— Результат? — Туше. Горячев бьет прямо в цель.
— Выход на уровень стабильной работы в три раза продолжительней, чем без посредника. Контактёр имеет возможность сосредоточиться исключительно на взаимодействии с пациентом. — Ответный удар. «Количественные показатели тоже растут, это не размен одного на другое.»
— А для пациента? — Сильный батман. Ответа нет. Клинок летит на пол.
Артём поднимает его. Крутит мулине. Он силён, а клинок набирает инерцию.
— Если вы знали, что мы слишком нетерпеливы, — заявка на боковой удар, — почему позволили поспешить? Зачем этот риск?
Горячев улыбается. Сильный фланконад, перехват клинка, гашение силы.
— Вы должны сами дойти до решения. Заёмное знание бесполезно.
И незаметный кварт.
— У вас была возможность не принимать это решение. — Укол. Идеальное попадание.
Настин черёд. Этот клинок тяжёл для её состояния, но в стойку встала.
— Была. Мы его приняли. И несём ответственность. — Туше. Неожиданно.
— Это хорошо. — Рипост. Купе. Клинок скользит по лезвию противника. — А последствия готовы нести? — Выход в голову.
— Достаточно того, что я готов. — Удар оглоблей между поединщиками. Костя оборвал поединок.
— Константин. Вы не понимаете, этика врача… — Горячев настроен продолжать, он что-то нащупал и готов это показать своим странным способом. Вывести учеников на дорогу знаний. Или выгнать их розгами?
— Виктор Евгеньевич. Возможно, вы не совсем поняли. — Зуб… Зуб, не Костя! — Я сейчас не пациент. Я — подопытный. И со мной сейчас можно и нужно делать всё, что угодно, чтобы ребята научились любым способом работать друг с другом.
Зверь с болью смотрел мне в глаза. Он знал это чувство. Ничего хорошего оно не сулило.
На магов было больно смотреть. Они оказались в позиции нашкодивших детей, которых сосед с выбитыми стёклами выгораживает перед участковым.
Горячев же стоял как памятник себе. Хотел что-то сказать, но не смог.
Коротко кивнул и вышел. В открытую дверь просочилась тишина.
Замолчавший было дождь застучал по подоконнику с новой силой.
Нужно было двигаться. Только куда?
— И что дальше?
— Не знаю, — честно ответил Артём. — Но пробовать по текущей схеме — только хуже делать. Мы что-то теряем из виду.
Я изложил свои мысли, но предупредил, что ввод лишних элементов в систему увеличивает её сложность и множит точки отказа. Это, конечно, идея на фоне отсутствия других, но не добьёт ли неудача их энтузиазм?
Зуб сразу заявил, что готов столько, сколько нужно. Тем более, ожог уже затянулся и только чешется молодой кожей.
Настя рванула к нему и чуть не столкнулась лбом со склонившейся Леной.
— Алексей, а кого ты видишь на этой роли? — вкрадчиво поинтересовалась та, уступая Костину ладонь моей племяннице.
— Думаю, что выбор у нас небогатый. Но хочу предупредить, что это может быть опасно и для него тоже.
Лена вздохнула.
— Если мы хотим результата, нужно идти или тебе, или Насте. Она… Нет, она не сможет. Ты… Ты сможешь говорить на равных. — Она запиналась на каждом слове. Понимала. — Сможешь ведь?
— Не знаю. Но, чувствую, что должен.
Михалыч сидел в комнате отдыха со стаканом чая и книгой, которую не читал.
Книга лежала раскрытой на той же странице, что и всегда. Это был его способ спрятаться от всех. Трость стояла у кресла, он поглаживал рукоять, полируя дерево и думая о чём-то своём — не опора, точка концентрации.
Дождь отбивал морзянку на узком карнизе, не думая останавливаться. В этой комнате он был особенно назойлив.
Старик кивнул, приглашая.
— Алексей.
— Павел Михайлович. — Я сел напротив. Не торопился.
Он ждал. Чувствовал, если на Вы — значит, не просто так. Он умел ждать. Не демонстративно, не нетерпеливо, просто — был, пока ты не скажешь. Это его удовольствие.
— Нам нужна земля, — сказал я наконец.
Он смотрел на меня. Ждал.
— Мы выстраиваем цепочку для работы с Костей. Артём — источник. Лена — буфер, конденсатор. Настя — рабочий инструмент. Но в схеме стока для излишков энергии. Она остаётся в Косте, и без утилизации... — Я изобразил руками вспышку.
Михалыч кивнул, понимая.
— И вы считаете, что я — земля.
— Да.
Он взял стакан. Переставил на подлокотник. Медленно. Как будто считая секунды. Посмотрел на дождь за окном. Прибавил его.
— Нет, — сказал он.
Я понимал его. Но не мог иначе.
— Павел Михайлович.
— Алексей. Ты знаешь, чем закончились мои последние упражнения.
Я знал. Два инфаркта, один за другим. В попытке спасти. Отчаянной, невозможной, когда отдаёшь больше, чем есть.
Михалыч произнёс это без драматизма, как перечисляют факты. Он знал, что я знаю, что он знает…
— Я не боец и я уже не маг в вашем понимании — я старик с тростью, которого врачи прямым текстом предупредили.
Да. Предупредили. Нас предупредили отдельно. Всех.
— Но это не нагрузка в том смысле, который они имели в виду.
— Вот именно. — Он перевёл внимание на меня. На его лице не было злости — была только усмешка, чуть усталая. — Именно этим объяснением все и пользуются, когда хотят загнать человека туда, куда он идти не хочет. «Это другое». Удобный аргумент. Но это — то же самое.
Я не возражал. Это была важная часть разговора.
Молчание на двоих было второй важной частью.
На троих. Зверь испытующе смотрел на моего визави, чуть наклонив голову.
Где-то свистнул ветер в неплотной сборке корпуса. Капли дробно простучали по стеклу. Михалыч поднял стакан, сделал глоток и аккуратно вернул его на подлокотник.
— Два инфаркта, ты пуст, тебе не собрать и капли силы, чтобы замазать царапину, — сказал я.
— Да. Веру вчера мазал зелёнкой, клеил пластырь.
— Ты знаешь, что такое перегрузка. По-настоящему знаешь — не как понятие. Тело знает. Ты пережили то, что могло убить, и не убило.
Я замолчал.
— Дважды, — одними глазами сказал он.
— Именно поэтому ты нужен. Не несмотря. Поэтому.
Он молчал со мной очень долго.
— Именно поэтому пришёл ты?
— Да. Настя бы пожалела. И ты бы не согласился, даже если бы захотел.
— Умный ты, — сказал он. В голосе была ирония, но уже мягкая, без острых краёв. — Долго думал?
— Нет. Даже не просчитывал. Просто… Просто хочу дать тебе цель.
Это было честно. И всё равно — на грани подлости.
— Настоящую? Или пристроить старика?
— Хороший вопрос. Даже жалко ответом портить.
— А ты не жалей.
— Я не жалею.
— Не врёшь. — Он допил чай. — Если смотреть на вашу схему, меня будет бить током?
— Нет. Скорее всего — нет.
— «Скорее всего», — проговорил он, пробуя слова на вкус. — Не знаешь.
— Не знаю. Но я не хочу, чтобы твой порыв пропал зря.
Михалыч провёл ладонью по трости. Закрыл книгу с нечитаной страницей. Прислушался к дождю за окном.
— Горячев там? — спросил он.
— Ушёл. — Старик поднял бровь. — Его Костя очень жёстко контузил. Дал понять, что он не пациент, а подопытный, а ребята — не врачи, а исследователи.
Он постучал тростью по ковру, как будто что-то стряхивая. Потом поднялся — медленно, с усилием, без помощи. Это его принцип — без помощи, пока сам может.
Перехватил трость.
— Ладно. Только без слов, соплей и уговоров. Я хочу посмотреть.
Михалыч вошёл в кабинет с видом человека, которого привели участвовать в сомнительной схеме.
Горячев был здесь.
Они переглянулись, и старый целитель повернулся ко мне.
«И?» — говорил его жест.
Ситуацию разрешил Виктор Евгеньевич. Он что-то себе подумал и первым завёл разговор.
— Алексей. Я нашёл, что Константин прав, а я был чрезмерно увлечён собственной методикой воспитания.
Настя нашла его объяснение забавным и сейчас давила улыбку, стараясь не выдать себя.
— Я принёс извинения, и мы успели проговорить вашу идею с «заземлением».
Михалыч выдохнул. Я понял, что он был на грани, но заставить Горячева врать я бы не смог и это убедило его, что жизнь — лучший режиссёр.
— Должен заметить, — старый учитель — учитель всегда, — что ваши опасения о дополнительных точках отказа не лишены смысла, но в то же время могут нивелироваться дополнительными возможностями балансировки системы и подключением иных контуров, если текущий будет недостаточен.
Я попытался сосредоточиться, но понял, что лучше не забивать голову. Идея не лишена достоинств, а недостатки постараемся устранить.
Настя объяснила схему Михалычу. Кратко, без лишнего, по-своему. Я слушал и думал, что она умеет это делать лучше меня — объяснять сложное так, чтобы не путать.
Старик слушал внимательно. Сделал выводы.
— Земля, значит, — сказал он. — Террикон с отработкой. Шахтёрское прошлое выглянуло в этой фразе
— Да.
— И что мне для этого делать?
Настя на секунду задумалась.
— А ничего. — Просто... быть готовым к тому, что что-то придёт, наверное, не в моменте, размыто. Но не держать это. Отпускать…
— Отпускать, — задумчиво повторил Михалыч.
— Да.
— Это я умею, — сказал он тихо. И в этих трёх словах было что-то такое — не пафос, не демонстрация, просто — правда. Как говорят про факты, о которых узнали дорогой ценой. — Научился.
Костя хмыкнул в ответ на это.
Михалыч сел на стул у кушетки. Не на кушетку — на стул, чуть поодаль, так, чтобы взять за вторую руку. Положил трость поперёк колен. Закрыл глаза на пару секунд, потом открыл. Вдохнул.
— Готов. — Выдохнул
Я так и не прошёл внутрь сразу, а теперь не хотелось жужжать и отвлекать внимание. Ногу саднило, но даже думать об этом казалось кощунством.
Первая попытка в новом составе. Четыре человека. Пятый — цель, фокус, точка концентрации. Рабочая тишина, на удивление без напряжения, все знают, что теперь получится, — то редкое качество, которое отличает команду от людей, которых собрали вместе.
Горячев сидел за столом. Пальцы рук, лежащих на столе, слегка подрагивали. Он гасил мандраж.
Артём начал отдавать себя.
В магическом смысле я не чувствовал ничего, но это было не нужно.
Вот Лена приняла первый импульс — неуловимое изменение в позе, плечи чуть распрямились. Лёгкий, почти невесомый выдох, заметный только по Настиным волосам.
Незаметный толчок руками — перенаправила поток. Остановка. Пальцы вздрогнули.
У Насти изменилось лицо. Приняло сосредоточенное выражение. Она уже внутри. Не здесь.
Минута. Я не заметил, что считаю, пока не дошёл до шестидесяти.
Костя не поморщился. Михалыч сидит с отрешённым взглядом.
Две минуты.
Старик чуть дёрнул ногой. На лице промелькнула морщина. Улыбнулся уголками губ. Повёл плечом. Расслабился.
Три минуты.
Я смотрел на Костину руку. Пальцы лежали расслабленно на колене — не сжаты. Не было напряжения. Но и тремора тоже не было. Потом — медленно, осторожно, как будто проверяя — согнулся средний палец. Разогнулся. Согнулся снова.
Настя была в процессе и не видела, чувствовала. Поза изменилась как будто сама собой. Лена, видимо, успела поймать краем глаза. Молчали.
Я тоже молчал.
Четыре минуты.
Костя выдохнул.
— Всё.
Лена кивнула. Настя убрала руки. Артём начал стряхивать накопившуюся усталость с кончиков пальцев.
Михалыч медленно выдохнул и открыл глаза чуть шире. Как человек, который нёс что-то тяжёлое и поставил. Не с облегчением — просто поставил. На место.
— Как? — спросил я. Тихо.
— Боли не было, — сказал Костя. Первым, хотя я спрашивал не у него. Или у него. Это был ответ на вопрос, который никто не задавал вслух. — Не больно и не слабость. Как будто... что-то двигалось. Правильно двигалось. Не через силу. Но без дороги.
Горячев у стены кашлянул.
Все посмотрели на него.
— Не спешим, — сказал он ровно, своим менторским тоном. — Четыре минуты — это начало. Это не результат. Это — гипотеза, которую сегодня не опровергли. — Взгляды исподлобья. Встречный взгляд. Несостоявшиеся дуэли. — Продолжаем завтра. Каждый день. Минимум три недели, потом выполняем контрольные проверки.
Михалыч посмотрел на него.
— Каждый день, — повторил он. Не вопрос. Вызов.
— Каждый день, Павел Михайлович.
Михалыч помолчал. Поднялся — медленно. Взял трость.
— Только предупреждаю сразу, — сказал он. — Если кто-нибудь попробует меня поздравлять с «важным вкладом в науку» — я за себя не отвечаю.
Лена засмеялась — коротко, негромко. Артём усмехнулся.
Михалыч посмотрел на них с тем выражением, с которым пожилые люди смотрят на молодёжь, когда не знают: смеяться вместе или держать дистанцию. Выбрал держать. Но в уголке рта что-то шевельнулось.
Они расходились. Медленно. Стараясь не расплескать впечатления дня.
Артём придержал дверь для Лены — не по этикету, рука сама. Лена кивнула. Не благодарность — просто отметила. Они вышли вместе, и в коридоре ещё секунду я слышал их голоса — деловые, короткие. Не про то, что только что было. Про то, что будет. Когда собираться, как сесть, чтобы меньше уставать.
Они его создавали.
Профессионалы. Они успели стать профессионалами, пока я считал секунды.
Настя задержалась. Что-то записала в блокнот. Потом посмотрела на Костю.
— Как пальцы? — спросила она.
— Два согнул. По-настоящему. — Костя смотрел на собственную руку с тем выражением, с которым смотрят на что-то, ставшее чужим, которое медленно возвращается. — Третий с сопротивлением. Мизинец и большой — пока не слышу.
— Понятно, — сказала Настя. Не оценка — принятие. Рабочее. Так надо. Без восторга, который давит на человека лишним весом. — Завтра повторяем. Нужно закрепить
Костя кивнул. Она ушла.
Я остался с Горячевым.
Дождь за окном ярился. Октябрю не хватит.
— Ну как, схема работает по-вашему? — спросил я.
— Схема не работает, — ответил после паузы он. Ровно, на этот раз без педагогического нажима. — Схема сегодня не была опровергнута. Это разные вещи. — Его глаза говорили: «Не спеши!». — Спросите меня через три недели.
— Виктор Евгеньевич.
— Алексей Николаевич. — В его голосе было что-то, чего я раньше не слышал. Не одобрение. Что-то тише. — Вы сделали большое дело.
— Но? — Я уже знал.
— Но схему собрали они. Не вы.
Я подумал, решил возразить.
— Я дал им землю.
— Вы дали слово, — поправил он. — И привели Павла Михайловича.
Я мог бы возразить. Слово — это тоже кое-что. А Михалыч — всё.
Но Горячев не спорил, не ждал возражений. Просто говорил то, что видел.
— Учитесь отходить в сторону, — сказал он. — Вы неплохой командир. Но иногда хороший командир — это тот, кто не мешает.
Он взял папку. Кивнул. Вышел.
Я постоял в пустом кабинете.
Костя незаметно ускользнул, чтобы не мешать нам.
Я смотрел на это место, вбирая его суть. Костина кушетка. Стул, где сидел Михалыч. Подоконник, на котором стояла Настина кружка с остывшим чаем, подёрнувшимся тонкой плёнкой.
Четыре минуты. Два пальца из пяти. Повтор — завтра.
Не победа. Методология.
Вздохнув, я вышел в коридор.
Артём и Настя стояли у окна возле выхода — не вместе, но и не врозь. Он смотрел на улицу сквозь стекающие по стеклу капли, руки в карманах. Она что-то читала в блокноте, стоя к нему вполоборота. Расстояние между ними было то самое — не рядом и не порознь. То, которое бывает у людей, которые только что сделали что-то трудное вместе и не знают ещё, что с этим делать. Но знают точно, что не хотят уходить. Расставаться
Они не разговаривали. Молчали.
Просто стояли в тишине.
Артём что-то сказал — я только уловил движение губ. Настя ответила. Он чуть повернулся к ней. Кивнул.
Она подняла было руку с блокнотом. Опустила. Улыбнулась
Не разговор. Что-то большее. То, что бывает между людьми, которые нашли общий язык — не тот, что из слов.
— Выход на уровень стабильной работы в три раза продолжительней, чем без посредника. Контактёр имеет возможность сосредоточиться исключительно на взаимодействии с пациентом. — Ответный удар. «Количественные показатели тоже растут, это не размен одного на другое.»
— А для пациента? — Сильный батман. Ответа нет. Клинок летит на пол.
Артём поднимает его. Крутит мулине. Он силён, а клинок набирает инерцию.
— Если вы знали, что мы слишком нетерпеливы, — заявка на боковой удар, — почему позволили поспешить? Зачем этот риск?
Горячев улыбается. Сильный фланконад, перехват клинка, гашение силы.
— Вы должны сами дойти до решения. Заёмное знание бесполезно.
И незаметный кварт.
— У вас была возможность не принимать это решение. — Укол. Идеальное попадание.
Настин черёд. Этот клинок тяжёл для её состояния, но в стойку встала.
— Была. Мы его приняли. И несём ответственность. — Туше. Неожиданно.
— Это хорошо. — Рипост. Купе. Клинок скользит по лезвию противника. — А последствия готовы нести? — Выход в голову.
— Достаточно того, что я готов. — Удар оглоблей между поединщиками. Костя оборвал поединок.
— Константин. Вы не понимаете, этика врача… — Горячев настроен продолжать, он что-то нащупал и готов это показать своим странным способом. Вывести учеников на дорогу знаний. Или выгнать их розгами?
— Виктор Евгеньевич. Возможно, вы не совсем поняли. — Зуб… Зуб, не Костя! — Я сейчас не пациент. Я — подопытный. И со мной сейчас можно и нужно делать всё, что угодно, чтобы ребята научились любым способом работать друг с другом.
Зверь с болью смотрел мне в глаза. Он знал это чувство. Ничего хорошего оно не сулило.
На магов было больно смотреть. Они оказались в позиции нашкодивших детей, которых сосед с выбитыми стёклами выгораживает перед участковым.
Горячев же стоял как памятник себе. Хотел что-то сказать, но не смог.
Коротко кивнул и вышел. В открытую дверь просочилась тишина.
Замолчавший было дождь застучал по подоконнику с новой силой.
Нужно было двигаться. Только куда?
— И что дальше?
— Не знаю, — честно ответил Артём. — Но пробовать по текущей схеме — только хуже делать. Мы что-то теряем из виду.
Я изложил свои мысли, но предупредил, что ввод лишних элементов в систему увеличивает её сложность и множит точки отказа. Это, конечно, идея на фоне отсутствия других, но не добьёт ли неудача их энтузиазм?
Зуб сразу заявил, что готов столько, сколько нужно. Тем более, ожог уже затянулся и только чешется молодой кожей.
Настя рванула к нему и чуть не столкнулась лбом со склонившейся Леной.
— Алексей, а кого ты видишь на этой роли? — вкрадчиво поинтересовалась та, уступая Костину ладонь моей племяннице.
— Думаю, что выбор у нас небогатый. Но хочу предупредить, что это может быть опасно и для него тоже.
Лена вздохнула.
— Если мы хотим результата, нужно идти или тебе, или Насте. Она… Нет, она не сможет. Ты… Ты сможешь говорить на равных. — Она запиналась на каждом слове. Понимала. — Сможешь ведь?
— Не знаю. Но, чувствую, что должен.
Михалыч сидел в комнате отдыха со стаканом чая и книгой, которую не читал.
Книга лежала раскрытой на той же странице, что и всегда. Это был его способ спрятаться от всех. Трость стояла у кресла, он поглаживал рукоять, полируя дерево и думая о чём-то своём — не опора, точка концентрации.
Дождь отбивал морзянку на узком карнизе, не думая останавливаться. В этой комнате он был особенно назойлив.
Старик кивнул, приглашая.
— Алексей.
— Павел Михайлович. — Я сел напротив. Не торопился.
Он ждал. Чувствовал, если на Вы — значит, не просто так. Он умел ждать. Не демонстративно, не нетерпеливо, просто — был, пока ты не скажешь. Это его удовольствие.
— Нам нужна земля, — сказал я наконец.
Он смотрел на меня. Ждал.
— Мы выстраиваем цепочку для работы с Костей. Артём — источник. Лена — буфер, конденсатор. Настя — рабочий инструмент. Но в схеме стока для излишков энергии. Она остаётся в Косте, и без утилизации... — Я изобразил руками вспышку.
Михалыч кивнул, понимая.
— И вы считаете, что я — земля.
— Да.
Он взял стакан. Переставил на подлокотник. Медленно. Как будто считая секунды. Посмотрел на дождь за окном. Прибавил его.
— Нет, — сказал он.
Я понимал его. Но не мог иначе.
— Павел Михайлович.
— Алексей. Ты знаешь, чем закончились мои последние упражнения.
Я знал. Два инфаркта, один за другим. В попытке спасти. Отчаянной, невозможной, когда отдаёшь больше, чем есть.
Михалыч произнёс это без драматизма, как перечисляют факты. Он знал, что я знаю, что он знает…
— Я не боец и я уже не маг в вашем понимании — я старик с тростью, которого врачи прямым текстом предупредили.
Да. Предупредили. Нас предупредили отдельно. Всех.
— Но это не нагрузка в том смысле, который они имели в виду.
— Вот именно. — Он перевёл внимание на меня. На его лице не было злости — была только усмешка, чуть усталая. — Именно этим объяснением все и пользуются, когда хотят загнать человека туда, куда он идти не хочет. «Это другое». Удобный аргумент. Но это — то же самое.
Я не возражал. Это была важная часть разговора.
Молчание на двоих было второй важной частью.
На троих. Зверь испытующе смотрел на моего визави, чуть наклонив голову.
Где-то свистнул ветер в неплотной сборке корпуса. Капли дробно простучали по стеклу. Михалыч поднял стакан, сделал глоток и аккуратно вернул его на подлокотник.
— Два инфаркта, ты пуст, тебе не собрать и капли силы, чтобы замазать царапину, — сказал я.
— Да. Веру вчера мазал зелёнкой, клеил пластырь.
— Ты знаешь, что такое перегрузка. По-настоящему знаешь — не как понятие. Тело знает. Ты пережили то, что могло убить, и не убило.
Я замолчал.
— Дважды, — одними глазами сказал он.
— Именно поэтому ты нужен. Не несмотря. Поэтому.
Он молчал со мной очень долго.
— Именно поэтому пришёл ты?
— Да. Настя бы пожалела. И ты бы не согласился, даже если бы захотел.
— Умный ты, — сказал он. В голосе была ирония, но уже мягкая, без острых краёв. — Долго думал?
— Нет. Даже не просчитывал. Просто… Просто хочу дать тебе цель.
Это было честно. И всё равно — на грани подлости.
— Настоящую? Или пристроить старика?
— Хороший вопрос. Даже жалко ответом портить.
— А ты не жалей.
— Я не жалею.
— Не врёшь. — Он допил чай. — Если смотреть на вашу схему, меня будет бить током?
— Нет. Скорее всего — нет.
— «Скорее всего», — проговорил он, пробуя слова на вкус. — Не знаешь.
— Не знаю. Но я не хочу, чтобы твой порыв пропал зря.
Михалыч провёл ладонью по трости. Закрыл книгу с нечитаной страницей. Прислушался к дождю за окном.
— Горячев там? — спросил он.
— Ушёл. — Старик поднял бровь. — Его Костя очень жёстко контузил. Дал понять, что он не пациент, а подопытный, а ребята — не врачи, а исследователи.
Он постучал тростью по ковру, как будто что-то стряхивая. Потом поднялся — медленно, с усилием, без помощи. Это его принцип — без помощи, пока сам может.
Перехватил трость.
— Ладно. Только без слов, соплей и уговоров. Я хочу посмотреть.
Михалыч вошёл в кабинет с видом человека, которого привели участвовать в сомнительной схеме.
Горячев был здесь.
Они переглянулись, и старый целитель повернулся ко мне.
«И?» — говорил его жест.
Ситуацию разрешил Виктор Евгеньевич. Он что-то себе подумал и первым завёл разговор.
— Алексей. Я нашёл, что Константин прав, а я был чрезмерно увлечён собственной методикой воспитания.
Настя нашла его объяснение забавным и сейчас давила улыбку, стараясь не выдать себя.
— Я принёс извинения, и мы успели проговорить вашу идею с «заземлением».
Михалыч выдохнул. Я понял, что он был на грани, но заставить Горячева врать я бы не смог и это убедило его, что жизнь — лучший режиссёр.
— Должен заметить, — старый учитель — учитель всегда, — что ваши опасения о дополнительных точках отказа не лишены смысла, но в то же время могут нивелироваться дополнительными возможностями балансировки системы и подключением иных контуров, если текущий будет недостаточен.
Я попытался сосредоточиться, но понял, что лучше не забивать голову. Идея не лишена достоинств, а недостатки постараемся устранить.
Настя объяснила схему Михалычу. Кратко, без лишнего, по-своему. Я слушал и думал, что она умеет это делать лучше меня — объяснять сложное так, чтобы не путать.
Старик слушал внимательно. Сделал выводы.
— Земля, значит, — сказал он. — Террикон с отработкой. Шахтёрское прошлое выглянуло в этой фразе
— Да.
— И что мне для этого делать?
Настя на секунду задумалась.
— А ничего. — Просто... быть готовым к тому, что что-то придёт, наверное, не в моменте, размыто. Но не держать это. Отпускать…
— Отпускать, — задумчиво повторил Михалыч.
— Да.
— Это я умею, — сказал он тихо. И в этих трёх словах было что-то такое — не пафос, не демонстрация, просто — правда. Как говорят про факты, о которых узнали дорогой ценой. — Научился.
Костя хмыкнул в ответ на это.
Михалыч сел на стул у кушетки. Не на кушетку — на стул, чуть поодаль, так, чтобы взять за вторую руку. Положил трость поперёк колен. Закрыл глаза на пару секунд, потом открыл. Вдохнул.
— Готов. — Выдохнул
Я так и не прошёл внутрь сразу, а теперь не хотелось жужжать и отвлекать внимание. Ногу саднило, но даже думать об этом казалось кощунством.
Первая попытка в новом составе. Четыре человека. Пятый — цель, фокус, точка концентрации. Рабочая тишина, на удивление без напряжения, все знают, что теперь получится, — то редкое качество, которое отличает команду от людей, которых собрали вместе.
Горячев сидел за столом. Пальцы рук, лежащих на столе, слегка подрагивали. Он гасил мандраж.
Артём начал отдавать себя.
В магическом смысле я не чувствовал ничего, но это было не нужно.
Вот Лена приняла первый импульс — неуловимое изменение в позе, плечи чуть распрямились. Лёгкий, почти невесомый выдох, заметный только по Настиным волосам.
Незаметный толчок руками — перенаправила поток. Остановка. Пальцы вздрогнули.
У Насти изменилось лицо. Приняло сосредоточенное выражение. Она уже внутри. Не здесь.
Минута. Я не заметил, что считаю, пока не дошёл до шестидесяти.
Костя не поморщился. Михалыч сидит с отрешённым взглядом.
Две минуты.
Старик чуть дёрнул ногой. На лице промелькнула морщина. Улыбнулся уголками губ. Повёл плечом. Расслабился.
Три минуты.
Я смотрел на Костину руку. Пальцы лежали расслабленно на колене — не сжаты. Не было напряжения. Но и тремора тоже не было. Потом — медленно, осторожно, как будто проверяя — согнулся средний палец. Разогнулся. Согнулся снова.
Настя была в процессе и не видела, чувствовала. Поза изменилась как будто сама собой. Лена, видимо, успела поймать краем глаза. Молчали.
Я тоже молчал.
Четыре минуты.
Костя выдохнул.
— Всё.
Лена кивнула. Настя убрала руки. Артём начал стряхивать накопившуюся усталость с кончиков пальцев.
Михалыч медленно выдохнул и открыл глаза чуть шире. Как человек, который нёс что-то тяжёлое и поставил. Не с облегчением — просто поставил. На место.
— Как? — спросил я. Тихо.
— Боли не было, — сказал Костя. Первым, хотя я спрашивал не у него. Или у него. Это был ответ на вопрос, который никто не задавал вслух. — Не больно и не слабость. Как будто... что-то двигалось. Правильно двигалось. Не через силу. Но без дороги.
Горячев у стены кашлянул.
Все посмотрели на него.
— Не спешим, — сказал он ровно, своим менторским тоном. — Четыре минуты — это начало. Это не результат. Это — гипотеза, которую сегодня не опровергли. — Взгляды исподлобья. Встречный взгляд. Несостоявшиеся дуэли. — Продолжаем завтра. Каждый день. Минимум три недели, потом выполняем контрольные проверки.
Михалыч посмотрел на него.
— Каждый день, — повторил он. Не вопрос. Вызов.
— Каждый день, Павел Михайлович.
Михалыч помолчал. Поднялся — медленно. Взял трость.
— Только предупреждаю сразу, — сказал он. — Если кто-нибудь попробует меня поздравлять с «важным вкладом в науку» — я за себя не отвечаю.
Лена засмеялась — коротко, негромко. Артём усмехнулся.
Михалыч посмотрел на них с тем выражением, с которым пожилые люди смотрят на молодёжь, когда не знают: смеяться вместе или держать дистанцию. Выбрал держать. Но в уголке рта что-то шевельнулось.
Они расходились. Медленно. Стараясь не расплескать впечатления дня.
Артём придержал дверь для Лены — не по этикету, рука сама. Лена кивнула. Не благодарность — просто отметила. Они вышли вместе, и в коридоре ещё секунду я слышал их голоса — деловые, короткие. Не про то, что только что было. Про то, что будет. Когда собираться, как сесть, чтобы меньше уставать.
Они его создавали.
Профессионалы. Они успели стать профессионалами, пока я считал секунды.
Настя задержалась. Что-то записала в блокнот. Потом посмотрела на Костю.
— Как пальцы? — спросила она.
— Два согнул. По-настоящему. — Костя смотрел на собственную руку с тем выражением, с которым смотрят на что-то, ставшее чужим, которое медленно возвращается. — Третий с сопротивлением. Мизинец и большой — пока не слышу.
— Понятно, — сказала Настя. Не оценка — принятие. Рабочее. Так надо. Без восторга, который давит на человека лишним весом. — Завтра повторяем. Нужно закрепить
Костя кивнул. Она ушла.
Я остался с Горячевым.
Дождь за окном ярился. Октябрю не хватит.
— Ну как, схема работает по-вашему? — спросил я.
— Схема не работает, — ответил после паузы он. Ровно, на этот раз без педагогического нажима. — Схема сегодня не была опровергнута. Это разные вещи. — Его глаза говорили: «Не спеши!». — Спросите меня через три недели.
— Виктор Евгеньевич.
— Алексей Николаевич. — В его голосе было что-то, чего я раньше не слышал. Не одобрение. Что-то тише. — Вы сделали большое дело.
— Но? — Я уже знал.
— Но схему собрали они. Не вы.
Я подумал, решил возразить.
— Я дал им землю.
— Вы дали слово, — поправил он. — И привели Павла Михайловича.
Я мог бы возразить. Слово — это тоже кое-что. А Михалыч — всё.
Но Горячев не спорил, не ждал возражений. Просто говорил то, что видел.
— Учитесь отходить в сторону, — сказал он. — Вы неплохой командир. Но иногда хороший командир — это тот, кто не мешает.
Он взял папку. Кивнул. Вышел.
Я постоял в пустом кабинете.
Костя незаметно ускользнул, чтобы не мешать нам.
Я смотрел на это место, вбирая его суть. Костина кушетка. Стул, где сидел Михалыч. Подоконник, на котором стояла Настина кружка с остывшим чаем, подёрнувшимся тонкой плёнкой.
Четыре минуты. Два пальца из пяти. Повтор — завтра.
Не победа. Методология.
Вздохнув, я вышел в коридор.
Артём и Настя стояли у окна возле выхода — не вместе, но и не врозь. Он смотрел на улицу сквозь стекающие по стеклу капли, руки в карманах. Она что-то читала в блокноте, стоя к нему вполоборота. Расстояние между ними было то самое — не рядом и не порознь. То, которое бывает у людей, которые только что сделали что-то трудное вместе и не знают ещё, что с этим делать. Но знают точно, что не хотят уходить. Расставаться
Они не разговаривали. Молчали.
Просто стояли в тишине.
Артём что-то сказал — я только уловил движение губ. Настя ответила. Он чуть повернулся к ней. Кивнул.
Она подняла было руку с блокнотом. Опустила. Улыбнулась
Не разговор. Что-то большее. То, что бывает между людьми, которые нашли общий язык — не тот, что из слов.
