Я вошёл, переложил папку со стула на стол, умостился. Разбавил тишину жужжанием. Мастерская пахла как всегда — прекурсорами керамопласта, металлом, кислотой и едва уловимым озоном. Привычный запах. Почти успокаивающий.
Яков смотрел на меня. Как будто искал изменения. Не нашёл. Глаза посветлели.
— Как там было?
— Сложно.
Он кивнул. Подождал. Он умел ждать — не давить, просто давать пространство, делиться временем. Это его особое умение, которое я ценил и которому не мог научиться. Его мир — его правила.
— Фанаты под химией, — погрузился во вчерашний день я. — Больше сотни тел. Добровольно — нажрались дряни и… — слово не шло на язык. Но пришёл заменитель. Универсальный. — …алга.
Яков одними глазами показал, что да, разумеется, «алга». Чему же ещё быть.
— Полтора десятка в расход. По совокупности. — Его глаза снова потемнели.
Он прекрасно понимал, что это за совокупность. Не боец, он видел, чего мы стоим и помогал нам стать эффективнее. Творить совокупность.
— Полсотни нулей, — это было понятно, и уже привычно. Плохо, что привычно.
Я вспомнил знакомого Михаила, который умотал на историческую родину, поменяв паспорт на Моше… И как он вернулся обратно через три года, сказав, что ему стало привычкой стрелять в людей на границе резервации. Старый паспорт он сжёг.
Нам сжигать было нечего. Мы имён не меняли.
Яков взял один из камней со стола. Покрутил в пальцах — не думая, просто рефлекс.
— Кукловоды использовали инициатов. Муж и жена. Три месяца как поженились. — Я понял, насколько может быть болезнен образ, скомкал окончание, умолчал.
— Живые?
— Живые, — незаметно выдохнул я.
Яков положил камень на стол. Взял другой — тот самый, мутноватый, который когда-то сунул мне в руки в коридоре без объяснений. Я узнал его сразу — принёс его когда-то, хотел узнать, как работает. Забыл.
— Вы были не одни, — не вопрос. Констатация.
— Конкуренты. Они пришли с другой стороны.
Я молчал.
— Кукловодов… они?
— Не смогли. Но и мы бы не успели без них.
Он не поднял глаз от камня, который сжимал в руке.
— Ты сказал «живые». Они ушли с?.. — Камень почти незаметно мелькал в ладонях. То ускоряясь, то замедляясь.
— Как ты понял?
— Я геолог. Я умею видеть то, что в глубине.
Я потёр лицо.
— Мы не хотели бойни. Я принял решение не начинать.
— По пустякам?..
Зверь угрожающе зарычал. Это было как удар ногой… походя…
Яков улыбнулся. Первый раз.
— Живой. Прости… Мне показалось… — Камень надолго задержался в правой руке.
— Что? — С замиранием сердца спросил я.
— Что это не ты. Теперь вижу. — Зверь обиженно рыкнул. «Дурак!»
— Нет. — Мне было сложно продолжать. — Не совсем я. Все сказали, что правильно. Но это не одно и то же — когда все говорят правильно, и когда ты уверен сам.
— А что ты чувствовал?
— Что правильно. — Молчание растянулось как затяжка отсыревшей сигаретой. — Но я не знаю — я это почувствовал или мне дали почувствовать. — Я смотрел в стол. — Если враги умеют делать так, что я принимаю их решения как свои — то уже и не знаю, где заканчивается моё и начинается чужое. И тогда каждое следующее решение — под вопросом.
— Сомнение порождает страх. — Тихо ответил он.
Лёгкий кивок стал подтверждением.
В мастерской было тихо. Не мертвецки — автоклав булькал, шипел пар в трубах. Посвистывал какой-то прибор, выпуская воздух. Снаружи что-то звенело, издалека доносился равномерный звук, механический. База жила.
— Мне снился сон, — сказал я. Почему ему? Не знаю.
Яков не пошевелился. Слушал.
— Рубил нулей. Не мог остановиться. Потом своих — Лёлека, Болека. Оба раза успел остановиться. Во втором сне…
Тишина. Ему было понятно, что был и первый…
— Потом голос. Про предательство, про Александра, про то, что все предают рано или поздно. — Он вздрогнул. Смотрел на меня, как будто я ковыряюсь в ране.
— Затем Та… Татьяна. Она стреляла в пацанов. Одну стрелу я перехватил. Вторую — нет. Слава… исчез. И я атаковал её.
Тишина.
— Не решение, — уронил я, не поднимая головы. — Не выбор. Просто — переломилось что-то. «Свои святы» — и всё. Не голова. Не Зверь. Я… как естество… как суть.
— Ты боишься, что это возможно, — сказал Яков тихо. — Или… что уже произошло?
Я думал. По-настоящему, не для вида. Это был хороший вопрос.
— Не знаю, — признался я наконец. — В этом и проблема. Не знаю.
Он держал камень. Тот самый — излучающий слабое тепло, мутноватый опал.
— Знаешь, почему я его сделал тёплым? — спросил он.
Я посмотрел на камень. На руку. На него самого.
— Нет. — Зверь навострил уши.
— Я тоже, — признался Яков. — Просто сделал. Руки сами. — Мы молчали. Так, когда слова излишни, но кому-то всё же нужно продолжать.
— Наверное, поэтому я не могу ответить на твой вопрос про решения. Иногда руки знают раньше головы. Иногда это хорошо. Иногда — нет. Но это всё равно твои руки... И твоя голова.
Я смотрел на камень. Он на меня не смотрел. Лежал на ладони.
— Это слабое утешение.
— Я знаю. — Яков вернул камень обратно. — Я и не утешаю. Я говорю, что есть.
Какое-то время сидели молча. Это тоже было его умение — сидеть в тишине так, что она не давит.
Потом он сказал — негромко, никому:
— Сегодня полгода.
Молчание требовало продолжения.
— Как мы с Женей познакомились. — Он не смотрел на меня. — Она зашла в лабораторию — Антон Афанасьевич попросил проверить, не угорел ли я. А я слегка угорел, дорвался до возможности делать, что хочу и как хочу. Женька мне сказала, что я идиот. Я согласился. — Усмехнулся. Коряво, по-своему. — Мы тогда час проговорили. Она опоздала к Тюрину на брифинг.
Мы синхронно рассмеялись. Нонсенс. Она и опоздать?! В мастерской как будто ветерок пробежался.
— Она сейчас в Сочи.
— Я знаю. — Яков не обвинял. Но причину мы оба знали. — Краснодар, пресс-конференция. Сейчас Сочи. Утром доклад президенту. К вечеру вернутся.
— Перед этим три выезда в Москву, два ночных дежурства, мои всенощные. — Пальцы чуть сильней, чем нужно, сжались. Хрустнули костяшки. Встряхнулся. — Она сказала, что сейчас не время думать о свадьбе. Что нужно сначала...
Он не договорил, но мы оба знали, что сначала… Сначала всё.
— Она права. И неправа.
— Я знаю. — Он посмотрел на камень, который успел незаметно для себя взять в руку. — Это не значит, что легко.
Здесь не нужны были слова. Но молчание тоже было лишним.
— Мы оба выбрали это, никто не заставлял.
Я понимал — это исповедь. У меня есть Яков, чтобы выговориться. А у него? Теперь, надеюсь, есть я.
— Просто иногда я думаю — а она? Она выбрала меня, или выбрала дело, а я рядом оказался?
Наверное, я мог бы сказать что-то успокоительное. Но сейчас не время и не место. И не тот человек.
— Не знаю, — сказал я. — Но она с тобой. Если бы не выбирала...
Яков задумался. Вцепился в слова.
— Это прошлое. А будущее?
Я молчал.
Он тоже.
Потом я встал. Яков поднял голову.
— Знаешь...
Он смотрел на меня. Не отрываясь.
— Полгода — это хорошая дата. — Я обратился к памяти. — Не забывай такие дни. Когда она вернётся — вспомни. Скажи. Люди забывают говорить то, что помнят.
Что-то в лице изменилось — не выражение, температура. Он отвёл взгляд. Помолчал.
— Откуда ты знаешь? — Тихо. С какой-то надеждой.
— Не спрашивай.
Я вышел в коридор. Успел услышать как он встал, отодвинув стул. Пошёл к тамбуру, чтобы отдышаться.
За спиной осталась мастерская с камнями, запах озона и минералов, и Яков, который держал в руках что-то тёплое — не зная зачем, просто потому, что руки сами.
В столовой было людно — больше обычного.
Не потому что все пришли есть. Просто те, кто не был там, кому не хватило новостей, хотели понять. Хотели побыть с теми, кто вернулся. Хотя бы так.
Я взял поднос. Прошёл вдоль раздачи. Какое-то мясо с картошкой, хлеб, чай. Огляделся.
Снег со своими занимал дальний угол — тихо, по-снеговски. Ильдар и Сергей Аларьев сидели вместе, после Ейска всегда на равных, невзирая на звания, разговаривали вполголоса. Марат за отдельным столом что-то писал — рукой, в блокноте, не в коммуникаторе. Нина периодически поглядывала на мужа из-за прилавка раздачи. Вера рядом с ним писала домашнюю, высунув язык от усердия.
Родители снова были чем-то заняты. Дед — в Краснодаре. А мы. Мы все считали её своей. И жутко огорчались, когда не видели рядом.
Леонид и Святослав сидели напротив телевизора.
Я не сразу их заметил — они не привлекали внимания, сидели тихо, без обычной своей перепалки. Телевизор показывал что-то с бегущей строкой: «...инцидент на стадионе «Кубань»... госпитализированы... операция силовых структур...»
Сел за соседний столик, спиной к ним, чтобы не смущать.
Ел. Слушал фоном. Второй экран был чуть наискосок от меня, но всё было видно.
Репортаж переключился на корреспондента — молодая женщина у входа в госпиталь, камера наехала на вывеску, перефокусировалась. Поставленный голос. Чистая речь. Говорила про «оперативное реагирование», про «благодарность медперсоналу», про «пострадавших болельщиков». Ничего про нас. Правильно. Или нет?
Потом картинка сменилась.
Запись, совсем иначе, как будто украдкой: коридор военного госпиталя со стандартной окраской стен. Просто, функционально. Камера слегка трясётся. Каталки в ряд одна за другой. Тела на них. Люди в форме и люди в гражданском рядом.
И кабинет. Не операционная, какая-то смотровая или перевязочная. Тесная для каталки, двух санитаров, врача и наших.
Михалыч в халате. Трость висит на вешалке в глубине кабинета. Берёт за руку лежащего на каталке. Ждёт. Молчит. Руки подрагивают.
Настя и Лена, руки, которые держат пациента, руки, которые держат друг друга. Артём с лицом, застывшим в болезненной маске. Сидят. Банкетка, стул, чтобы обхватывать плечи сверху и не упасть.
Маг вздрагивает. Лена сжимает белые пальцы на Настиных предплечьях, уже давно покрасневших — ожоги, и блестящих от мази. Магия уже не помогает. Моя племянница сидит с закрытыми глазами. Руки на голове пациента. Под простыней не видно одежды. Непонятно, кто.
Падает, потеряв сознание. Врезается в опешившего санитара, который всё же умудряется подхватить. В четыре руки со вторым, они кладут её на кушетку. Артём умудряется снять халат, скрутить его с поданным Михалычем и подложить под голову.
Садится спиной к стене на пол. Проваливается в сон.
Звука нет. Полная тишина делает происходящее на экране ещё более невозможным.
Вторженца выводят, камера дёргается, успевая снять, как вывозят каталку, изображение обрывается. Студия. Ведущий. Комментарии.
Я не слушал. Это уже было неважно. Какой-то ком в груди. Отпустило.
За соседним столом кто-то тихо кашлянул. Снег поднял стакан и сделал глоток — медленно, без причины. Марат оторвался от блокнота. Посмотрел на экран, потом на Веру. Положил руку на её голову. Она не подняла взгляда от тетради — только чуть придвинулась.
На раздаче уронили тарелку.
Телевизор переключился на погоду.
Столовая ожила. Не совсем, но гул голосов сплетался. В нём стали проявляться числа, события, идеи.
На фразе «Восемь человек в госпитале…» я оглянулся. Говорившего не было видно, но ребята за моей спиной уронили головы в плечи. Нужно было что-то делать.
Марина появилась из глубины зала — я не заметил, когда она вошла. Просто в какой-то момент она уже была, шла между столами, и с ней что-то менялось в воздухе — не резко, как будто кто-то поправил лампочки в люстре.
Я поймал эту мысль и отложил. Потом.
Она прошла мимо, мазнув взглядом по мне, подносу, столу. Подошла к Лёлеку и Болеку. Опять эти прозвища. Поставила кружку на стол — я услышал. Не оглядывался.
Двинула стул.
— Не занято?
Пацаны не возражали.
Я сидел рядом и не рядом — не командир, не пример. Просто человек за соседним столом, который слышит. Это было странно и почему-то казалось правильным, настоящим.
Она говорила тихо, не для зала. И не для меня. О том, что это был их выбор. Что это не аэрозоль, которым травили людей. О том, что нужно иметь злость на людей, на власть, на всех. О том, что двенадцать и восемь — это не они, не Леонид и Святослав. И что именно они, Лёлек и Болек — причина того, что всего двенадцать и восемь.
Это было метко. И сильно.
— Легко говорить, — тихо возразил Лёня.
— Говорить всегда легко, — парировала она. И не стала добавлять ничего к этим трём словам.
Помолчали.
Потом она добавила — негромко, не меняя тона:
— У меня пятеро братьев. Младших. Отчимовых.
Пока она говорила, я встал — не думая, просто встал — и пошёл к стойке раздачи. Взял тосты. Джем в розетке. Вернулся, поставил перед пацанами. Перед Мариной тоже.
Она подняла взгляд — коротко, без вопроса. Кивнула. Продолжила.
Я сел рядом. Стул скрежетнул по кафелю, но никто не поморщился.
Что-то в этом жесте было не моим — не тактическим, не командирским. Просто — тосты. Просто — джем. Я поймал это ощущение, не стал его трогать. Боялся — исчезнет.
Ильяс появился рядом негромко — оторвался от Сергея, который уже махал кому-то рукой, выходя из столовой — с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не знают, что именно притянуло их к этому столу, но идти куда-то ещё не хочется. Сел чуть наискось, чтобы видеть всех, взял свою кружку двумя руками. Не для разговора — просто рядом.
Девушка говорила, и я понимал, почему она так спокойно пошла с нами. Старшая дочь автоматически становится нянькой для младших. Тем более пятерых. Сбежав из дома в шестнадцать, в техникум, лишь бы оттуда, она училась изо всех сил, но сколько их было.
Марина рассказывала про мать, которая позвонила, когда им нужно было с кем-то оставить средних, чтобы поехать с младшими отдыхать. Про деда с бабкой, отцовых родителей, выкраивавших копейки, чтобы дать ей хоть что-то.
Ильяс слушал — не потому, что его касалось, а потому, что она говорила так, что хотелось слушать. Она не винила жизнь, просто писала её кистью по холсту. Я видел, как парень смотрит — не влюблённость, не расчёт.
Просто девушка, которая говорит искренне и честно правильные вещи, и ты сидишь и не хочешь, чтобы это кончалось. Это было ещё живым потому, что она пыталась найти себя на базе, стараясь помочь всем и каждому. Невидимка, она была повсюду и везде была на своем месте.
Я поймал себя на том, что вижу какую-то надежду.
— И ничего. — Марина почти улыбнулась. — Я не умерла от этого. Хотя думала, что умру.
Слава опустил ложку. Лёня выдохнул — медленно, не замечая, что задерживал дыхание. Ильяс закрыл лицо кружкой.
За дальним столом — я заметил краем глаза— к группе Снега подсели двое техников. Что-то начали говорить. Молчун Снег отвечал, даже помогал руками.
Марина к ним сидела спиной.
Я поймал эту деталь — и подумал о другом.
Про механика из ангара, который на прошлой неделе куда-то задевал очки и сослепу выставлял сотые на штангенциркуле, а затем посетовал Дрыну: «Была бы тут Марина — час как телевизор смотрели бы». О Толике, который рассказывал — когда Марина прибиралась в мастерской рядом с ним, она показала, где на элементах бронекостюма остались излишки, которые он убирал, отсекая всё лишнее. Хотя знать о них не могла. Никак не могла.
Он тогда подумал, что показалось.
Я был уверен — нет.
Она не знала. Это было очевидно — человек, который знает про такое, ведёт себя иначе. Она просто везде чувствовала вовлечённость, и люди её звали, и она шла, и рядом с ней что-то становилось чуть правильнее. Без заклинаний, без деклараций и громких слов.
Яков смотрел на меня. Как будто искал изменения. Не нашёл. Глаза посветлели.
— Как там было?
— Сложно.
Он кивнул. Подождал. Он умел ждать — не давить, просто давать пространство, делиться временем. Это его особое умение, которое я ценил и которому не мог научиться. Его мир — его правила.
— Фанаты под химией, — погрузился во вчерашний день я. — Больше сотни тел. Добровольно — нажрались дряни и… — слово не шло на язык. Но пришёл заменитель. Универсальный. — …алга.
Яков одними глазами показал, что да, разумеется, «алга». Чему же ещё быть.
— Полтора десятка в расход. По совокупности. — Его глаза снова потемнели.
Он прекрасно понимал, что это за совокупность. Не боец, он видел, чего мы стоим и помогал нам стать эффективнее. Творить совокупность.
— Полсотни нулей, — это было понятно, и уже привычно. Плохо, что привычно.
Я вспомнил знакомого Михаила, который умотал на историческую родину, поменяв паспорт на Моше… И как он вернулся обратно через три года, сказав, что ему стало привычкой стрелять в людей на границе резервации. Старый паспорт он сжёг.
Нам сжигать было нечего. Мы имён не меняли.
Яков взял один из камней со стола. Покрутил в пальцах — не думая, просто рефлекс.
— Кукловоды использовали инициатов. Муж и жена. Три месяца как поженились. — Я понял, насколько может быть болезнен образ, скомкал окончание, умолчал.
— Живые?
— Живые, — незаметно выдохнул я.
Яков положил камень на стол. Взял другой — тот самый, мутноватый, который когда-то сунул мне в руки в коридоре без объяснений. Я узнал его сразу — принёс его когда-то, хотел узнать, как работает. Забыл.
— Вы были не одни, — не вопрос. Констатация.
— Конкуренты. Они пришли с другой стороны.
Я молчал.
— Кукловодов… они?
— Не смогли. Но и мы бы не успели без них.
Он не поднял глаз от камня, который сжимал в руке.
— Ты сказал «живые». Они ушли с?.. — Камень почти незаметно мелькал в ладонях. То ускоряясь, то замедляясь.
— Как ты понял?
— Я геолог. Я умею видеть то, что в глубине.
Я потёр лицо.
— Мы не хотели бойни. Я принял решение не начинать.
— По пустякам?..
Зверь угрожающе зарычал. Это было как удар ногой… походя…
Яков улыбнулся. Первый раз.
— Живой. Прости… Мне показалось… — Камень надолго задержался в правой руке.
— Что? — С замиранием сердца спросил я.
— Что это не ты. Теперь вижу. — Зверь обиженно рыкнул. «Дурак!»
— Нет. — Мне было сложно продолжать. — Не совсем я. Все сказали, что правильно. Но это не одно и то же — когда все говорят правильно, и когда ты уверен сам.
— А что ты чувствовал?
— Что правильно. — Молчание растянулось как затяжка отсыревшей сигаретой. — Но я не знаю — я это почувствовал или мне дали почувствовать. — Я смотрел в стол. — Если враги умеют делать так, что я принимаю их решения как свои — то уже и не знаю, где заканчивается моё и начинается чужое. И тогда каждое следующее решение — под вопросом.
— Сомнение порождает страх. — Тихо ответил он.
Лёгкий кивок стал подтверждением.
В мастерской было тихо. Не мертвецки — автоклав булькал, шипел пар в трубах. Посвистывал какой-то прибор, выпуская воздух. Снаружи что-то звенело, издалека доносился равномерный звук, механический. База жила.
— Мне снился сон, — сказал я. Почему ему? Не знаю.
Яков не пошевелился. Слушал.
— Рубил нулей. Не мог остановиться. Потом своих — Лёлека, Болека. Оба раза успел остановиться. Во втором сне…
Тишина. Ему было понятно, что был и первый…
— Потом голос. Про предательство, про Александра, про то, что все предают рано или поздно. — Он вздрогнул. Смотрел на меня, как будто я ковыряюсь в ране.
— Затем Та… Татьяна. Она стреляла в пацанов. Одну стрелу я перехватил. Вторую — нет. Слава… исчез. И я атаковал её.
Тишина.
— Не решение, — уронил я, не поднимая головы. — Не выбор. Просто — переломилось что-то. «Свои святы» — и всё. Не голова. Не Зверь. Я… как естество… как суть.
— Ты боишься, что это возможно, — сказал Яков тихо. — Или… что уже произошло?
Я думал. По-настоящему, не для вида. Это был хороший вопрос.
— Не знаю, — признался я наконец. — В этом и проблема. Не знаю.
Он держал камень. Тот самый — излучающий слабое тепло, мутноватый опал.
— Знаешь, почему я его сделал тёплым? — спросил он.
Я посмотрел на камень. На руку. На него самого.
— Нет. — Зверь навострил уши.
— Я тоже, — признался Яков. — Просто сделал. Руки сами. — Мы молчали. Так, когда слова излишни, но кому-то всё же нужно продолжать.
— Наверное, поэтому я не могу ответить на твой вопрос про решения. Иногда руки знают раньше головы. Иногда это хорошо. Иногда — нет. Но это всё равно твои руки... И твоя голова.
Я смотрел на камень. Он на меня не смотрел. Лежал на ладони.
— Это слабое утешение.
— Я знаю. — Яков вернул камень обратно. — Я и не утешаю. Я говорю, что есть.
Какое-то время сидели молча. Это тоже было его умение — сидеть в тишине так, что она не давит.
Потом он сказал — негромко, никому:
— Сегодня полгода.
Молчание требовало продолжения.
— Как мы с Женей познакомились. — Он не смотрел на меня. — Она зашла в лабораторию — Антон Афанасьевич попросил проверить, не угорел ли я. А я слегка угорел, дорвался до возможности делать, что хочу и как хочу. Женька мне сказала, что я идиот. Я согласился. — Усмехнулся. Коряво, по-своему. — Мы тогда час проговорили. Она опоздала к Тюрину на брифинг.
Мы синхронно рассмеялись. Нонсенс. Она и опоздать?! В мастерской как будто ветерок пробежался.
— Она сейчас в Сочи.
— Я знаю. — Яков не обвинял. Но причину мы оба знали. — Краснодар, пресс-конференция. Сейчас Сочи. Утром доклад президенту. К вечеру вернутся.
— Перед этим три выезда в Москву, два ночных дежурства, мои всенощные. — Пальцы чуть сильней, чем нужно, сжались. Хрустнули костяшки. Встряхнулся. — Она сказала, что сейчас не время думать о свадьбе. Что нужно сначала...
Он не договорил, но мы оба знали, что сначала… Сначала всё.
— Она права. И неправа.
— Я знаю. — Он посмотрел на камень, который успел незаметно для себя взять в руку. — Это не значит, что легко.
Здесь не нужны были слова. Но молчание тоже было лишним.
— Мы оба выбрали это, никто не заставлял.
Я понимал — это исповедь. У меня есть Яков, чтобы выговориться. А у него? Теперь, надеюсь, есть я.
— Просто иногда я думаю — а она? Она выбрала меня, или выбрала дело, а я рядом оказался?
Наверное, я мог бы сказать что-то успокоительное. Но сейчас не время и не место. И не тот человек.
— Не знаю, — сказал я. — Но она с тобой. Если бы не выбирала...
Яков задумался. Вцепился в слова.
— Это прошлое. А будущее?
Я молчал.
Он тоже.
Потом я встал. Яков поднял голову.
— Знаешь...
Он смотрел на меня. Не отрываясь.
— Полгода — это хорошая дата. — Я обратился к памяти. — Не забывай такие дни. Когда она вернётся — вспомни. Скажи. Люди забывают говорить то, что помнят.
Что-то в лице изменилось — не выражение, температура. Он отвёл взгляд. Помолчал.
— Откуда ты знаешь? — Тихо. С какой-то надеждой.
— Не спрашивай.
Я вышел в коридор. Успел услышать как он встал, отодвинув стул. Пошёл к тамбуру, чтобы отдышаться.
За спиной осталась мастерская с камнями, запах озона и минералов, и Яков, который держал в руках что-то тёплое — не зная зачем, просто потому, что руки сами.
В столовой было людно — больше обычного.
Не потому что все пришли есть. Просто те, кто не был там, кому не хватило новостей, хотели понять. Хотели побыть с теми, кто вернулся. Хотя бы так.
Я взял поднос. Прошёл вдоль раздачи. Какое-то мясо с картошкой, хлеб, чай. Огляделся.
Снег со своими занимал дальний угол — тихо, по-снеговски. Ильдар и Сергей Аларьев сидели вместе, после Ейска всегда на равных, невзирая на звания, разговаривали вполголоса. Марат за отдельным столом что-то писал — рукой, в блокноте, не в коммуникаторе. Нина периодически поглядывала на мужа из-за прилавка раздачи. Вера рядом с ним писала домашнюю, высунув язык от усердия.
Родители снова были чем-то заняты. Дед — в Краснодаре. А мы. Мы все считали её своей. И жутко огорчались, когда не видели рядом.
Леонид и Святослав сидели напротив телевизора.
Я не сразу их заметил — они не привлекали внимания, сидели тихо, без обычной своей перепалки. Телевизор показывал что-то с бегущей строкой: «...инцидент на стадионе «Кубань»... госпитализированы... операция силовых структур...»
Сел за соседний столик, спиной к ним, чтобы не смущать.
Ел. Слушал фоном. Второй экран был чуть наискосок от меня, но всё было видно.
Репортаж переключился на корреспондента — молодая женщина у входа в госпиталь, камера наехала на вывеску, перефокусировалась. Поставленный голос. Чистая речь. Говорила про «оперативное реагирование», про «благодарность медперсоналу», про «пострадавших болельщиков». Ничего про нас. Правильно. Или нет?
Потом картинка сменилась.
Запись, совсем иначе, как будто украдкой: коридор военного госпиталя со стандартной окраской стен. Просто, функционально. Камера слегка трясётся. Каталки в ряд одна за другой. Тела на них. Люди в форме и люди в гражданском рядом.
И кабинет. Не операционная, какая-то смотровая или перевязочная. Тесная для каталки, двух санитаров, врача и наших.
Михалыч в халате. Трость висит на вешалке в глубине кабинета. Берёт за руку лежащего на каталке. Ждёт. Молчит. Руки подрагивают.
Настя и Лена, руки, которые держат пациента, руки, которые держат друг друга. Артём с лицом, застывшим в болезненной маске. Сидят. Банкетка, стул, чтобы обхватывать плечи сверху и не упасть.
Маг вздрагивает. Лена сжимает белые пальцы на Настиных предплечьях, уже давно покрасневших — ожоги, и блестящих от мази. Магия уже не помогает. Моя племянница сидит с закрытыми глазами. Руки на голове пациента. Под простыней не видно одежды. Непонятно, кто.
Падает, потеряв сознание. Врезается в опешившего санитара, который всё же умудряется подхватить. В четыре руки со вторым, они кладут её на кушетку. Артём умудряется снять халат, скрутить его с поданным Михалычем и подложить под голову.
Садится спиной к стене на пол. Проваливается в сон.
Звука нет. Полная тишина делает происходящее на экране ещё более невозможным.
Вторженца выводят, камера дёргается, успевая снять, как вывозят каталку, изображение обрывается. Студия. Ведущий. Комментарии.
Я не слушал. Это уже было неважно. Какой-то ком в груди. Отпустило.
За соседним столом кто-то тихо кашлянул. Снег поднял стакан и сделал глоток — медленно, без причины. Марат оторвался от блокнота. Посмотрел на экран, потом на Веру. Положил руку на её голову. Она не подняла взгляда от тетради — только чуть придвинулась.
На раздаче уронили тарелку.
Телевизор переключился на погоду.
Столовая ожила. Не совсем, но гул голосов сплетался. В нём стали проявляться числа, события, идеи.
На фразе «Восемь человек в госпитале…» я оглянулся. Говорившего не было видно, но ребята за моей спиной уронили головы в плечи. Нужно было что-то делать.
Марина появилась из глубины зала — я не заметил, когда она вошла. Просто в какой-то момент она уже была, шла между столами, и с ней что-то менялось в воздухе — не резко, как будто кто-то поправил лампочки в люстре.
Я поймал эту мысль и отложил. Потом.
Она прошла мимо, мазнув взглядом по мне, подносу, столу. Подошла к Лёлеку и Болеку. Опять эти прозвища. Поставила кружку на стол — я услышал. Не оглядывался.
Двинула стул.
— Не занято?
Пацаны не возражали.
Я сидел рядом и не рядом — не командир, не пример. Просто человек за соседним столом, который слышит. Это было странно и почему-то казалось правильным, настоящим.
Она говорила тихо, не для зала. И не для меня. О том, что это был их выбор. Что это не аэрозоль, которым травили людей. О том, что нужно иметь злость на людей, на власть, на всех. О том, что двенадцать и восемь — это не они, не Леонид и Святослав. И что именно они, Лёлек и Болек — причина того, что всего двенадцать и восемь.
Это было метко. И сильно.
— Легко говорить, — тихо возразил Лёня.
— Говорить всегда легко, — парировала она. И не стала добавлять ничего к этим трём словам.
Помолчали.
Потом она добавила — негромко, не меняя тона:
— У меня пятеро братьев. Младших. Отчимовых.
Пока она говорила, я встал — не думая, просто встал — и пошёл к стойке раздачи. Взял тосты. Джем в розетке. Вернулся, поставил перед пацанами. Перед Мариной тоже.
Она подняла взгляд — коротко, без вопроса. Кивнула. Продолжила.
Я сел рядом. Стул скрежетнул по кафелю, но никто не поморщился.
Что-то в этом жесте было не моим — не тактическим, не командирским. Просто — тосты. Просто — джем. Я поймал это ощущение, не стал его трогать. Боялся — исчезнет.
Ильяс появился рядом негромко — оторвался от Сергея, который уже махал кому-то рукой, выходя из столовой — с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не знают, что именно притянуло их к этому столу, но идти куда-то ещё не хочется. Сел чуть наискось, чтобы видеть всех, взял свою кружку двумя руками. Не для разговора — просто рядом.
Девушка говорила, и я понимал, почему она так спокойно пошла с нами. Старшая дочь автоматически становится нянькой для младших. Тем более пятерых. Сбежав из дома в шестнадцать, в техникум, лишь бы оттуда, она училась изо всех сил, но сколько их было.
Марина рассказывала про мать, которая позвонила, когда им нужно было с кем-то оставить средних, чтобы поехать с младшими отдыхать. Про деда с бабкой, отцовых родителей, выкраивавших копейки, чтобы дать ей хоть что-то.
Ильяс слушал — не потому, что его касалось, а потому, что она говорила так, что хотелось слушать. Она не винила жизнь, просто писала её кистью по холсту. Я видел, как парень смотрит — не влюблённость, не расчёт.
Просто девушка, которая говорит искренне и честно правильные вещи, и ты сидишь и не хочешь, чтобы это кончалось. Это было ещё живым потому, что она пыталась найти себя на базе, стараясь помочь всем и каждому. Невидимка, она была повсюду и везде была на своем месте.
Я поймал себя на том, что вижу какую-то надежду.
— И ничего. — Марина почти улыбнулась. — Я не умерла от этого. Хотя думала, что умру.
Слава опустил ложку. Лёня выдохнул — медленно, не замечая, что задерживал дыхание. Ильяс закрыл лицо кружкой.
За дальним столом — я заметил краем глаза— к группе Снега подсели двое техников. Что-то начали говорить. Молчун Снег отвечал, даже помогал руками.
Марина к ним сидела спиной.
Я поймал эту деталь — и подумал о другом.
Про механика из ангара, который на прошлой неделе куда-то задевал очки и сослепу выставлял сотые на штангенциркуле, а затем посетовал Дрыну: «Была бы тут Марина — час как телевизор смотрели бы». О Толике, который рассказывал — когда Марина прибиралась в мастерской рядом с ним, она показала, где на элементах бронекостюма остались излишки, которые он убирал, отсекая всё лишнее. Хотя знать о них не могла. Никак не могла.
Он тогда подумал, что показалось.
Я был уверен — нет.
Она не знала. Это было очевидно — человек, который знает про такое, ведёт себя иначе. Она просто везде чувствовала вовлечённость, и люди её звали, и она шла, и рядом с ней что-то становилось чуть правильнее. Без заклинаний, без деклараций и громких слов.
