти. Их огоньки — это её запас. Её еда на тысячи лет вперёд. Она пьёт их по капле, растягивая удовольствие. Иногда она будит кого-то ровно настолько, чтобы почувствовать их страх, их надежду, их отчаяние — и снова замораживает, оставляя чуть меньше жизни, чем было.
София закрыла глаза. Перед ней стояли тысячи ледяных фигур, внутри которых теплились слабые огоньки. Тысячи людей, обречённых на вечное замерзание, на вечное питание чудовища, которое когда-то было таким же, как они — любящим и любимым.
— Она почуяла меня, — сказала София. — Та женщина с ребёнком. Она сказала: «Я ждала тебя».
— Потому что ты пахнешь ею, — Руслан кивнул на кристалл у неё на груди. — Моей матерью. Той, из-за которой Константин стал тем, кем стал. Тень ненавидит её — и жаждет её одновременно. Ненавидит за то, что она разбудила в нём чувства. Жаждет, потому что только она могла бы его исцелить. Если вообще есть в этом мире сила, способная исцелить Тень.
— А есть? — спросила Аня.
Эрвин и Руслан переглянулись.
— Легенды говорят, — медленно произнёс Эрвин, — что только та, кто носит в себе осколок сердца Ледяной Девы, может вернуть Константину память о любви. Не новую любовь — это невозможно, он слишком долго был пуст. А именно ту, старую. Ту, что погубила его. Если вспомнит — сможет перестать быть Тенью. Если нет — сожрёт ту, кто принёс воспоминание, и станет ещё сильнее.
Все посмотрели на Софию.
Она сидела очень тихо, и кристалл на её груди пульсировал в такт сердцу — ровно, спокойно, уверенно.
— Значит, — сказала она, наконец, — когда мы дойдём до Сердца, она будет там. И я должна буду встретиться с ней. С Тенью. С тем, кто когда-то любил мать Руслана.
— Ты не должна, — резко сказал Руслан. — Ты можешь вообще не подходить к Сердцу. Мы найдём другой способ отправить вас домой. Я не позволю…
— А кто тебя спрашивает? — перебила София, и в её голосе впервые прозвучала та самая сила, что заставляла лёд расцветать золотыми узорами. — Это не твоя судьба, Руслан. Это моя судьба. И если во мне правда осколок сердца твоей матери, значит, я здесь не случайно. Значит, я должна это сделать. Для неё. Для тебя. Для всех, кто застыл в этом Саду.
Она встала и подошла к выходу из расщелины. Там, в темноте, едва заметно мерцали тысячи огоньков Плачущего Сада.
— Тень когда-то была человеком, который умел любить, — тихо сказала она. — Значит, в ней осталась хоть крупица того, кем она была. Я хочу верить, что даже самую глубокую тьму можно растопить. Если поднести достаточно тепла.
Ветер донёс издалека тонкий, жалобный стон — то ли вой метели, то ли плач Тени, то ли голоса застывших людей, умоляющих о спасении.
— Завтра на рассвете мы идём в Сад, — сказала София, обернувшись к остальным. — И мы пройдём его насквозь. К Сердцу. К Тени. К ответам.
Руслан смотрел на неё, и в его глазах впервые за много лет не было ни холода, ни страха. Было только одно чувство, которое он не смел назвать даже себе.
Аня подошла к подруге и молча взяла её за руку.
Эрвин хмыкнул и поднялся, поправляя доспех.
— Ну что ж, — сказал он. — Значит, завтра у нас свидание с самой страшной легендой этого мира. А я-то думал, что самое опасное приключение в моей жизни — это научить твою подругу ходить по льду, не падая каждые пять минут.
Аня фыркнула и толкнула его в плечо.
Напряжение разрядилось. Но каждый из них знал: завтра начнётся то, что изменит всё. И никто не выйдет из Плачущего Сада прежним.
Они шли уже третий день — или три часа, или три жизни. Время здесь окончательно потеряло смысл. Руслан вёл их через Мёртвые Ледяные Поля, где даже эхо боялось звучать. Здесь не было ни ветра, ни снега, ни движения — только бесконечная белая пустота, от которой начинало кружиться в голове.
Аня считала шаги, чтобы не сойти с ума. Эрвин хмурился и то и дело оглядывался, словно чувствуя погоню. София держалась за кристалл на груди — он пульсировал ровно, но иногда, на мгновение, замирал, и тогда ей казалось, что кто-то смотрит на них из-подо льда.
— Долго ещё? — спросила Аня, когда тишина стала совсем невыносимой.
— Мы почти у цели, — ответил Руслан. — Слышите?
Они прислушались. Сначала ничего не было — только звон в ушах от долгого безмолвия. Но потом, откуда-то издалека, донёсся звук. Тонкий, высокий, похожий на пение хрустальных колокольчиков.
— Трасса, — сказал Эрвин, и в его голосе впервые за долгое время появилось что-то похожее на надежду. — Ледяная Трасса. Дорога к Сердцу.
Она возникла перед ними внезапно — словно кто-то невидимый провёл гигантской кистью по белой пустыне. Идеально ровная полоса прозрачного, как стекло, льда уходила вдаль, теряясь за горизонтом. Но это был не просто лёд. Он светился изнутри, и каждый шаг по нему рождал новую ноту — тихую, чистую, невероятно красивую.
— Не сходите с трассы, — предупредил Руслан. — То, что по бокам — это не лёд. Это память тех, кто не дошёл. Один шаг в сторону — и вы станете частью этой памяти.
Они ступили на трассу. И мир изменился.
Музыка зазвучала громче, заполняя всё вокруг. Она была везде — в воздухе, в их крови, в самом дыхании. Каждый шаг отзывался новой мелодией, и постепенно шаги четверых путников сложились в общую, сложную симфонию. Аня шагала чётко, размеренно — её нота была ровной и уверенной. Эрвин ступал тяжело, мощно — его бас заставлял вибрировать лёд под ногами. Руслан двигался легко, почти не касаясь поверхности — его шаги рождали затейливые трели.
А София... София шла и чувствовала, как музыка проникает в неё, становясь частью её самой. И её шаги рождали не просто ноты, а целые аккорды— тёплые, золотистые, непохожие на холодное пение этого мира.
— Красиво, — прошептала она.
— Опасно, — отрезал Руслан — Музыка привлекает их.
— Кого?
Ответ пришёл раньше, чем он успел открыть рот.
Музыка трассы вдруг споткнулась. Одна нота, высокая и чистая, сорвалась в фальшь, и этот диссонанс резанул по ушам. А потом изо льда, прямо под ногами, начали подниматься они.
Гончие.
Гончие атаковали волнами. Они выныривали изо льда прямо под ногами, пытаясь ухватить за лодыжки ледяными челюстями. Эрвин крушил их с матерной мощью, разбрасывая осколки. Руслан рисовал в воздухе узоры-ловушки, и Гончие, врезаясь в них, застывали на месте, превращаясь в ледяные статуи.
Но их было слишком много. Музыка трассы слабела, фальшивых нот становилось всё больше. И в какой-то момент, уворачиваясь от особенно резвого пса, София оступилась.
Её нога провалилась в лёд.
Не по щиколотку — по колено. Лёд вокруг треснул, и из трещины хлынул холод такой силы, что она закричала. Было холодно до ожога, до потери дыхания. Трасса под ней перестала петь — она издала предсмертный хрип и погасла.
— СОФИЯ! — крик Руслана разорвал воздух.
Он бросился к ней, игнорируя Гончих, которые уже переключились на Эрвина и Аню. Он упал на колени рядом с ней, схватил её за руки и потянул. Лёд не отпускал — он втягивал, пытаясь забрать её целиком, растворить в себе, сделать частью вечного сна.
— Смотри на меня! — закричал Руслан. Его лицо было в сантиметре от её. — Смотри в мои глаза! Не закрывай!
Она смотрела. Сквозь боль, сквозь холод, сквозь ужас — она смотрела в его глаза. И видела там не узоры, не лёд, не магию. Она видела там страх. Не за себя — за неё. Настоящий, живой, тёплый страх потерять её.
— Я не отдам тебя сну, — прошептал он, и его шёпот прозвучал громче воя Гончих. — Ты — явь. Ты — тепло. Ты — моё...
Он не договорил. Он выдохнул — и в этом выдохе, на морозном воздухе, проступил узор. Не нарисованный стилетом, а рождённый его душой. Сложнейшая вязь из линий, сплетающихся в одно-единственное слово на языке этого мира: «ЖИВИ».
Узор опустился на лёд, в котором застряла София. И лёд откликнулся. Он не растаял — он признал власть этого узора. Трещина расширилась, и нога Софии выскользнула наружу.
Она упала в объятия Руслана. Он прижал её к себе так сильно, будто хотел вплавить в свою грудь. Его сердце колотилось где-то у её виска — часто, горячо, бешено. Вокруг выли Гончие, гремел ледоруб Эрвина, кричала Аня, но для них двоих в этот момент существовала только тесная клетка из рук друг друга и одно на двоих дыхание.
— Ты сумасшедший, — выдохнула София ему в шею. — Ты мог погибнуть.
— Я уже тысячу лет не жил, — ответил он, не разжимая объятий. — Только сейчас начал.
А тем временем Аня и Эрвин отбивались от последних Гончих. Эрвин был ранен — ледяная крошка впилась в плечо, рука висела плетью, но он продолжал сражаться, заслоняя Анну своим телом.
— Сзади! — крикнула Аня, заметив, как изо льда формируется новая, самая крупная тварь.— Вижу! — рявкнул Эрвин, разворачиваясь.
Но Аня вдруг поняла то, что упускали они все. Гончие рождались из диссонанса. Из фальшивых нот. А значит...
— Перестань драться! — закричала она.
— Что?!— Перестань драться и начни петь! Пой! Любую ноту, чистую!
Эрвин посмотрел на неё как на безумную. Но в её глазах была такая убеждённость, такая вера, что он... послушался.
Он открыл рот и издал звук. Протяжный, низкий, совсем не музыкальный — он никогда не пел. Но это была чистая нота, без фальши, рождённая его верой в неё.
А потом изо рта застывшей фигуры раздался шёпот:
— Не трогай. Они мои. Все мои. Я ждал тебя, тёплая девочка. Я съем твой свет.
По льду побежали не золотистые, а чёрные трещины. Из них потянулись щупальца тьмы, стремясь схватить Софию за руку.
— ОТОЙДИ! — заорал Руслан, взмахнув посохом.
В воздухе вспыхнул сложнейший защитный узор, и тьма с шипением отпрянула, втянулась обратно в лёд. Женщина снова стала просто застывшей статуей. Но огонёк в её груди теперь горел слабее, чем прежде.
— Что это было? — прошептала Аня, прижимаясь к Эрвину.
— Тень, — мрачно ответил Эрвин. — Или то, что от неё осталось. Она здесь. Она следит за Садом. Она питается огнями. И она не хочет, чтобы мы их спасали.
— Значит, — София посмотрела на свои дрожащие руки, — значит, я могу навредить им? Своим теплом?
— Ты можешь привлечь её, — поправил Руслан. — Но без твоего тепла они обречены. Тень выпьет их всех. Медленно, по капле.
София посмотрела на бескрайний Сад, на тысячи мерцающих огоньков. На крошечный огонёк нерождённого ребёнка. На женщину, которая учила Руслана рисовать узоры.
— Мы идём к Сердцу, — сказала она твёрдо. — Мы найдём способ. Мы спасём их всех. Я обещаю.
Ветер, пронёсшийся над Садом, вдруг стих. И в тишине послышалось что-то, похожее на вздох облегчения. Будто тысячи застывших душ на миг поверили, что надежда всё-таки есть.
Путь к Ледяному Сердцу лежал через Плачущий Сад. И Тень уже знала, что они пришли.
Глава 9. Тень.
Они отошли подальше от края Сада и разбили временный лагерь в небольшой ледяной расщелине, которая защищала от ветра и давала хоть какую-то иллюзию безопасности. Эрвин разжёг холодный костёр — синее пламя лизало прозрачные поленья, не согревая тела, но странным образом успокаивая душу.
Аня сидела, обхватив колени, и смотрела на огонь. София растирала замёрзшие ладони, то и дело касаясь кристалла на груди — тот слабо пульсировал в такт её сердцебиению. Руслан стоял на страже у входа в расщелину, вглядываясь в сумерки. Эрвин возился со снаряжением, но было видно, что он тоже напряжён и ждёт разговора.
— Руслан, — позвала София. — Что это было? Там, в Саду. Что за тварь смотрела на меня изо льда?
Руслан не обернулся. Его плечи напряглись.
— Ты не готова это слышать, — глухо ответил он.
— А когда буду готова? — в голосе Софии появились стальные нотки. — Когда она меня схватит? Когда погаснет ещё один огонёк?
Эрвин крякнул и сел рядом с Аней, бросив на Руслана многозначительный взгляд.
— Скажи им. Они имеют право знать. Особенно она, — он кивнул на Софию. — Если в ней правда осколок сердца Ледяной Девы, Тень уже чует её. И будет чуять сильнее с каждым шагом.
Руслан медленно повернулся. В его глазах, обычно холодных и спокойных, сейчас бушевала настоящая метель.
— Хорошо. Слушайте.
Он подошёл к костру и сел напротив девочек. Пламя отражалось в его зрачках, делая их похожими на два синих солнца.
— Тень — это не просто монстр, — начал он. — Это то, что осталось от человека. От Хранителя. От того, кто когда-то был лучшим из нас.
Аня нахмурилась:— То есть это… бывший человек?
— Был. Очень давно. Его звали Константин. Он был Хранителем Ледяного Сердца. Самым сильным. Самым мудрым. Самым преданным. Он охранял Сердце тысячу лет — по нашему времени, по вашему счёту это даже представить страшно. И за тысячу лет он ни разу не усомнился в своём долге. Ни разу не пожалел о выборе.
— А потом? — тихо спросила София.
— А потом пришла она, — ответил вместо Руслана Эрвин. Голос его звучал мрачно, с нотками давней, незаживающей боли. — Ледяная Дева. Мать Руслана. Она пришла к Сердцу, чтобы просить за наш мир. Чтобы найти способ соединить сон и явь. Константин должен был остановить её. Должен был убить любую, кто приблизится к Сердцу без позволения Старика.
— Но он не убил, — прошептала София, догадываясь.
— Он полюбил, — сказал Руслан. Голос его дрогнул, но он справился. — Впервые за тысячу лет. Он посмотрел на мою мать и увидел в ней не угрозу, не нарушительницу, а… ту, кого ждал всю свою бесконечную жизнь. Она тоже почувствовала что-то к нему. Они говорили всего несколько часов, но для таких, как мы, час может быть равен вечности.
— И что случилось? — Аня подалась вперёд, забыв про холод.
— Она ушла, — ответил Эрвин. — У неё была миссия. Она не могла остаться. А он… он остался. Один. С мыслью о том, что могло бы быть. С любовью, которую нельзя было никому отдать. С сердцем, которое вдруг научилось чувствовать после тысячелетней спячки.
— Говорят, — продолжил Руслан, — что в ту ночь, когда она ушла, Константин закричал. Не голосом — душой. Так громко, что Старик проснулся на миг. И в этот миг увидел его боль. Увидел, как любовь разрывает его хранителя изнутри. И Старик… испугался.
— Испугался? — переспросила София. — Чего?
— Того, что чувства могут быть сильнее долга. Что сны могут захотеть стать явью. Что его идеальный, застывший мир может рухнуть, если кто-то ещё научится любить так, как Константин полюбил мою мать. И тогда Старик сделал то, чего никогда не делал раньше. Он наказал.
Тишина в расщелине стала такой плотной, что её можно было резать ножом.
— Старик не убил Константина, — тихо сказал Руслан. — Это было бы слишком милосердно. Он оставил его жить. Но забрал всё, что делало его человеком. Забрал память о любви. Забрал способность чувствовать. Забрал лицо, имя, голос. Оставил только одно — голод. Бесконечный, ненасытный голод по тому теплу, которое он потерял. Константин стал тенью.
Эрвин добавил, глядя в огонь:— Теперь Тень питается жизнью. Эмоциями. Воспоминаниями. Всё, что делает живое существо собой — она высасывает это, оставляя пустоту. Она не может чувствовать сама, поэтому крадёт чувства у других. Она бродит по миру и ищет тех, в ком ещё осталось тепло. Особенно — тех, кто способен любить.
— А в Плачущем Саду? — спросила Аня. — Тень питается теми, кто застыл?
— Она охраняет их, — ответил Руслан. — Как паук охраняет мух в паутине. Они не могут уйти. Их огоньки — это её запас. Её еда на тысячи лет вперёд. Она пьёт их по капле, растягивая удовольствие. Иногда она будит кого-то ровно настолько, чтобы почувствовать их страх, их надежду, их отчаяние — и снова замораживает, оставляя чуть меньше жизни, чем было.
София закрыла глаза. Перед ней стояли тысячи ледяных фигур, внутри которых теплились слабые огоньки. Тысячи людей, обречённых на вечное замерзание, на вечное питание чудовища, которое когда-то было таким же, как они — любящим и любимым.
— Она почуяла меня, — сказала София. — Та женщина с ребёнком. Она сказала: «Я ждала тебя».
— Потому что ты пахнешь ею, — Руслан кивнул на кристалл у неё на груди. — Моей матерью. Той, из-за которой Константин стал тем, кем стал. Тень ненавидит её — и жаждет её одновременно. Ненавидит за то, что она разбудила в нём чувства. Жаждет, потому что только она могла бы его исцелить. Если вообще есть в этом мире сила, способная исцелить Тень.
— А есть? — спросила Аня.
Эрвин и Руслан переглянулись.
— Легенды говорят, — медленно произнёс Эрвин, — что только та, кто носит в себе осколок сердца Ледяной Девы, может вернуть Константину память о любви. Не новую любовь — это невозможно, он слишком долго был пуст. А именно ту, старую. Ту, что погубила его. Если вспомнит — сможет перестать быть Тенью. Если нет — сожрёт ту, кто принёс воспоминание, и станет ещё сильнее.
Все посмотрели на Софию.
Она сидела очень тихо, и кристалл на её груди пульсировал в такт сердцу — ровно, спокойно, уверенно.
— Значит, — сказала она, наконец, — когда мы дойдём до Сердца, она будет там. И я должна буду встретиться с ней. С Тенью. С тем, кто когда-то любил мать Руслана.
— Ты не должна, — резко сказал Руслан. — Ты можешь вообще не подходить к Сердцу. Мы найдём другой способ отправить вас домой. Я не позволю…
— А кто тебя спрашивает? — перебила София, и в её голосе впервые прозвучала та самая сила, что заставляла лёд расцветать золотыми узорами. — Это не твоя судьба, Руслан. Это моя судьба. И если во мне правда осколок сердца твоей матери, значит, я здесь не случайно. Значит, я должна это сделать. Для неё. Для тебя. Для всех, кто застыл в этом Саду.
Она встала и подошла к выходу из расщелины. Там, в темноте, едва заметно мерцали тысячи огоньков Плачущего Сада.
— Тень когда-то была человеком, который умел любить, — тихо сказала она. — Значит, в ней осталась хоть крупица того, кем она была. Я хочу верить, что даже самую глубокую тьму можно растопить. Если поднести достаточно тепла.
Ветер донёс издалека тонкий, жалобный стон — то ли вой метели, то ли плач Тени, то ли голоса застывших людей, умоляющих о спасении.
— Завтра на рассвете мы идём в Сад, — сказала София, обернувшись к остальным. — И мы пройдём его насквозь. К Сердцу. К Тени. К ответам.
Руслан смотрел на неё, и в его глазах впервые за много лет не было ни холода, ни страха. Было только одно чувство, которое он не смел назвать даже себе.
Аня подошла к подруге и молча взяла её за руку.
Эрвин хмыкнул и поднялся, поправляя доспех.
— Ну что ж, — сказал он. — Значит, завтра у нас свидание с самой страшной легендой этого мира. А я-то думал, что самое опасное приключение в моей жизни — это научить твою подругу ходить по льду, не падая каждые пять минут.
Аня фыркнула и толкнула его в плечо.
Напряжение разрядилось. Но каждый из них знал: завтра начнётся то, что изменит всё. И никто не выйдет из Плачущего Сада прежним.
Глава 10. Дорога к Сердцу.
Они шли уже третий день — или три часа, или три жизни. Время здесь окончательно потеряло смысл. Руслан вёл их через Мёртвые Ледяные Поля, где даже эхо боялось звучать. Здесь не было ни ветра, ни снега, ни движения — только бесконечная белая пустота, от которой начинало кружиться в голове.
Аня считала шаги, чтобы не сойти с ума. Эрвин хмурился и то и дело оглядывался, словно чувствуя погоню. София держалась за кристалл на груди — он пульсировал ровно, но иногда, на мгновение, замирал, и тогда ей казалось, что кто-то смотрит на них из-подо льда.
— Долго ещё? — спросила Аня, когда тишина стала совсем невыносимой.
— Мы почти у цели, — ответил Руслан. — Слышите?
Они прислушались. Сначала ничего не было — только звон в ушах от долгого безмолвия. Но потом, откуда-то издалека, донёсся звук. Тонкий, высокий, похожий на пение хрустальных колокольчиков.
— Трасса, — сказал Эрвин, и в его голосе впервые за долгое время появилось что-то похожее на надежду. — Ледяная Трасса. Дорога к Сердцу.
Она возникла перед ними внезапно — словно кто-то невидимый провёл гигантской кистью по белой пустыне. Идеально ровная полоса прозрачного, как стекло, льда уходила вдаль, теряясь за горизонтом. Но это был не просто лёд. Он светился изнутри, и каждый шаг по нему рождал новую ноту — тихую, чистую, невероятно красивую.
— Не сходите с трассы, — предупредил Руслан. — То, что по бокам — это не лёд. Это память тех, кто не дошёл. Один шаг в сторону — и вы станете частью этой памяти.
Они ступили на трассу. И мир изменился.
Музыка зазвучала громче, заполняя всё вокруг. Она была везде — в воздухе, в их крови, в самом дыхании. Каждый шаг отзывался новой мелодией, и постепенно шаги четверых путников сложились в общую, сложную симфонию. Аня шагала чётко, размеренно — её нота была ровной и уверенной. Эрвин ступал тяжело, мощно — его бас заставлял вибрировать лёд под ногами. Руслан двигался легко, почти не касаясь поверхности — его шаги рождали затейливые трели.
А София... София шла и чувствовала, как музыка проникает в неё, становясь частью её самой. И её шаги рождали не просто ноты, а целые аккорды— тёплые, золотистые, непохожие на холодное пение этого мира.
— Красиво, — прошептала она.
— Опасно, — отрезал Руслан — Музыка привлекает их.
— Кого?
Ответ пришёл раньше, чем он успел открыть рот.
Музыка трассы вдруг споткнулась. Одна нота, высокая и чистая, сорвалась в фальшь, и этот диссонанс резанул по ушам. А потом изо льда, прямо под ногами, начали подниматься они.
Гончие.
Гончие атаковали волнами. Они выныривали изо льда прямо под ногами, пытаясь ухватить за лодыжки ледяными челюстями. Эрвин крушил их с матерной мощью, разбрасывая осколки. Руслан рисовал в воздухе узоры-ловушки, и Гончие, врезаясь в них, застывали на месте, превращаясь в ледяные статуи.
Но их было слишком много. Музыка трассы слабела, фальшивых нот становилось всё больше. И в какой-то момент, уворачиваясь от особенно резвого пса, София оступилась.
Её нога провалилась в лёд.
Не по щиколотку — по колено. Лёд вокруг треснул, и из трещины хлынул холод такой силы, что она закричала. Было холодно до ожога, до потери дыхания. Трасса под ней перестала петь — она издала предсмертный хрип и погасла.
— СОФИЯ! — крик Руслана разорвал воздух.
Он бросился к ней, игнорируя Гончих, которые уже переключились на Эрвина и Аню. Он упал на колени рядом с ней, схватил её за руки и потянул. Лёд не отпускал — он втягивал, пытаясь забрать её целиком, растворить в себе, сделать частью вечного сна.
— Смотри на меня! — закричал Руслан. Его лицо было в сантиметре от её. — Смотри в мои глаза! Не закрывай!
Она смотрела. Сквозь боль, сквозь холод, сквозь ужас — она смотрела в его глаза. И видела там не узоры, не лёд, не магию. Она видела там страх. Не за себя — за неё. Настоящий, живой, тёплый страх потерять её.
— Я не отдам тебя сну, — прошептал он, и его шёпот прозвучал громче воя Гончих. — Ты — явь. Ты — тепло. Ты — моё...
Он не договорил. Он выдохнул — и в этом выдохе, на морозном воздухе, проступил узор. Не нарисованный стилетом, а рождённый его душой. Сложнейшая вязь из линий, сплетающихся в одно-единственное слово на языке этого мира: «ЖИВИ».
Узор опустился на лёд, в котором застряла София. И лёд откликнулся. Он не растаял — он признал власть этого узора. Трещина расширилась, и нога Софии выскользнула наружу.
Она упала в объятия Руслана. Он прижал её к себе так сильно, будто хотел вплавить в свою грудь. Его сердце колотилось где-то у её виска — часто, горячо, бешено. Вокруг выли Гончие, гремел ледоруб Эрвина, кричала Аня, но для них двоих в этот момент существовала только тесная клетка из рук друг друга и одно на двоих дыхание.
— Ты сумасшедший, — выдохнула София ему в шею. — Ты мог погибнуть.
— Я уже тысячу лет не жил, — ответил он, не разжимая объятий. — Только сейчас начал.
А тем временем Аня и Эрвин отбивались от последних Гончих. Эрвин был ранен — ледяная крошка впилась в плечо, рука висела плетью, но он продолжал сражаться, заслоняя Анну своим телом.
— Сзади! — крикнула Аня, заметив, как изо льда формируется новая, самая крупная тварь.— Вижу! — рявкнул Эрвин, разворачиваясь.
Но Аня вдруг поняла то, что упускали они все. Гончие рождались из диссонанса. Из фальшивых нот. А значит...
— Перестань драться! — закричала она.
— Что?!— Перестань драться и начни петь! Пой! Любую ноту, чистую!
Эрвин посмотрел на неё как на безумную. Но в её глазах была такая убеждённость, такая вера, что он... послушался.
Он открыл рот и издал звук. Протяжный, низкий, совсем не музыкальный — он никогда не пел. Но это была чистая нота, без фальши, рождённая его верой в неё.
