Девушка открыла глаза.
Она моргнула, огляделась, увидела свои руки — живые, тёплые, настоящие. И вдруг улыбнулась — ослепительно, как солнце после долгой полярной ночи.
— Я... я танцевала, — сказала она. — Я помню музыку. Она была такая красивая. А потом стало холодно. И темно. И я думала, что это конец.
— Это не конец, — улыбнулась София. — Это только начало.
Девушка посмотрела на неё, на Руслана, на Аню с Эрвином — и вдруг рассмеялась. Чисто, звонко, как смеются только те, кто пережил смерть и вернулся обратно.
— Вы пришли, — сказала она. — Вы настоящие. Я... я чувствую тепло. Настоящее тепло. Спасибо.
Она обняла Софию — крепко, по-сестрински. А потом отстранилась и посмотрела на свои ноги:
— Можно мне пойти с вами? Я боюсь оставаться одна.
— Идём, — кивнул Руслан. — Но предупреждаю: будет опасно.
— Я танцую лучше, когда опасно, — улыбнулась девушка. — Меня зовут Елена, кстати. Я была... ну, кем я была? Кажется, учила детей рисовать узоры. Это было давно. Очень давно.
Они пошли дальше — теперь уже впятером. Елена шла легко, почти не касаясь льда, и там, где ступала её нога, оставались едва заметные искорки.
Следующей была женщина с младенцем на руках. София долго не решалась подойти — слишком страшно было увидеть внутри ледяной глыбы крошечный огонёк детской души. Но женщина смотрела на неё с такой надеждой из-под вековой ледяной корки, что отказаться было невозможно.
— Тише, тише, — шептала София, касаясь льда. — Сейчас всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой.
Лёд таял долго, осторожно, боясь причинить боль. Когда последняя корка спала с лица младенца, он открыл глаза и... заулыбался. Беззубо, счастливо, как улыбаются только дети, которым ещё незнаком страх.
Женщина заплакала. Слезы замерзали на её щеках, но она не замечала — она смотрела на своего ребёнка и не верила своему счастью.
— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо тебе, добрая девочка. Как твоё имя? Я буду молиться на него всю жизнь.
— София, — ответила та. — Просто София.
— Просто София, — повторила женщина. — Нет, ты не просто. Ты — та, кого мы ждали.
Она присоединилась к ним. И маленький отряд продолжал расти.
Мужчина с разбитым посохом. Старуха, тянущая руки к небу. Трое детей, застывших в игре. Каждый новый человек, выходящий из ледяного плена, приносил с собой тепло и надежду. И каждый, очнувшись, смотрел на Софию с такой благодарностью, что ей становилось одновременно тепло и страшно.
— Сколько их всего? — спросила Аня, когда отряд перевалил за два десятка.
— Тысячи, — мрачно ответил Эрвин. — Мы освободили каплю в море.
— Но это только начало, — твёрдо сказала София. — Мы вернёмся. Мы освободим всех.
И в этот момент лёд под ними дрогнул.
Не так, как тогда на Трассе — мягко, музыкально. А по-настоящему, глубоко, страшно. Где-то в недрах Сада что-то просыпалось. Что-то огромное и голодное.
— Она идёт, — прошептал Руслан, хватая Софию за руку. — Тень. Она чувствует, что мы забираем её добычу.
Издалека донёсся звук. Сначала низкий, вибрирующий, от которого закладывало уши. Потом он начал расти, набирать силу, превращаясь в вой. Не звериный — человеческий. Этот вой был полон такой боли и отчаяния, что у Софии сжалось сердце.
— Бежим! — крикнул Эрвин.
Но было поздно.
Тьма выползала изо всех трещин одновременно. Она не нападала — она просто заполняла пространство, гася огоньки застывших людей, замораживая воздух, высасывая тепло. Отряд сбился в кучу, прижимаясь друг к другу. Освобождённые жались к Софии, чувствуя в ней единственный источник жизни.
— Не бойтесь, — шептала она, хотя сама дрожала. — Я с вами. Я не дам вас в обиду.
Тьма сгустилась перед ними в фигуру. Человеческую фигуру, но искажённую, растянутую, с провалами вместо глаз и чёрной бездной вместо рта. Тень смотрела на Софию — и в этом взгляде не было ничего, кроме голода.
—Маленькая тёплая девочка, — прошептала она голосом, похожим на скрежет льда. — Ты забираешь моё. Мою еду. Моё тепло. Мою жизнь.
— Это не твоё, — ответила София, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это люди. Живые люди. Ты не имеешь права держать их здесь.
— Право? — Тень рассмеялась — страшно, надрывно. — Я имею право на всё. Я страдала дольше, чем они. Я потеряла больше, чем они. Я люблю сильнее, чем они когда-либо смогут. А ты пришла и забираешь у меня последнее.
— Ты не любишь, — вдруг сказала Елена, выступая вперёд. Танцовщица смотрела на Тень без страха. — Я видела твои сны, пока была во льду. Ты не любишь — ты помнишь любовь. Это разные вещи. Любовь согревает. Твоя память — только жжёт.
Тень дёрнулась, будто от удара.
— Молчи, танцующая кукла. Ты не знаешь, что такое тысяча лет одиночества.
— Знаю, — спокойно ответила Елена. — Я была во льду. Я чувствовала, как ты пьёшь мои сны по капле. Но я не перестала любить жизнь. А ты перестала.
Тень завыла — громко, отчаянно. Тьма вокруг неё запульсировала, закрутилась воронкой.
— Я предупреждаю вас, маленькие глупцы. Это только начало. Вы освободили горстку — но тысячи останутся моими навсегда. Я буду ждать вас у Ледяного Сердца. Там, где кончается ваша сила и начинается моя. Приходите. Я накормлю вас вашими же страхами.
Она начала таять, втягиваться обратно в трещины.
— И не забудь, — добавила она напоследок, глядя прямо на Софию, — тот, кого ты любишь, носит во мне часть себя. И однажды эта часть захочет вернуться. Что ты будешь делать тогда, тёплая девочка?
Тьма исчезла. Лёд под ногами перестал дрожать. Где-то вдалеке снова запела трасса — слабо, но чисто.
София обернулась к Руслану. Он стоял бледный, с побелевшими губами.
— Что она имела в виду? — спросила София. — Какая часть тебя в ней?
Руслан молчал долго. Так долго, что Аня уже открыла рот, чтобы повторить вопрос. Но он ответил сам:
— Когда моя мать ушла, я был ребёнком. Я не понимал, что происходит. Я злился на неё. На Константина. На весь мир. И однажды, в приступе ярости, я... я отдал часть своей души Тени. Чтобы она ушла. Чтобы перестала меня мучить своими снами. Я думал, что это просто тьма, просто страх. А теперь...
— А теперь она использует это, чтобы добраться до тебя, — закончила Аня. — Классическая схема. Часть целого всегда стремится к воссоединению.
— И если я подойду к Сердцу слишком близко, — глухо сказал Руслан, — она сможет забрать меня целиком. Растворить в себе. И тогда...
— И тогда ничего, — твёрдо сказала София, беря его за руку. — Потому что я не отдам тебя. Ни Тени, ни Сердцу, никому. Ты мой. Понял? Мой.
Он посмотрел на неё — и в его глазах впервые за весь разговор появился свет.
— Твой, — повторил он. — Я твой.
Они стояли посреди Плачущего Сада, окружённые двумя десятками освобождённых людей, и лёд под ними пел тихую, обнадёживающую песню. Впереди была Ледяная Трасса. Впереди было Сердце. Впереди была Тень, которая ждала и предупреждала.
Но они были вместе. А вместе, как оказалось, можно пережить всё.
Даже тысячелетнюю тьму.
После Плачущего Сада Ледяная Трасса повела их через места, которых не было ни на одной карте — ни мира людей, ни мира Сна. Здесь время текло иначе, подчиняясь не солнцу и луне, а пульсу самого Старика. Иногда им казалось, что они идут всего несколько минут, а тени уже успевали удлиниться и снова исчезнуть. Иногда один шаг длился вечность, и в этой вечности можно было разглядеть каждую снежинку, каждую трещинку, каждую искорку во льду.
Освобождённые — теперь их было уже больше тридцати — шли молча, бережно неся в себе только что обретённое тепло. Елена танцевала на льду, и её танец рождал тихую музыку, которая помогала не сбиться с пути. Женщина с младенцем прижимала ребёнка к груди, и тот, впервые за сотни лет, начал тихо посапывать во сне — настоящем, живом, человеческом сне. Старик со сломанным посохом опирался на плечо Эрвина и что-то шептал — может быть, молитвы, может быть, благодарности.
Аня то и дело оглядывалась на эту процессию, и в её глазах появлялось то самое выражение, которое бывало только в минуты великих открытий.
— Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросила она Эрвина.
— О том, что у тебя мало данных для расчётов? — усмехнулся он.
— Нет. О том, что даже самая сложная формула не может измерить вот это. — Она обвела рукой людей, лёд, небо, их самих. — Человеческое тепло. Надежду. Веру.
Эрвин посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты становишься почти поэтом, — сказал он. — Это опасно для учёного.
— Это необходимо для человека, — ответила Аня и впервые за всё время взяла его за руку сама.
Он не отдёрнул. Наоборот — сжал её пальцы так осторожно, будто они были сделаны из самого хрупкого льда.
На второй день пути — или на второй час, или на вторую вечность — трасса привела их к подножию Ледяных Гор.
Это были не просто горы. Это были застывшие волны времени, вздыбленные тысячелетиями сна Старика. Они уходили в небо так высоко, что вершины терялись в северном сиянии, которое здесь не просто светило, а дышало — расширялось и сжималось в такт неведомому ритму.
— Дальше трасса не идёт, — сказал Руслан, останавливаясь. — Дальше нужно идти по вере.
— Что это значит? — спросила София.
— Это значит, что лёд под тобой будет держать только тогда, когда ты действительно веришь, что не провалишься. Если испугаешься — он расступится. И никто не сможет тебя спасти.
Освобождённые замерли. Многие из них только что вышли из ледяного плена — и снова идти по льду, который может не выдержать?
— Мы пойдём первыми, — твёрдо сказала София. — Я и Руслан. Аня и Эрвин — за нами. Остальные — по нашим следам. Ступайте точно туда, куда ступали мы. И не бойтесь. Лёд чувствует страх.
Она сделала первый шаг.
Лёд под её ногой не просто выдержал — он засветился тёплым золотистым светом, разгоняя холодную синеву вокруг. София выдохнула и шагнула снова. И снова. И снова.
За ней, держась за руки, двинулись остальные. Лёд пел под их ногами — сначала тихо, неуверенно, потом всё громче и увереннее. Музыка рождалась из их шагов, из их дыхания, из их общей веры в то, что они смогут.
Три дня и три ночи они поднимались к Сердцу. Или три минуты. Или три жизни.
Пейзаж вокруг менялся, становясь всё более нереальным. Голубые гроты сменялись чёрными провалами, из которых доносился шёпот забытых снов. Ледяные дворцы вырастали прямо на пути и рассыпались в прах, едва к ним прикасались. Северное сияние спускалось так низко, что можно было коснуться его рукой — и пальцы покрывались светящейся пылью, которая долго не хотела исчезать.
Иногда им встречались стражи — те, кого Старик поставил охранять путь к своему сердцу. Они не нападали, просто смотрели — долго, изучающе, пронзительно. И если взгляд выдерживал, пропускали дальше.
София выдерживала. Руслан выдерживал. Аня смотрела стражам прямо в глаза и что-то шептала — наверное, формулы, которые помогали ей не бояться. Эрвин закрывал её спиной и сжимал ледоруб.
Освобождённые шли за ними — тихо, покорно, благодарно. Они несли в себе свет, который зажгла София, и этот свет разгонял тьму вокруг.
На четвёртое утро — или на четвёртую минуту, или на четвёртую вечность — они вышли к краю огромного кратера.
Внизу, глубоко под ними, пульсировало Ледяное Сердце.
Оно было огромным — размером с небольшой город. Оно было прекрасным — сотни тысяч граней отражали свет, создавая вокруг себя сияющий ореол. Оно было живым — каждое его биение отдавалось дрожью в ногах, в груди, в самой душе.
— Вот мы и пришли, — тихо сказал Руслан.
Вокруг воцарилась абсолютная тишина. Даже ветер стих, даже снег перестал падать. Только Сердце пульсировало — медленно, тяжело, как сердце уставшего великана.
София сделала шаг вперёд. Руслан взял её за руку. Аня и Эрвин встали рядом. Освобождённые замерли за их спинами, затаив дыхание.
— Ну что, — сказала София, глядя в пульсирующую глубину. — Пойдём знакомиться?
И они шагнули вниз — туда, где решалась судьба двух миров.
И вот, наконец, они стоят перед Сердцем. Оно пульсирует — медленно, тяжело, как сердце уставшего великана. Вокруг — абсолютная тишина. Даже Тень замерла в отдалении, словно чувствуя, что сейчас произойдёт нечто, что изменит всё.
София чувствует, как кристалл на её груди начинает вибрировать. Сначала слабо, потом всё сильнее. И вдруг вибрация перерастает в голос.
Он идёт отовсюду — из подо льда под ногами, из стен кратера, из самого воздуха. Низкий, глубокий, древний, как само время. Голос, в котором слышен шум байкальских волн, треск векового льда и пение ветра над торосами.
—Ты пришла, дитя.
София замирает. Руслан сжимает её руку. Аня и Эрвин застывают за их спинами.
— Старик? — шепчет София.
— Меня называют по-разному. Старик. Великий Спящий. Дух Байкала. Но для неё я был просто... тем, кто любил.
Перед ними, прямо из пульсирующего света Сердца, начинает формироваться образ. Сначала неясный, расплывчатый — но постепенно обретающий очертания. Это мужчина. Не старец, как ожидала София, а мужчина в расцвете сил — с длинными седыми волосами, развевающимися на несуществующем ветру, с глазами цвета байкальской глубины — тёмно-синими, бездонными, полными вековой мудрости и вековой же печали.
Он одет в одежды, сотканные из тумана и северного сияния. От него веет холодом — но не тем ледяным холодом, что замораживает до смерти, а тем особым, байкальским, от которого перехватывает дыхание, но хочется дышать снова и снова.
— Ты носишь в себе её осколок, — говорит он, глядя на Софию. — Я чувствую его. Её тепло. Её свет. Её... любовь, которую она унесла с собой.
В его голосе появляется дрожь — первая за миллионы лет.
— Она была моим самым прекрасным сном. Я создал её из самого чистого льда, из самого глубокого течения, из самого яркого сияния. Я вдохнул в неё душу — и она стала жить. Дышать. Чувствовать. А потом... потом она захотела чувствовать не только холод.
Он замолкает, и в этом молчании — вся боль мира.
— Она полюбила его. Константина. Хранителя моего Сердца. Она полюбила его так сильно, что решила уйти. Оставить меня. Оставить этот мир, который я создал для неё.
София чувствует, как слёзы замерзают на её щеках.
— Вы могли её остановить, — тихо говорит она. — Вы — Великий Спящий. Вы — дух Байкала. Вы могли заставить её остаться.
— Мог, — соглашается Старик. — Но тогда бы она возненавидела меня. И я отпустил её. И проклинал себя за это каждый миг с тех пор.
Он делает шаг вперёд — и теперь стоит прямо перед Софией. Его глаза вглядываются в неё, видя то, что скрыто от всех.
— Ты думаешь, что случайно оказалась здесь, девочка? Нет. Ты пришла, потому что я позвал тебя. Сквозь сны, сквозь время, сквозь границы миров. Я искал ту, в ком живёт её осколок. Искал, чтобы...
Он замолкает, не в силах договорить.
— Чтобы что? — шепчет София.
— Чтобы попросить прощения.
Тишина взрывается. Аня ахает. Эрвин застывает с открытым ртом. Руслан сжимает руку Софии так сильно, что ей становится больно.
— Вы? — переспрашивает София. — Великий Спящий? Дух Байкала? Просите прощения у меня?
— Не у тебя. У неё. У той, чей осколок ты носишь. Я не смог сказать ей при жизни. Не смог признать, что был неправ. Что моя гордость, моя обида, моя боль — всё это было ничтожно по сравнению с её счастьем. Я думал, что люблю её. А на самом деле я любил себя в ней. Своё творение. Свою собственность.
Она моргнула, огляделась, увидела свои руки — живые, тёплые, настоящие. И вдруг улыбнулась — ослепительно, как солнце после долгой полярной ночи.
— Я... я танцевала, — сказала она. — Я помню музыку. Она была такая красивая. А потом стало холодно. И темно. И я думала, что это конец.
— Это не конец, — улыбнулась София. — Это только начало.
Девушка посмотрела на неё, на Руслана, на Аню с Эрвином — и вдруг рассмеялась. Чисто, звонко, как смеются только те, кто пережил смерть и вернулся обратно.
— Вы пришли, — сказала она. — Вы настоящие. Я... я чувствую тепло. Настоящее тепло. Спасибо.
Она обняла Софию — крепко, по-сестрински. А потом отстранилась и посмотрела на свои ноги:
— Можно мне пойти с вами? Я боюсь оставаться одна.
— Идём, — кивнул Руслан. — Но предупреждаю: будет опасно.
— Я танцую лучше, когда опасно, — улыбнулась девушка. — Меня зовут Елена, кстати. Я была... ну, кем я была? Кажется, учила детей рисовать узоры. Это было давно. Очень давно.
Они пошли дальше — теперь уже впятером. Елена шла легко, почти не касаясь льда, и там, где ступала её нога, оставались едва заметные искорки.
Следующей была женщина с младенцем на руках. София долго не решалась подойти — слишком страшно было увидеть внутри ледяной глыбы крошечный огонёк детской души. Но женщина смотрела на неё с такой надеждой из-под вековой ледяной корки, что отказаться было невозможно.
— Тише, тише, — шептала София, касаясь льда. — Сейчас всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой.
Лёд таял долго, осторожно, боясь причинить боль. Когда последняя корка спала с лица младенца, он открыл глаза и... заулыбался. Беззубо, счастливо, как улыбаются только дети, которым ещё незнаком страх.
Женщина заплакала. Слезы замерзали на её щеках, но она не замечала — она смотрела на своего ребёнка и не верила своему счастью.
— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо тебе, добрая девочка. Как твоё имя? Я буду молиться на него всю жизнь.
— София, — ответила та. — Просто София.
— Просто София, — повторила женщина. — Нет, ты не просто. Ты — та, кого мы ждали.
Она присоединилась к ним. И маленький отряд продолжал расти.
Мужчина с разбитым посохом. Старуха, тянущая руки к небу. Трое детей, застывших в игре. Каждый новый человек, выходящий из ледяного плена, приносил с собой тепло и надежду. И каждый, очнувшись, смотрел на Софию с такой благодарностью, что ей становилось одновременно тепло и страшно.
— Сколько их всего? — спросила Аня, когда отряд перевалил за два десятка.
— Тысячи, — мрачно ответил Эрвин. — Мы освободили каплю в море.
— Но это только начало, — твёрдо сказала София. — Мы вернёмся. Мы освободим всех.
И в этот момент лёд под ними дрогнул.
Не так, как тогда на Трассе — мягко, музыкально. А по-настоящему, глубоко, страшно. Где-то в недрах Сада что-то просыпалось. Что-то огромное и голодное.
— Она идёт, — прошептал Руслан, хватая Софию за руку. — Тень. Она чувствует, что мы забираем её добычу.
Издалека донёсся звук. Сначала низкий, вибрирующий, от которого закладывало уши. Потом он начал расти, набирать силу, превращаясь в вой. Не звериный — человеческий. Этот вой был полон такой боли и отчаяния, что у Софии сжалось сердце.
— Бежим! — крикнул Эрвин.
Но было поздно.
Тьма выползала изо всех трещин одновременно. Она не нападала — она просто заполняла пространство, гася огоньки застывших людей, замораживая воздух, высасывая тепло. Отряд сбился в кучу, прижимаясь друг к другу. Освобождённые жались к Софии, чувствуя в ней единственный источник жизни.
— Не бойтесь, — шептала она, хотя сама дрожала. — Я с вами. Я не дам вас в обиду.
Тьма сгустилась перед ними в фигуру. Человеческую фигуру, но искажённую, растянутую, с провалами вместо глаз и чёрной бездной вместо рта. Тень смотрела на Софию — и в этом взгляде не было ничего, кроме голода.
—Маленькая тёплая девочка, — прошептала она голосом, похожим на скрежет льда. — Ты забираешь моё. Мою еду. Моё тепло. Мою жизнь.
— Это не твоё, — ответила София, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это люди. Живые люди. Ты не имеешь права держать их здесь.
— Право? — Тень рассмеялась — страшно, надрывно. — Я имею право на всё. Я страдала дольше, чем они. Я потеряла больше, чем они. Я люблю сильнее, чем они когда-либо смогут. А ты пришла и забираешь у меня последнее.
— Ты не любишь, — вдруг сказала Елена, выступая вперёд. Танцовщица смотрела на Тень без страха. — Я видела твои сны, пока была во льду. Ты не любишь — ты помнишь любовь. Это разные вещи. Любовь согревает. Твоя память — только жжёт.
Тень дёрнулась, будто от удара.
— Молчи, танцующая кукла. Ты не знаешь, что такое тысяча лет одиночества.
— Знаю, — спокойно ответила Елена. — Я была во льду. Я чувствовала, как ты пьёшь мои сны по капле. Но я не перестала любить жизнь. А ты перестала.
Тень завыла — громко, отчаянно. Тьма вокруг неё запульсировала, закрутилась воронкой.
— Я предупреждаю вас, маленькие глупцы. Это только начало. Вы освободили горстку — но тысячи останутся моими навсегда. Я буду ждать вас у Ледяного Сердца. Там, где кончается ваша сила и начинается моя. Приходите. Я накормлю вас вашими же страхами.
Она начала таять, втягиваться обратно в трещины.
— И не забудь, — добавила она напоследок, глядя прямо на Софию, — тот, кого ты любишь, носит во мне часть себя. И однажды эта часть захочет вернуться. Что ты будешь делать тогда, тёплая девочка?
Тьма исчезла. Лёд под ногами перестал дрожать. Где-то вдалеке снова запела трасса — слабо, но чисто.
София обернулась к Руслану. Он стоял бледный, с побелевшими губами.
— Что она имела в виду? — спросила София. — Какая часть тебя в ней?
Руслан молчал долго. Так долго, что Аня уже открыла рот, чтобы повторить вопрос. Но он ответил сам:
— Когда моя мать ушла, я был ребёнком. Я не понимал, что происходит. Я злился на неё. На Константина. На весь мир. И однажды, в приступе ярости, я... я отдал часть своей души Тени. Чтобы она ушла. Чтобы перестала меня мучить своими снами. Я думал, что это просто тьма, просто страх. А теперь...
— А теперь она использует это, чтобы добраться до тебя, — закончила Аня. — Классическая схема. Часть целого всегда стремится к воссоединению.
— И если я подойду к Сердцу слишком близко, — глухо сказал Руслан, — она сможет забрать меня целиком. Растворить в себе. И тогда...
— И тогда ничего, — твёрдо сказала София, беря его за руку. — Потому что я не отдам тебя. Ни Тени, ни Сердцу, никому. Ты мой. Понял? Мой.
Он посмотрел на неё — и в его глазах впервые за весь разговор появился свет.
— Твой, — повторил он. — Я твой.
Они стояли посреди Плачущего Сада, окружённые двумя десятками освобождённых людей, и лёд под ними пел тихую, обнадёживающую песню. Впереди была Ледяная Трасса. Впереди было Сердце. Впереди была Тень, которая ждала и предупреждала.
Но они были вместе. А вместе, как оказалось, можно пережить всё.
Даже тысячелетнюю тьму.
Глава 13. Ледяное Сердце.
После Плачущего Сада Ледяная Трасса повела их через места, которых не было ни на одной карте — ни мира людей, ни мира Сна. Здесь время текло иначе, подчиняясь не солнцу и луне, а пульсу самого Старика. Иногда им казалось, что они идут всего несколько минут, а тени уже успевали удлиниться и снова исчезнуть. Иногда один шаг длился вечность, и в этой вечности можно было разглядеть каждую снежинку, каждую трещинку, каждую искорку во льду.
Освобождённые — теперь их было уже больше тридцати — шли молча, бережно неся в себе только что обретённое тепло. Елена танцевала на льду, и её танец рождал тихую музыку, которая помогала не сбиться с пути. Женщина с младенцем прижимала ребёнка к груди, и тот, впервые за сотни лет, начал тихо посапывать во сне — настоящем, живом, человеческом сне. Старик со сломанным посохом опирался на плечо Эрвина и что-то шептал — может быть, молитвы, может быть, благодарности.
Аня то и дело оглядывалась на эту процессию, и в её глазах появлялось то самое выражение, которое бывало только в минуты великих открытий.
— Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросила она Эрвина.
— О том, что у тебя мало данных для расчётов? — усмехнулся он.
— Нет. О том, что даже самая сложная формула не может измерить вот это. — Она обвела рукой людей, лёд, небо, их самих. — Человеческое тепло. Надежду. Веру.
Эрвин посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты становишься почти поэтом, — сказал он. — Это опасно для учёного.
— Это необходимо для человека, — ответила Аня и впервые за всё время взяла его за руку сама.
Он не отдёрнул. Наоборот — сжал её пальцы так осторожно, будто они были сделаны из самого хрупкого льда.
На второй день пути — или на второй час, или на вторую вечность — трасса привела их к подножию Ледяных Гор.
Это были не просто горы. Это были застывшие волны времени, вздыбленные тысячелетиями сна Старика. Они уходили в небо так высоко, что вершины терялись в северном сиянии, которое здесь не просто светило, а дышало — расширялось и сжималось в такт неведомому ритму.
— Дальше трасса не идёт, — сказал Руслан, останавливаясь. — Дальше нужно идти по вере.
— Что это значит? — спросила София.
— Это значит, что лёд под тобой будет держать только тогда, когда ты действительно веришь, что не провалишься. Если испугаешься — он расступится. И никто не сможет тебя спасти.
Освобождённые замерли. Многие из них только что вышли из ледяного плена — и снова идти по льду, который может не выдержать?
— Мы пойдём первыми, — твёрдо сказала София. — Я и Руслан. Аня и Эрвин — за нами. Остальные — по нашим следам. Ступайте точно туда, куда ступали мы. И не бойтесь. Лёд чувствует страх.
Она сделала первый шаг.
Лёд под её ногой не просто выдержал — он засветился тёплым золотистым светом, разгоняя холодную синеву вокруг. София выдохнула и шагнула снова. И снова. И снова.
За ней, держась за руки, двинулись остальные. Лёд пел под их ногами — сначала тихо, неуверенно, потом всё громче и увереннее. Музыка рождалась из их шагов, из их дыхания, из их общей веры в то, что они смогут.
Три дня и три ночи они поднимались к Сердцу. Или три минуты. Или три жизни.
Пейзаж вокруг менялся, становясь всё более нереальным. Голубые гроты сменялись чёрными провалами, из которых доносился шёпот забытых снов. Ледяные дворцы вырастали прямо на пути и рассыпались в прах, едва к ним прикасались. Северное сияние спускалось так низко, что можно было коснуться его рукой — и пальцы покрывались светящейся пылью, которая долго не хотела исчезать.
Иногда им встречались стражи — те, кого Старик поставил охранять путь к своему сердцу. Они не нападали, просто смотрели — долго, изучающе, пронзительно. И если взгляд выдерживал, пропускали дальше.
София выдерживала. Руслан выдерживал. Аня смотрела стражам прямо в глаза и что-то шептала — наверное, формулы, которые помогали ей не бояться. Эрвин закрывал её спиной и сжимал ледоруб.
Освобождённые шли за ними — тихо, покорно, благодарно. Они несли в себе свет, который зажгла София, и этот свет разгонял тьму вокруг.
На четвёртое утро — или на четвёртую минуту, или на четвёртую вечность — они вышли к краю огромного кратера.
Внизу, глубоко под ними, пульсировало Ледяное Сердце.
Оно было огромным — размером с небольшой город. Оно было прекрасным — сотни тысяч граней отражали свет, создавая вокруг себя сияющий ореол. Оно было живым — каждое его биение отдавалось дрожью в ногах, в груди, в самой душе.
— Вот мы и пришли, — тихо сказал Руслан.
Вокруг воцарилась абсолютная тишина. Даже ветер стих, даже снег перестал падать. Только Сердце пульсировало — медленно, тяжело, как сердце уставшего великана.
София сделала шаг вперёд. Руслан взял её за руку. Аня и Эрвин встали рядом. Освобождённые замерли за их спинами, затаив дыхание.
— Ну что, — сказала София, глядя в пульсирующую глубину. — Пойдём знакомиться?
И они шагнули вниз — туда, где решалась судьба двух миров.
И вот, наконец, они стоят перед Сердцем. Оно пульсирует — медленно, тяжело, как сердце уставшего великана. Вокруг — абсолютная тишина. Даже Тень замерла в отдалении, словно чувствуя, что сейчас произойдёт нечто, что изменит всё.
София чувствует, как кристалл на её груди начинает вибрировать. Сначала слабо, потом всё сильнее. И вдруг вибрация перерастает в голос.
Он идёт отовсюду — из подо льда под ногами, из стен кратера, из самого воздуха. Низкий, глубокий, древний, как само время. Голос, в котором слышен шум байкальских волн, треск векового льда и пение ветра над торосами.
—Ты пришла, дитя.
София замирает. Руслан сжимает её руку. Аня и Эрвин застывают за их спинами.
— Старик? — шепчет София.
— Меня называют по-разному. Старик. Великий Спящий. Дух Байкала. Но для неё я был просто... тем, кто любил.
Перед ними, прямо из пульсирующего света Сердца, начинает формироваться образ. Сначала неясный, расплывчатый — но постепенно обретающий очертания. Это мужчина. Не старец, как ожидала София, а мужчина в расцвете сил — с длинными седыми волосами, развевающимися на несуществующем ветру, с глазами цвета байкальской глубины — тёмно-синими, бездонными, полными вековой мудрости и вековой же печали.
Он одет в одежды, сотканные из тумана и северного сияния. От него веет холодом — но не тем ледяным холодом, что замораживает до смерти, а тем особым, байкальским, от которого перехватывает дыхание, но хочется дышать снова и снова.
— Ты носишь в себе её осколок, — говорит он, глядя на Софию. — Я чувствую его. Её тепло. Её свет. Её... любовь, которую она унесла с собой.
В его голосе появляется дрожь — первая за миллионы лет.
— Она была моим самым прекрасным сном. Я создал её из самого чистого льда, из самого глубокого течения, из самого яркого сияния. Я вдохнул в неё душу — и она стала жить. Дышать. Чувствовать. А потом... потом она захотела чувствовать не только холод.
Он замолкает, и в этом молчании — вся боль мира.
— Она полюбила его. Константина. Хранителя моего Сердца. Она полюбила его так сильно, что решила уйти. Оставить меня. Оставить этот мир, который я создал для неё.
София чувствует, как слёзы замерзают на её щеках.
— Вы могли её остановить, — тихо говорит она. — Вы — Великий Спящий. Вы — дух Байкала. Вы могли заставить её остаться.
— Мог, — соглашается Старик. — Но тогда бы она возненавидела меня. И я отпустил её. И проклинал себя за это каждый миг с тех пор.
Он делает шаг вперёд — и теперь стоит прямо перед Софией. Его глаза вглядываются в неё, видя то, что скрыто от всех.
— Ты думаешь, что случайно оказалась здесь, девочка? Нет. Ты пришла, потому что я позвал тебя. Сквозь сны, сквозь время, сквозь границы миров. Я искал ту, в ком живёт её осколок. Искал, чтобы...
Он замолкает, не в силах договорить.
— Чтобы что? — шепчет София.
— Чтобы попросить прощения.
Тишина взрывается. Аня ахает. Эрвин застывает с открытым ртом. Руслан сжимает руку Софии так сильно, что ей становится больно.
— Вы? — переспрашивает София. — Великий Спящий? Дух Байкала? Просите прощения у меня?
— Не у тебя. У неё. У той, чей осколок ты носишь. Я не смог сказать ей при жизни. Не смог признать, что был неправ. Что моя гордость, моя обида, моя боль — всё это было ничтожно по сравнению с её счастьем. Я думал, что люблю её. А на самом деле я любил себя в ней. Своё творение. Свою собственность.
