Он опускается на колени. Великий Спящий, дух самого глубокого озера на планете, стоит на коленях перед семнадцатилетней девочкой.
— Прости меня, доченька. Прости, что не отпустил тебя вовремя. Прости, что позволил своей боли превратить этот мир в ледяную тюрьму. Прости, что из-за меня страдают те, кто не виноват ни в чём.
София смотрит на него и чувствует, как кристалл на её груди пульсирует в унисон с его словами. Она понимает: это говорит не с ней. Это говорит с той, кто когда-то был частью этого мира. С Ледяной Девой. С матерью Руслана.
— Она слышит вас, — тихо говорит София. — Я не знаю как, но я чувствую — она слышит. И она... она не злится. Она просто хотела, чтобы вы поняли.
— Я понял, — шепчет Старик. — Теперь понял. Но поздно. Слишком поздно.
— А вы спросите у неё? — вдруг говорит Руслан, делая шаг вперёд. — Спросите, поздно или нет? Моя мать... она верила, что любовь сильнее времени. Сильнее смерти. Сильнее даже вашего сна.
Старик поднимает глаза на Руслана. В них — узнавание.
— Ты — её сын. Я чувствую в тебе её кровь. Её магию. Её... упрямство.
Он встаёт и поворачивается к Сердцу. Протягивает руку — и из пульсирующего света начинает формироваться ещё один образ. Прозрачный, зыбкий, но с каждой секундой всё более отчётливый.
Ледяная Дева.
Она стоит перед ними — прекрасная, как первое утро мира, печальная, как последний закат, и живая — настолько, насколько вообще может быть живым призрак.
— Ты звал меня, — говорит она Старику. — Я слышала. Сквозь сны, сквозь время, сквозь смерть. Я слышала.
Старик смотрит на неё, и в его глазах — весь Байкал, вся его глубина, вся его боль.
— Прости... — начинает он.
Она прикладывает палец к его губам.
— Тш-ш-ш. Не надо слов. Я знаю. Я всегда знала. И я всегда... любила тебя. Не так, как Константина. По-другому. Как дочь любит отца, как творение любит творца, как часть любит целое. Я ушла не от тебя. Я ушла к себе. Ты должен был понять.
— Я не понимал, — шепчет Старик. — Я был слеп. Глух. Глуп.
— Был, — улыбается она. — Теперь прозрел. И это главное.
Она поворачивается к Руслану. Подходит к нему — и касается его лица прозрачной рукой.
— Сынок... Какой ты стал красивый. Я смотрела на тебя всё это время. Каждую твою победу, каждую потерю, каждый узор, что ты рисовал на льду. Я гордилась тобой. Всегда.
Руслан плачет. Ледяные слёзы застывают на его щеках, но он не замечает.
— Мама... — только и может выдохнуть он.
Она поворачивается к Софии. Берёт её руки в свои — и София чувствует тепло. Настоящее, живое, человеческое тепло.
— Ты — мой осколок, — говорит Ледяная Дева. — Моя надежда. Моя продолженная жизнь. Ты любишь моего сына — и за это я благодарю тебя больше, чем за что-либо. Береги его. Он слишком долго был один.
— Я буду, — шепчет София сквозь слёзы. — Обещаю.
Ледяная Дева снова поворачивается к Старику.
— А теперь... отпусти их. Ты достаточно наказал себя и всех вокруг. Пора заканчивать этот сон.
Старик кивает. Он подходит к Сердцу и кладёт на него руку. Сердце вспыхивает — ослепительно, больно, прекрасно.
—Ты можешь остаться здесь, - говорит он Софии. Стать частью этого мира. Исцелять застывших, любить моего... нашего сына, жить той жизнью, о которой мечтала Ледяная Дева. Или можешь вернуться домой. Я открою тебе путь. Без боли, без потерь, без пустоты внутри. Ты забудешь этот мир — но будешь жить долго и счастливо в своём.
София смотрит на Руслана. На Аню. На Эрвина. На застывшую в отдалении Тень, которая вдруг перестала быть страшной. На тысячи огоньков Плачущего Сада, мерцающих вдалеке.
— Я выбираю... — начинает она.
Но Руслан перебивает её.
— Постой. Ты должна знать всё. Если ты останешься... ты не сможешь видеть своих родителей. Никогда. Твой мир закроется для тебя навсегда. Ты станешь частью сна. Ты будешь чувствовать холод, голод, боль — как и мы. Это не сказка с лёгкой жизнью. Это суровая правда.
София смотрит на него. В её глазах — слёзы, но в них же — улыбка.
— А если я вернусь? — тихо спрашивает она. — Если я вернусь в свой мир... что станет с тобой? С вами? С этим миром?
Руслан опускает глаза. Он не хочет говорить ей правду. Но она должна её знать.
— Если ты уйдёшь... осколок её сердца уйдёт с тобой. Навсегда. Мы никогда не сможем исцелить застывших людей до конца. Константин навсегда останется Тенью. А я... я буду помнить тебя. Каждую секунду. Каждое мгновение. И это будет больнее, чем тысяча лет одиночества.
София зажмуривается. Внутри неё борются два мира: тот, где остались родители, школа, привычная жизнь, и этот — ледяной, опасный, но такой родной, где она нашла любовь, магию и себя настоящую.
И вдруг голос Старика раздаётся снова — но теперь в нём нет ни боли, ни печали. В нём звучит что-то новое. Надежда.
— А должна ли ты выбирать?
Все замирают. София открывает глаза.
— Что? — шепчет она.
Старик улыбается — впервые за миллионы лет по-настоящему, тепло, почти по-человечески.
— Я был глупым стариком. Слишком долго спал, слишком долго злился, слишком долго цеплялся за свою боль. Я думал, что мои сны — это единственная реальность. Что мир Яви — лишь отражение, эхо, тень. Но она... — он кивает туда, где только что стоял призрак Ледяной Девы, — ...она открыла мне глаза.
Он подходит к Софии и кладёт руку ей на плечо. От его прикосновения по телу разливается не холод, а тепло. Настоящее, живое, байкальское тепло — то самое, что бывает только в короткое сибирское лето, когда вода прогревается у берегов и воздух пахнет травой и свободой.
— Ваш мир и мой — не разные вселенные, дитя. Это два берега одной реки. Два берега Байкала. Просто между ними слишком долго не было моста.
Он обводит рукой застывших в отдалении Хранителей, Плачущий Сад, сияющее Ледяное Сердце.
— Мой народ устал жить во сне. Они заслужили проснуться. Увидеть настоящее солнце. Почувствовать настоящий ветер. Вдохнуть воздух, который пахнет не снами, а жизнью.
— Вы хотите сказать... — начинает Аня, и в её глазах загорается тот самый огонёк, который бывает только у неё — огонёк гениальной догадки.
— Я хочу сказать, что хватит спать, — улыбается Старик. — Пора просыпаться. Всем.
Он поворачивается к Руслану:
— Твой народ, сын мой, веками жил в моём сне. Теперь я дарю вам явь. Вы сможете жить там, откуда пришли эти девочки. В мире, который пахнет соснами и свежим снегом. Где есть рассветы и закаты. Где можно чувствовать тепло — не магическое, а настоящее, солнечное.
Руслан смотрит на него с недоверием и надеждой одновременно.
— Но как? Наш мир... он же исчезнет без нас?
— Ваш мир — это я, — смеётся Старик. — А я никуда не исчезаю. Я был, есть и буду. Просто теперь вы будете жить не внутри меня, а рядом. На моих берегах. Под моим небом. Вы станете не снами, а соседями.
Эрвин, который до этого молчал, вдруг выступает вперёд.
— А Тень? Константин? Он тоже... может?
Старик смотрит на фигуру в чёрном, застывшую в отдалении. Та сжимается под его взглядом.
— Он был моим самым верным стражем, — тихо говорит Старик. — Я наказал его за то, что он посмел чувствовать. За то, что полюбил ту, которую я сам же и создал. Я был жесток. И я прошу у него прощения.
Он протягивает руку к Тени:
— Иди сюда, Константин. Твой вековой пост окончен. Ты свободен.
Тень медленно, неуверенно подходит. С каждым шагом чёрная оболочка трескается, осыпается, и из-под неё проступает человек. Измождённый, седой, с глазами, полными слёз — но живой. Настоящий. Тот самый Константин, который тысячу лет назад полюбил Ледяную Деву.
— Господин... — шепчет он, падая на колени перед Стариком. — Я не смею...
— Встань, — мягко говорит Старик. — Ты больше не страж. Ты — свободный человек. Иди. Живи. Вспоминай её с теплом, а не с болью.
Константин поднимается и смотрит на Руслана. На сына той, которую любил. Их взгляды встречаются — и в них нет вражды. Только понимание. Только принятие.
— Я... я не знаю, как быть, — шепчет Константин. — Я так долго был Тенью...
— Научишься, — говорит Руслана. И, помолчав, добавляет: — Ты её любил. По-настоящему. Этого достаточно.
Старик поднимает руки к небу — и мир Сна начинает меняться.
Ледяное гало над головой тускнеет, тает, и сквозь него проступает настоящее небо. Синее, глубокое, с редкими зимними облаками и низким холодным солнцем, которое клонится к закату.
Лёд под ногами перестаёт быть прозрачно-голубым — он становится настоящим байкальским льдом. Трещиноватым, с пузырьками воздуха, с торосами, громоздящимися у берега.
Вдалеке проступают очертания мыса Хобой — сурового, скалистого, покрытого снежными шапками. А за ним — бескрайняя гладь замёрзшего озера, уходящая к горизонту, где синева льда сливается с синевой неба.
Хранители, стоящие на краю Плачущего Сада, оглядываются, трогают себя, трогают друг друга — и вдруг начинают смеяться. Впервые за сотни лет. Они чувствуют настоящий мороз на коже, настоящий ветер в волосах, настоящий запах — хвои, снега, свободы.
— Это... это Байкал, — шепчет Аня, оглядываясь. — Настоящий Байкал. Мы дома!
— Не совсем, — улыбается София, указывая на восток.
Там, на льду, прямо у подножия мыса Хобой, вырастает поселение. Не ледяные скульптуры из мира Сна, а настоящие деревянные дома — рубленые, тёплые, с резными наличниками и дымками из труб. Между ними петляют тропинки, горят фонари, и пахнет свежим хлебом.
— Это... нам? — изумлённо спрашивает Руслан.
— Это вам, — кивает Старик. — И не только вам. Всем, кто устал от снов. Всем, кто хочет жить по-настоящему.
Он смотрит на Константина:
— Ты можешь остаться с ними. Или уйти куда глаза глядят. Выбор за тобой.
Константин смотрит на поселение, на людей, на Руслана, на Софию... и вдруг улыбается. Впервые за тысячу лет.
— Я останусь, — говорит он. — Я слишком долго был один. Хочу попробовать быть... среди своих.
Старик поворачивается к девочкам:
— А вы... вы будете мостом. Между мирами. Между сном и явью. Между прошлым и будущим. Вы сможете приходить сюда, когда захотите. И приводить тех, кому нужна сказка.
— А наши родители? — спрашивает София. — Они же с ума сходят...
— Они увидят вас через минуту после того, как вы исчезли в пещере, — улыбается Старик. — Время здесь и там течёт по-разному. Для них прошло всего мгновение. Они даже не успеют испугаться.
Аня облегчённо выдыхает.
— А они? — она кивает на поселение, на Хранителей, на Руслана и Эрвина. — Они будут... в нашем мире? По-настоящему?
— По-настоящему, — кивает Старик. — Они будут жить на берегу Байкала.
Он подмигивает — и вдруг начинает таять. Не исчезать, а именно таять, растворяться в воздухе, превращаясь в лёгкий снегопад.
— Я устал, — шепчет он. — Слишком долго спал. Слишком долго злился. Теперь можно отдохнуть по-настоящему. Не спать — отдыхать. Наблюдать за вами из облаков, из волн, изо льда. Я всегда буду рядом. Просто теперь — не внутри, а снаружи.
Его голос стихает, растворяясь в шелесте снега. А снег всё идёт и идёт — крупный, пушистый, настоящий зимний снег, укрывающий поселение, лёд, скалы, застывшие фигуры, которые начинают медленно оживать.
София поднимает лицо к небу. Снежинки падают на ресницы, тают на губах.
— Вкусно, — говорит она. — Как в детстве.
Руслан обнимает её за плечи.
— Пойдём, — шепчет он. — Пойдём смотреть на ваш мир. На наш мир. На мир, где мы теперь будем вместе.
Они идут по льду — София и Руслан, Аня и Эрвин, а за ними — тысячи Хранителей, вышедших из Плачущего Сада, и один седой человек по имени Константин, который наконец-то перестал быть Тенью.
Впереди, у самого берега, их ждёт поселение. Тёплые огни в окнах. Запах свежего хлеба. И тихий, едва слышный шёпот Байкала — древнего, мудрого, наконец-то счастливого.
А снег всё идёт. Он укрывает лёд, скалы, дома, людей. Он пахнет свободой и началом новой жизни.
Зима. Настоящая. Живая. Байкальская.
А потом была тишина.
А потом Сердце открыло портал — прямо в той пещере, откуда они пришли
— София! Аня! Вы как? Живы?
Голос мамы Софии прорвался сквозь туман, сквозь звон в ушах, сквозь само время.
— Всё хорошо, мам, — прошептала София, сжимая в руке кулон, который тихо пульсировал теплом. — Всё хорошо. Просто... просто мы видели сон. Самый красивый сон в жизни.
Они лежала на полу пещеры. Той самой. С ледяным столпом в центре. С туристами, столпившимися вокруг. С гидом Максимом, который трясущимися руками пытался нащупать у неё пульс.
Аня рядом застонала и приподнялась на локтях. Её глаза встретились с глазами Софии — и в них был один и тот же вопрос: «Это было? Или приснилось?»
Но ответ пришёл сразу. На шее у Софии висел кристалл — тот самый, что дал ей Руслан. Тёплый, пульсирующий в такт сердцу. А в кармане у Ани, куда она машинально сунула руку, лежал обломок чёрного льда — подарок Эрвина на память о Тени.
— Вставайте, девочки, — мама Софии помогла им подняться. — Напугали нас до смерти! Поскользнулись, что ли? Ударились?
— Угу, — синхронно кивнули обе. — Поскользнулись.
Родители Софии обнимали их, прижимали к себе, ругали и целовали одновременно. Туристы разошлись, гид успокаивающе бормотал что-то про «лёд скользкий, надо осторожнее». А девочки смотрели друг на друга поверх родительских голов и улыбались.
Их приключение не кончилось. Оно только начиналось.
На следующее утро София проснулась от странного чувства. Кто-то звал её. Не голосом — сердцем. Она подошла к окну их домика и ахнула.
На льду, прямо напротив берега, стояли две фигуры. Одна — высокая, тонкая, в тёмной куртке, с развевающимися на ветру волосами. Вторая — широкая в плечах, мощная, в грубом пуховике, явно взятом напрокат.
Сердце Софии пропустило удар.
— Аня! — закричала она. — Аня, вставай! Скорее!
Через пять минут они уже мчались по льду — скользили, падали, поднимались и снова бежали. Родители только головами покачали: «Молодёжь, вечно им приключения нужны».
— Ты! — выдохнула София, подбегая к Руслану. — Ты... вы... как?
Он улыбался — впервые так открыто, так тепло. Настоящий Руслан, но теперь в обычной зимней куртке, в шапке с помпоном (над этим Аня потом долго смеялась), с лёгким румянцем на щеках от настоящего мороза.
— Мы решили, что знакомиться с вашими родителями лучше при свете дня, — сказал он. — А не в пещере, спасаясь от ледяных монстров.
Эрвин стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на Аню с тем же выражением, с которым смотрел там, на Ледяной Трассе — как на самое точное и прекрасное решение в своей жизни.
— Вы... как вы здесь оказались? — выдохнула Аня. — В смысле, физически? Вы же...
— Мы теперь живём здесь, — ответил Эрвин. — Настоящие. Из плоти и крови. Старик сказал, что у нас теперь есть выбор. Мы выбрали.
— А остальные? — спросила София.
— Посёлок уже построен, — сказал Руслан. — За мысом, в маленькой бухте. Там тепло — насколько вообще может быть тепло зимой. Деревья, скалы, лёд. И мы. Все, кто захотел.
— А Константин?
— С нами. Он... он учится быть человеком. Готовит нам еду. Представляете? Тысячу лет был Тенью, а теперь — лучший повар на всём побережье.
Они рассмеялись — все четверо. Лёд под ними зазвенел чисто и радостно, вторя их смеху.
— Так, — сказала Аня, обретая привычный деловой тон. — Надо придумать легенду для родителей. Вы теперь кто? Туристы? Студенты? Путешественники?
— Прости меня, доченька. Прости, что не отпустил тебя вовремя. Прости, что позволил своей боли превратить этот мир в ледяную тюрьму. Прости, что из-за меня страдают те, кто не виноват ни в чём.
София смотрит на него и чувствует, как кристалл на её груди пульсирует в унисон с его словами. Она понимает: это говорит не с ней. Это говорит с той, кто когда-то был частью этого мира. С Ледяной Девой. С матерью Руслана.
— Она слышит вас, — тихо говорит София. — Я не знаю как, но я чувствую — она слышит. И она... она не злится. Она просто хотела, чтобы вы поняли.
— Я понял, — шепчет Старик. — Теперь понял. Но поздно. Слишком поздно.
— А вы спросите у неё? — вдруг говорит Руслан, делая шаг вперёд. — Спросите, поздно или нет? Моя мать... она верила, что любовь сильнее времени. Сильнее смерти. Сильнее даже вашего сна.
Старик поднимает глаза на Руслана. В них — узнавание.
— Ты — её сын. Я чувствую в тебе её кровь. Её магию. Её... упрямство.
Он встаёт и поворачивается к Сердцу. Протягивает руку — и из пульсирующего света начинает формироваться ещё один образ. Прозрачный, зыбкий, но с каждой секундой всё более отчётливый.
Ледяная Дева.
Она стоит перед ними — прекрасная, как первое утро мира, печальная, как последний закат, и живая — настолько, насколько вообще может быть живым призрак.
— Ты звал меня, — говорит она Старику. — Я слышала. Сквозь сны, сквозь время, сквозь смерть. Я слышала.
Старик смотрит на неё, и в его глазах — весь Байкал, вся его глубина, вся его боль.
— Прости... — начинает он.
Она прикладывает палец к его губам.
— Тш-ш-ш. Не надо слов. Я знаю. Я всегда знала. И я всегда... любила тебя. Не так, как Константина. По-другому. Как дочь любит отца, как творение любит творца, как часть любит целое. Я ушла не от тебя. Я ушла к себе. Ты должен был понять.
— Я не понимал, — шепчет Старик. — Я был слеп. Глух. Глуп.
— Был, — улыбается она. — Теперь прозрел. И это главное.
Она поворачивается к Руслану. Подходит к нему — и касается его лица прозрачной рукой.
— Сынок... Какой ты стал красивый. Я смотрела на тебя всё это время. Каждую твою победу, каждую потерю, каждый узор, что ты рисовал на льду. Я гордилась тобой. Всегда.
Руслан плачет. Ледяные слёзы застывают на его щеках, но он не замечает.
— Мама... — только и может выдохнуть он.
Она поворачивается к Софии. Берёт её руки в свои — и София чувствует тепло. Настоящее, живое, человеческое тепло.
— Ты — мой осколок, — говорит Ледяная Дева. — Моя надежда. Моя продолженная жизнь. Ты любишь моего сына — и за это я благодарю тебя больше, чем за что-либо. Береги его. Он слишком долго был один.
— Я буду, — шепчет София сквозь слёзы. — Обещаю.
Ледяная Дева снова поворачивается к Старику.
— А теперь... отпусти их. Ты достаточно наказал себя и всех вокруг. Пора заканчивать этот сон.
Старик кивает. Он подходит к Сердцу и кладёт на него руку. Сердце вспыхивает — ослепительно, больно, прекрасно.
—Ты можешь остаться здесь, - говорит он Софии. Стать частью этого мира. Исцелять застывших, любить моего... нашего сына, жить той жизнью, о которой мечтала Ледяная Дева. Или можешь вернуться домой. Я открою тебе путь. Без боли, без потерь, без пустоты внутри. Ты забудешь этот мир — но будешь жить долго и счастливо в своём.
София смотрит на Руслана. На Аню. На Эрвина. На застывшую в отдалении Тень, которая вдруг перестала быть страшной. На тысячи огоньков Плачущего Сада, мерцающих вдалеке.
— Я выбираю... — начинает она.
Но Руслан перебивает её.
— Постой. Ты должна знать всё. Если ты останешься... ты не сможешь видеть своих родителей. Никогда. Твой мир закроется для тебя навсегда. Ты станешь частью сна. Ты будешь чувствовать холод, голод, боль — как и мы. Это не сказка с лёгкой жизнью. Это суровая правда.
София смотрит на него. В её глазах — слёзы, но в них же — улыбка.
— А если я вернусь? — тихо спрашивает она. — Если я вернусь в свой мир... что станет с тобой? С вами? С этим миром?
Руслан опускает глаза. Он не хочет говорить ей правду. Но она должна её знать.
— Если ты уйдёшь... осколок её сердца уйдёт с тобой. Навсегда. Мы никогда не сможем исцелить застывших людей до конца. Константин навсегда останется Тенью. А я... я буду помнить тебя. Каждую секунду. Каждое мгновение. И это будет больнее, чем тысяча лет одиночества.
София зажмуривается. Внутри неё борются два мира: тот, где остались родители, школа, привычная жизнь, и этот — ледяной, опасный, но такой родной, где она нашла любовь, магию и себя настоящую.
И вдруг голос Старика раздаётся снова — но теперь в нём нет ни боли, ни печали. В нём звучит что-то новое. Надежда.
— А должна ли ты выбирать?
Все замирают. София открывает глаза.
— Что? — шепчет она.
Старик улыбается — впервые за миллионы лет по-настоящему, тепло, почти по-человечески.
— Я был глупым стариком. Слишком долго спал, слишком долго злился, слишком долго цеплялся за свою боль. Я думал, что мои сны — это единственная реальность. Что мир Яви — лишь отражение, эхо, тень. Но она... — он кивает туда, где только что стоял призрак Ледяной Девы, — ...она открыла мне глаза.
Он подходит к Софии и кладёт руку ей на плечо. От его прикосновения по телу разливается не холод, а тепло. Настоящее, живое, байкальское тепло — то самое, что бывает только в короткое сибирское лето, когда вода прогревается у берегов и воздух пахнет травой и свободой.
— Ваш мир и мой — не разные вселенные, дитя. Это два берега одной реки. Два берега Байкала. Просто между ними слишком долго не было моста.
Он обводит рукой застывших в отдалении Хранителей, Плачущий Сад, сияющее Ледяное Сердце.
— Мой народ устал жить во сне. Они заслужили проснуться. Увидеть настоящее солнце. Почувствовать настоящий ветер. Вдохнуть воздух, который пахнет не снами, а жизнью.
— Вы хотите сказать... — начинает Аня, и в её глазах загорается тот самый огонёк, который бывает только у неё — огонёк гениальной догадки.
— Я хочу сказать, что хватит спать, — улыбается Старик. — Пора просыпаться. Всем.
Он поворачивается к Руслану:
— Твой народ, сын мой, веками жил в моём сне. Теперь я дарю вам явь. Вы сможете жить там, откуда пришли эти девочки. В мире, который пахнет соснами и свежим снегом. Где есть рассветы и закаты. Где можно чувствовать тепло — не магическое, а настоящее, солнечное.
Руслан смотрит на него с недоверием и надеждой одновременно.
— Но как? Наш мир... он же исчезнет без нас?
— Ваш мир — это я, — смеётся Старик. — А я никуда не исчезаю. Я был, есть и буду. Просто теперь вы будете жить не внутри меня, а рядом. На моих берегах. Под моим небом. Вы станете не снами, а соседями.
Эрвин, который до этого молчал, вдруг выступает вперёд.
— А Тень? Константин? Он тоже... может?
Старик смотрит на фигуру в чёрном, застывшую в отдалении. Та сжимается под его взглядом.
— Он был моим самым верным стражем, — тихо говорит Старик. — Я наказал его за то, что он посмел чувствовать. За то, что полюбил ту, которую я сам же и создал. Я был жесток. И я прошу у него прощения.
Он протягивает руку к Тени:
— Иди сюда, Константин. Твой вековой пост окончен. Ты свободен.
Тень медленно, неуверенно подходит. С каждым шагом чёрная оболочка трескается, осыпается, и из-под неё проступает человек. Измождённый, седой, с глазами, полными слёз — но живой. Настоящий. Тот самый Константин, который тысячу лет назад полюбил Ледяную Деву.
— Господин... — шепчет он, падая на колени перед Стариком. — Я не смею...
— Встань, — мягко говорит Старик. — Ты больше не страж. Ты — свободный человек. Иди. Живи. Вспоминай её с теплом, а не с болью.
Константин поднимается и смотрит на Руслана. На сына той, которую любил. Их взгляды встречаются — и в них нет вражды. Только понимание. Только принятие.
— Я... я не знаю, как быть, — шепчет Константин. — Я так долго был Тенью...
— Научишься, — говорит Руслана. И, помолчав, добавляет: — Ты её любил. По-настоящему. Этого достаточно.
Глава 15. Решение Байкала.
Старик поднимает руки к небу — и мир Сна начинает меняться.
Ледяное гало над головой тускнеет, тает, и сквозь него проступает настоящее небо. Синее, глубокое, с редкими зимними облаками и низким холодным солнцем, которое клонится к закату.
Лёд под ногами перестаёт быть прозрачно-голубым — он становится настоящим байкальским льдом. Трещиноватым, с пузырьками воздуха, с торосами, громоздящимися у берега.
Вдалеке проступают очертания мыса Хобой — сурового, скалистого, покрытого снежными шапками. А за ним — бескрайняя гладь замёрзшего озера, уходящая к горизонту, где синева льда сливается с синевой неба.
Хранители, стоящие на краю Плачущего Сада, оглядываются, трогают себя, трогают друг друга — и вдруг начинают смеяться. Впервые за сотни лет. Они чувствуют настоящий мороз на коже, настоящий ветер в волосах, настоящий запах — хвои, снега, свободы.
— Это... это Байкал, — шепчет Аня, оглядываясь. — Настоящий Байкал. Мы дома!
— Не совсем, — улыбается София, указывая на восток.
Там, на льду, прямо у подножия мыса Хобой, вырастает поселение. Не ледяные скульптуры из мира Сна, а настоящие деревянные дома — рубленые, тёплые, с резными наличниками и дымками из труб. Между ними петляют тропинки, горят фонари, и пахнет свежим хлебом.
— Это... нам? — изумлённо спрашивает Руслан.
— Это вам, — кивает Старик. — И не только вам. Всем, кто устал от снов. Всем, кто хочет жить по-настоящему.
Он смотрит на Константина:
— Ты можешь остаться с ними. Или уйти куда глаза глядят. Выбор за тобой.
Константин смотрит на поселение, на людей, на Руслана, на Софию... и вдруг улыбается. Впервые за тысячу лет.
— Я останусь, — говорит он. — Я слишком долго был один. Хочу попробовать быть... среди своих.
Старик поворачивается к девочкам:
— А вы... вы будете мостом. Между мирами. Между сном и явью. Между прошлым и будущим. Вы сможете приходить сюда, когда захотите. И приводить тех, кому нужна сказка.
— А наши родители? — спрашивает София. — Они же с ума сходят...
— Они увидят вас через минуту после того, как вы исчезли в пещере, — улыбается Старик. — Время здесь и там течёт по-разному. Для них прошло всего мгновение. Они даже не успеют испугаться.
Аня облегчённо выдыхает.
— А они? — она кивает на поселение, на Хранителей, на Руслана и Эрвина. — Они будут... в нашем мире? По-настоящему?
— По-настоящему, — кивает Старик. — Они будут жить на берегу Байкала.
Он подмигивает — и вдруг начинает таять. Не исчезать, а именно таять, растворяться в воздухе, превращаясь в лёгкий снегопад.
— Я устал, — шепчет он. — Слишком долго спал. Слишком долго злился. Теперь можно отдохнуть по-настоящему. Не спать — отдыхать. Наблюдать за вами из облаков, из волн, изо льда. Я всегда буду рядом. Просто теперь — не внутри, а снаружи.
Его голос стихает, растворяясь в шелесте снега. А снег всё идёт и идёт — крупный, пушистый, настоящий зимний снег, укрывающий поселение, лёд, скалы, застывшие фигуры, которые начинают медленно оживать.
София поднимает лицо к небу. Снежинки падают на ресницы, тают на губах.
— Вкусно, — говорит она. — Как в детстве.
Руслан обнимает её за плечи.
— Пойдём, — шепчет он. — Пойдём смотреть на ваш мир. На наш мир. На мир, где мы теперь будем вместе.
Они идут по льду — София и Руслан, Аня и Эрвин, а за ними — тысячи Хранителей, вышедших из Плачущего Сада, и один седой человек по имени Константин, который наконец-то перестал быть Тенью.
Впереди, у самого берега, их ждёт поселение. Тёплые огни в окнах. Запах свежего хлеба. И тихий, едва слышный шёпот Байкала — древнего, мудрого, наконец-то счастливого.
А снег всё идёт. Он укрывает лёд, скалы, дома, людей. Он пахнет свободой и началом новой жизни.
Зима. Настоящая. Живая. Байкальская.
Глава 16. Возвращение.
А потом была тишина.
А потом Сердце открыло портал — прямо в той пещере, откуда они пришли
— София! Аня! Вы как? Живы?
Голос мамы Софии прорвался сквозь туман, сквозь звон в ушах, сквозь само время.
— Всё хорошо, мам, — прошептала София, сжимая в руке кулон, который тихо пульсировал теплом. — Всё хорошо. Просто... просто мы видели сон. Самый красивый сон в жизни.
Они лежала на полу пещеры. Той самой. С ледяным столпом в центре. С туристами, столпившимися вокруг. С гидом Максимом, который трясущимися руками пытался нащупать у неё пульс.
Аня рядом застонала и приподнялась на локтях. Её глаза встретились с глазами Софии — и в них был один и тот же вопрос: «Это было? Или приснилось?»
Но ответ пришёл сразу. На шее у Софии висел кристалл — тот самый, что дал ей Руслан. Тёплый, пульсирующий в такт сердцу. А в кармане у Ани, куда она машинально сунула руку, лежал обломок чёрного льда — подарок Эрвина на память о Тени.
— Вставайте, девочки, — мама Софии помогла им подняться. — Напугали нас до смерти! Поскользнулись, что ли? Ударились?
— Угу, — синхронно кивнули обе. — Поскользнулись.
Родители Софии обнимали их, прижимали к себе, ругали и целовали одновременно. Туристы разошлись, гид успокаивающе бормотал что-то про «лёд скользкий, надо осторожнее». А девочки смотрели друг на друга поверх родительских голов и улыбались.
Их приключение не кончилось. Оно только начиналось.
На следующее утро София проснулась от странного чувства. Кто-то звал её. Не голосом — сердцем. Она подошла к окну их домика и ахнула.
На льду, прямо напротив берега, стояли две фигуры. Одна — высокая, тонкая, в тёмной куртке, с развевающимися на ветру волосами. Вторая — широкая в плечах, мощная, в грубом пуховике, явно взятом напрокат.
Сердце Софии пропустило удар.
— Аня! — закричала она. — Аня, вставай! Скорее!
Через пять минут они уже мчались по льду — скользили, падали, поднимались и снова бежали. Родители только головами покачали: «Молодёжь, вечно им приключения нужны».
— Ты! — выдохнула София, подбегая к Руслану. — Ты... вы... как?
Он улыбался — впервые так открыто, так тепло. Настоящий Руслан, но теперь в обычной зимней куртке, в шапке с помпоном (над этим Аня потом долго смеялась), с лёгким румянцем на щеках от настоящего мороза.
— Мы решили, что знакомиться с вашими родителями лучше при свете дня, — сказал он. — А не в пещере, спасаясь от ледяных монстров.
Эрвин стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на Аню с тем же выражением, с которым смотрел там, на Ледяной Трассе — как на самое точное и прекрасное решение в своей жизни.
— Вы... как вы здесь оказались? — выдохнула Аня. — В смысле, физически? Вы же...
— Мы теперь живём здесь, — ответил Эрвин. — Настоящие. Из плоти и крови. Старик сказал, что у нас теперь есть выбор. Мы выбрали.
— А остальные? — спросила София.
— Посёлок уже построен, — сказал Руслан. — За мысом, в маленькой бухте. Там тепло — насколько вообще может быть тепло зимой. Деревья, скалы, лёд. И мы. Все, кто захотел.
— А Константин?
— С нами. Он... он учится быть человеком. Готовит нам еду. Представляете? Тысячу лет был Тенью, а теперь — лучший повар на всём побережье.
Они рассмеялись — все четверо. Лёд под ними зазвенел чисто и радостно, вторя их смеху.
— Так, — сказала Аня, обретая привычный деловой тон. — Надо придумать легенду для родителей. Вы теперь кто? Туристы? Студенты? Путешественники?
