Думаешь, он о своих ногах в нынешнем виде мечтал, когда на службу шёл. И всё равно — хромой, кривой, а своих защищал. Все там будем. Отец мой... — он на миг запнулся и замолчал. — Ладно, что уж там. Живы будем — не помрём.
— Долго ещё тут куковать-то? — как бы про себя пробурчал лейтенант, но Сергей срисовал его недовольство.
— Погодь, ещё набегаешься. Отдыхай пока время есть. Сейчас должны эксперты подскочить, они начнут фотографировать да замерять, походишь, посмотришь, разомнёшься, — военный поморщился, как от нашатыря. — А мы с Лексеем к родне его поднимемся. Погоди — если вы с караула, то небось голодные? Давай позвоню, пиццу попрошу привезти.
— Да мне кусок в горло не полезет, а бойцы, наверное, не откажутся.
— Ты давай себя голодом не мори, потом некогда будет. Да и по трупам тебе бегать смысла нет, чай не в анатомическом театре, — я вновь ощутил, что подполковник не на своём месте. Как будто он под прикрытием, а сам является немалой шишкой в иерархии конторы — с хорошим «верхним» образованием, интеллигентной семьёй не первого поколения. Но свои мысли решил оставить при себе. Может быть, потом пригодится. Последнее слово в голове прозвучало с отчётливым эстонским акцентом.
— Хорошо, — как бы нехотя, но с отчётливым облегчением согласился Сергей, и полицейский подозвал одного из сержантов, стоявших в оцеплении.
Передав ему указания, подполковник помог мне встать, и мы пошли к подъезду. Оттуда как раз выходили солдаты — оживлённые, переговариваясь вполголоса, но с тем особым подъёмом, который бывает после адреналина, когда всё уже позади и тело ещё не успело устать. Чуть прислушавшись, я понял: у соседа они обнаружили «мастерскую», где тот ставил опыты по перегонке всего, что возгоняется. Теперь обсуждали невыносимую тяжесть бытия, которое не оставило им возможности попробовать это великолепие. На ближайшую увольнительную маршрут был уже спланирован — даже если он завершится на гауптвахте.
Я смотрел им вслед и думал: вот только что была война. А они уже живут дальше. Правильно делают. Так и надо.
Мы вошли в подъезд.
Сейчас он был другим. Утром, когда поднимались с ружьём, — просто коридор с чужим линолеумом и запахом чужого борща. Сейчас за стенами гудело: телевизор на втором этаже, детский топот над головой, с третьего тянуло луком и маслом со сковородки. Люди возвращались к себе. Или не уходили никуда — просто снова стало можно шуметь.
Жизнь продолжалась, пока мы воевали. Хорошо.
Я набрался смелости и наглости:
— Полковник, — я намеренно, по моде девятнадцатого века, опустил «под» — и мой визави глазами дал мне понять, что двигаюсь в правильном направлении. — Ты очень непохож на мента. Речь, манеры, жесты. Как будто тысяча ролей и масок. Нопэрапон. Ты не простой полицейский.
Он засмеялся. Я опешил — а он смеялся, щедро разбрасывая эхо по стенам подъезда и собирая его, чтобы снова отпустить. Хлопнул меня по плечу, улыбнулся:
— Нет, ну, блин, первый раз меня видит — и уже такие заявления. Далеко пойдёшь, если вовремя не остановят.
Он снова снял фуражку, потянулся рукой к макушке — и засмеявшись как мальчишка, остановил жест, скрутив мне дулю.
— Не простой, парень. Совсем непростой. Если кратко — направление «Н».
— Управление? — переспросил я.
— Ты не слышишь? — посерьёзнел он. Затем снял очередную маску — всё-таки смутив меня. — Направление. У нас нет чёткой структуры и иерархии. Занимаемся сбором информации о таких как ты и твои родичи — в местах постоянной работы. Фоном взаимодействуем друг с другом по горизонтали, передавая данные таким как Антон Афанасьевич. Для вот таких непоняток жёсткая конструкция и не нужна. Тем более — приходится всё это фоном, а не отдельной должностью в штате.
— М-да. А почему не контора этим занимается?
— Так контора не резиновая, в каждую деревню агента не посадишь. Проще тихонько приглядывать за общим фоном.
— Понятно, — протянул я.
По привычке оценил информацию — быстро, по верхам. Сказано не всё. Не всё правда. Но то, что есть, рисовало картинку — более-менее рабочую.
— И много вас таких?
— Не знаю, — Сергей пожал плечами. — Может, я кого-то проверяю, может, кто-то меня. Может, я один тут. Меньше знаешь — мягче падать. Тебе как никому это должно быть понятно. — Он помолчал. — Ты уж извини, что я так прямо, по рабоче-крестьянски. Я читал твоё дело в рамках доступного. Молодец. Не скурвился, не полез в петлю и не начал искать как «отомстить».
Я промолчал.
Про «не скурвился» — это он меня переоценивает. Характер у меня и до того был не подарок, а после стал таким, что я и сам себя не всегда узнавал. Не злость — злость прошла довольно быстро. Что-то другое, мельче и противнее: я перестал отвечать на звонки. Сначала избирательно, потом почти на все. Приятели отваливались сами — один раз не дозвонился, второй, третий. Родители звонили исправно, и я отвечал — но так, чтобы разговор не затягивался. Только Настя не отставала. Приезжала без предупреждения, лезла со своим — моим — кофе и своими вопросами, и своим «Лёшенька», которое сегодня утром попало точно в цель.
Мы поднимались медленно. Нога, натруженная за утро, ныла — требовала таблетку. Последние полгода я себя пересиливал, врач пугала сердцем. Сергей шёл рядом, не торопил, не заполнял тишину. С ним можно было молчать — я это понял где-то между этажами. Не симпатия ещё — просто: не надо ничего объяснять. Редкое качество.
Он понял моё молчание по-своему.
— Я и Афанасьевичу говорил ещё год назад: пацана нужно назад возвращать. Не на месте ты. В системе и пользы принесёшь, и сам себя нужным ощущать будешь.
— И ты, Брут?! — я ошарашенно смотрел на подполковника.
— А что, кто-то ещё тебя ангажировал? — моментально среагировал он.
— Утром Настя признавалась — это её рук дело, когда год назад меня обратно звали.
— Ха! Ну тогда тебе точно туда дорога. И не занимайся ерундой, не копи обидки. Жизнь — она не только розы и песни. Иногда жертвовать приходится не только пешками, но и ферзём. И не спрашивая ни пешек, ни ферзей.
Полицейский задумался о чём-то своём. Я смотрел прямо перед собой — на ступеньки, на чужой линолеум — и краем глаза поймал: в углу глаза блеснула неоформившаяся слеза. Он не стал её прятать. Не заметил сам — или решил не замечать. Я тоже не заметил.
— Я подумаю, — не нашёл ничего умнее я.
— Подумай, парень, подумай, — вдохнул Сергей, когда мы подошли к квартире. Он постучал длинной дробью — и дверь, пролязгав замками, открылась.
У порога стояла заплаканная Настя. С ружьём со взведёнными курками, стволами в пол.
— Свои, — как мог, улыбнулся я.
Ружьё с грохотом упало на пол. Мы с Сергеем — по обе стороны двери, неговоря ни слова, просто тело само — прижались к стене, ожидая выстрела.
— Ой, — долетело изнутри.
А затем Толик из глубины квартиры заорал:
— Наська, дурында!
К счастью, ружьё не выстрелило. Я выдохнул — и только тут понял, что рефлекс сработал сам, без участия головы. Надо же. Не забылось.
На Настю было больно смотреть. Она настолько завиноватила себя, что выглядела бледней выцветшей скатерти, которой накрыла диван — чтобы не сидеть на грязной бурой пыли, оставшейся от нападавших. Пыль покрывала всё: стены, потолок, пол, рисунки на холодильнике, недоеденный борщ на кухне. Всё.
— Там ваша мать приехала, — начал подполковник. — Но не сама, а со своей кавалерией.
— Узнаю mama, — на французский манер произнёс Толик. — Настя рожать будет — она репортаж сделает...
— Дурак, — обиделась сестра и ткнула его локтем в бок. Но своей цели он добился — лёгкий румянец начал возвращаться к девушке.
— В общем, я их разместил по машинам, технику изъял, людей приставил. Если хотите — приглашу её, но одну.
— Нет, — решительно и хором заявили племянники. — Не нужно.
И в ответ на вопросительно поднятые брови полицейского пояснили: мать, если в ней репортёра выключить — в такую клушу превращается, а тут такой бардак, что либо сама в обморок упадёт, либо истерику такую закатит, что мы создание потеряем.
— Лестная характеристика, — заметил Сергей.
— Достаточно мягкая, — подтвердил я. — Но ты ведь не просто так меня сюда позвал? Хотел что-то с нами тремя обсудить?
— Да, — не удивился моей проницательности подполковник. — В принципе, ничего страшного. Просто хотел предупредить: к вам ко всем будут пытаться подступиться — репортёры, знакомые в сети, друзья и приятели неожиданно вспомнят о вашем существовании. Вы всех таких товарищей тихонько бортуйте в сторону — как в «Бриллиантовой руке»: очнулся, гипс, закрытый перелом. А мне их адреса, телефоны, никнеймы. Потому что за такими знакомыми могут скрываться и незнакомые.
— Мистер Джон Ланкастер Бек, — продекламировала Настя.
— Именно, — расцвёл полицейский. — И хотелось бы таких людей нейтрализовать до попыток применения батона.
— А если я обратно уеду на учёбу? — спросила девушка. — Да и Толика, наверное, придётся забрать?
— Думаю, там к вам тоже будут искать выходы. Поэтому первое правило — не доверять никому.
— Мне можно, — съёрничал я.
— Тебе — да, — серьёзно отозвался подпол. — Мне — только когда подтвердит ваш куратор, который должен скоро прилететь из Москвы. Поэтому я сейчас уйду руководить процессом, а вы останетесь тут втроём — ждать Антона Афанасьевича. Ружьё не убирайте. И постарайтесь восстановить способности — хотя бы какую-то часть.
Сергей повернулся к двери. Прошёл пару шагов — и остановился.
— Берегите друг друга.
Сказал тихо, не оборачиваясь. Надел фуражку, поправил. Вышел — и уже с порога улыбнулся ободряюще, напоследок.
Дверь закрылась.
— Лёш, — племянник впервые назвал меня по имени. — А нас правда в Москву заберут?
— Скорее всего, да. Вы с Настей — насколько я понимаю, уникальный пример магов-родственников. — Настя кивнула. — Да и я тут к вам прилепился в какой-то мере. Будет обучение, изучение, тесты. Может, получится придумать на основе такого сродства, как находить потенциальных магов — или наоборот, детектировать чужих, чтобы не давать им творить что хотят.
— Прикольно. А мать с нами пустят?
— Вряд ли, — сказала Настя. — У нас там были молодые подростки. Днём в школе, вечером в расположении.
— У вас там казарма, что ли?
— Нет. Скорее общежитие с отдельными комнатами-студиями, общей столовой, несколькими помощниками по хозяйству. Народ самый разный — и по возрасту, и психологически.
— А моего возраста там есть кто-то?
— Да, два пацана.
— Я не пацан! Я парень!
— Ага, парубок, — почему-то на ум пришло слово из лексикона покинувшего нас Сергея. — Ну пусть парень. Шебутные, дурные — обоих выловили на улице, когда хулиганством с применением магии занимались. Сейчас, конечно, тоже ума нет, но ответственность осознают. Тем более, за проступки могут и спецбраслеты нацепить.
— Какие спецбраслеты? — живо поинтересовался Толик.
— Я не должна, наверное, говорить, — начала Настя, — но сейчас проверяется разработка: нашли случайно, что какой-то состав блокирует применение магии, если браслеты из него надеть на руки. Создаёшь заклинание, а энергию из себя выпустить не можешь. И чем сильней пытаешься — тем быстрее гасится эмоциональная часть.
— Прикольно. А ты надевала?
— Да, мы все тестировали. В наказание — только Сашка и Никита. Потом как шёлковые были пару недель.
— Надо думать, — заметил я. — Я тут один раз смог применить магию — а уже руки чешутся что-то сделать, проверить, испытать себя. А тут мочь и уметь — и у тебя отбирают возможность. Это как руки лишиться.
Я поймал взгляд племянника на мои ноги.
Осёкся. Скомкал фразу.
Он смотрел виновато — понимал, что спровоцировал. Я постарался не подавать виду, но внутри что-то закипело — тихо, без слов, просто жар откуда-то снизу, из живота, поднявшийся к рукам. Я смотрел на Толика и видел молодого себя, а за этой фигурой проступал инвалид, который не мог завязать развязавшийся на улице шнурок.
Ладонь стала горячей. Я не заметил — просто держал рукой бортик дивана и думал своё.
— Лёш, ты чего?! — раздался голос Насти.
— Что «чего»? — спросил я — и попытался опереться, чтобы встать. Одёрнул руку. Бортик дивана тлел — обугленный, по форме повторяя контуры ладони.
— Ты сжал его, и он начал дымиться, — прокомментировал мой ошалелый вид племянник.
— Я ничего не чувствовал. Просто в мозгах дурная злость крутилась.
— Угу, вот и выход нашла. Тебе с таким поведением браслеты будут как родные.
— Подожди. Я же ни заклинания не говорил, ни жесты всякие. Я видел, как маг оперирует огненными стрелами. У меня ничего такого не было.
— Вот и будешь опытным кроликом. Расскажешь, как сжимал, как поджигал. Распространишь опыт.
— Да ну вас, — махнул я рукой.
На пол сорвалась капля тёмного пламени — потухла в полёте, не оставив следа. Племянники вздрогнули, опасливо отодвинувшись на полшага.
— Ты не обжёгся? — набравшись смелости, спросила Настя.
— Нет. Даже странно — скорей почувствовал, что оно отличается от нормальной температуры. Ладонь чистая, смотри.
Она внимательно осмотрела кожу. Толик принёс ковшик воды и вылил на едва дымящийся подлокотник.
— Кстати, о магии. У нас тут стёкол в этой комнате целого не осталось. И дверь на балкон расстеклилась.
— Я уже думал об этом. Такое ощущение, что в момент инициации Толик влупил магией — инстинктивно заставил кремний резонировать и греться. И в этих нолях кремния в виде кристаллической решётки было столько, что хватило испарить всё, что было вокруг в структуре. Ты помнишь кристаллы в луже крови — похожие на песчинки? Мы не пострадали, потому что у нас кремний не формирует кристаллических структур в молекулах.
— А почему кремний? — перебил племянник, не дав сестре вставить слова.
— И как ты химию сдавал, двоешник?
— У нас её ещё не было.
— М-да. Страшно подумать, что будет, когда начнётся и ты начнёшь это делать целенаправленно.
В глазах парня заплясали огоньки, отогнав тоску.
— Только трусы поверх трико не надевай, — поддела его сестра.
— Ну, Настя-а, — обиделся брат. — Такую мечту обломала.
— Ну ты не супермен в суперсемейниках, я не вондервуман в вондербра. У нас тут в России климат другой. Ватник, ушанка, валенки.
Наш пир во время чумы прервал негромкий стук дверей автомобиля — с улицы, приглушённый расстоянием. Я прошкандыбал к балкону.
Двор внизу жил своей жизнью — невозмутимо, без оглядки на то, что здесь происходило несколько часов назад. Солнце стояло почти в зените. Оцепление держалось, эксперты ходили с папками, кто-то фотографировал. БРДМ всё ещё стояла криво — на спущенных, так и не потушенных до конца колёсах.
На капоте сидела кошка.
Рыжая, лохматая, совершенно невозмутимая. Она щурилась на солнце и методично умывалась — лапой по уху, лапой по уху — как будто рядом не было ни оцепления, ни тел под брезентом, ни запаха горелой резины. Один из экспертов прошёл мимо, покосился на неё. Кошка покосилась в ответ. Никто не сдвинулся с места.
Я стоял и смотрел на неё дольше, чем следовало. Мир не перевернулся. Он просто продолжал быть.
Проморгавшись от солнца, я понял, что упустил момент, когда прибывшие вошли в подъезд. Поспешил в комнату. В коридоре уже слышались уверенные шаги — минимум трёх человек, одна из которых женщина: цокот каблуков выдавал с лестницы.
— Долго ещё тут куковать-то? — как бы про себя пробурчал лейтенант, но Сергей срисовал его недовольство.
— Погодь, ещё набегаешься. Отдыхай пока время есть. Сейчас должны эксперты подскочить, они начнут фотографировать да замерять, походишь, посмотришь, разомнёшься, — военный поморщился, как от нашатыря. — А мы с Лексеем к родне его поднимемся. Погоди — если вы с караула, то небось голодные? Давай позвоню, пиццу попрошу привезти.
— Да мне кусок в горло не полезет, а бойцы, наверное, не откажутся.
— Ты давай себя голодом не мори, потом некогда будет. Да и по трупам тебе бегать смысла нет, чай не в анатомическом театре, — я вновь ощутил, что подполковник не на своём месте. Как будто он под прикрытием, а сам является немалой шишкой в иерархии конторы — с хорошим «верхним» образованием, интеллигентной семьёй не первого поколения. Но свои мысли решил оставить при себе. Может быть, потом пригодится. Последнее слово в голове прозвучало с отчётливым эстонским акцентом.
— Хорошо, — как бы нехотя, но с отчётливым облегчением согласился Сергей, и полицейский подозвал одного из сержантов, стоявших в оцеплении.
Передав ему указания, подполковник помог мне встать, и мы пошли к подъезду. Оттуда как раз выходили солдаты — оживлённые, переговариваясь вполголоса, но с тем особым подъёмом, который бывает после адреналина, когда всё уже позади и тело ещё не успело устать. Чуть прислушавшись, я понял: у соседа они обнаружили «мастерскую», где тот ставил опыты по перегонке всего, что возгоняется. Теперь обсуждали невыносимую тяжесть бытия, которое не оставило им возможности попробовать это великолепие. На ближайшую увольнительную маршрут был уже спланирован — даже если он завершится на гауптвахте.
Я смотрел им вслед и думал: вот только что была война. А они уже живут дальше. Правильно делают. Так и надо.
Мы вошли в подъезд.
Сейчас он был другим. Утром, когда поднимались с ружьём, — просто коридор с чужим линолеумом и запахом чужого борща. Сейчас за стенами гудело: телевизор на втором этаже, детский топот над головой, с третьего тянуло луком и маслом со сковородки. Люди возвращались к себе. Или не уходили никуда — просто снова стало можно шуметь.
Жизнь продолжалась, пока мы воевали. Хорошо.
Я набрался смелости и наглости:
— Полковник, — я намеренно, по моде девятнадцатого века, опустил «под» — и мой визави глазами дал мне понять, что двигаюсь в правильном направлении. — Ты очень непохож на мента. Речь, манеры, жесты. Как будто тысяча ролей и масок. Нопэрапон. Ты не простой полицейский.
Он засмеялся. Я опешил — а он смеялся, щедро разбрасывая эхо по стенам подъезда и собирая его, чтобы снова отпустить. Хлопнул меня по плечу, улыбнулся:
— Нет, ну, блин, первый раз меня видит — и уже такие заявления. Далеко пойдёшь, если вовремя не остановят.
Он снова снял фуражку, потянулся рукой к макушке — и засмеявшись как мальчишка, остановил жест, скрутив мне дулю.
— Не простой, парень. Совсем непростой. Если кратко — направление «Н».
— Управление? — переспросил я.
— Ты не слышишь? — посерьёзнел он. Затем снял очередную маску — всё-таки смутив меня. — Направление. У нас нет чёткой структуры и иерархии. Занимаемся сбором информации о таких как ты и твои родичи — в местах постоянной работы. Фоном взаимодействуем друг с другом по горизонтали, передавая данные таким как Антон Афанасьевич. Для вот таких непоняток жёсткая конструкция и не нужна. Тем более — приходится всё это фоном, а не отдельной должностью в штате.
— М-да. А почему не контора этим занимается?
— Так контора не резиновая, в каждую деревню агента не посадишь. Проще тихонько приглядывать за общим фоном.
— Понятно, — протянул я.
По привычке оценил информацию — быстро, по верхам. Сказано не всё. Не всё правда. Но то, что есть, рисовало картинку — более-менее рабочую.
— И много вас таких?
— Не знаю, — Сергей пожал плечами. — Может, я кого-то проверяю, может, кто-то меня. Может, я один тут. Меньше знаешь — мягче падать. Тебе как никому это должно быть понятно. — Он помолчал. — Ты уж извини, что я так прямо, по рабоче-крестьянски. Я читал твоё дело в рамках доступного. Молодец. Не скурвился, не полез в петлю и не начал искать как «отомстить».
Я промолчал.
Про «не скурвился» — это он меня переоценивает. Характер у меня и до того был не подарок, а после стал таким, что я и сам себя не всегда узнавал. Не злость — злость прошла довольно быстро. Что-то другое, мельче и противнее: я перестал отвечать на звонки. Сначала избирательно, потом почти на все. Приятели отваливались сами — один раз не дозвонился, второй, третий. Родители звонили исправно, и я отвечал — но так, чтобы разговор не затягивался. Только Настя не отставала. Приезжала без предупреждения, лезла со своим — моим — кофе и своими вопросами, и своим «Лёшенька», которое сегодня утром попало точно в цель.
Мы поднимались медленно. Нога, натруженная за утро, ныла — требовала таблетку. Последние полгода я себя пересиливал, врач пугала сердцем. Сергей шёл рядом, не торопил, не заполнял тишину. С ним можно было молчать — я это понял где-то между этажами. Не симпатия ещё — просто: не надо ничего объяснять. Редкое качество.
Он понял моё молчание по-своему.
— Я и Афанасьевичу говорил ещё год назад: пацана нужно назад возвращать. Не на месте ты. В системе и пользы принесёшь, и сам себя нужным ощущать будешь.
— И ты, Брут?! — я ошарашенно смотрел на подполковника.
— А что, кто-то ещё тебя ангажировал? — моментально среагировал он.
— Утром Настя признавалась — это её рук дело, когда год назад меня обратно звали.
— Ха! Ну тогда тебе точно туда дорога. И не занимайся ерундой, не копи обидки. Жизнь — она не только розы и песни. Иногда жертвовать приходится не только пешками, но и ферзём. И не спрашивая ни пешек, ни ферзей.
Полицейский задумался о чём-то своём. Я смотрел прямо перед собой — на ступеньки, на чужой линолеум — и краем глаза поймал: в углу глаза блеснула неоформившаяся слеза. Он не стал её прятать. Не заметил сам — или решил не замечать. Я тоже не заметил.
— Я подумаю, — не нашёл ничего умнее я.
— Подумай, парень, подумай, — вдохнул Сергей, когда мы подошли к квартире. Он постучал длинной дробью — и дверь, пролязгав замками, открылась.
У порога стояла заплаканная Настя. С ружьём со взведёнными курками, стволами в пол.
— Свои, — как мог, улыбнулся я.
Ружьё с грохотом упало на пол. Мы с Сергеем — по обе стороны двери, неговоря ни слова, просто тело само — прижались к стене, ожидая выстрела.
— Ой, — долетело изнутри.
А затем Толик из глубины квартиры заорал:
— Наська, дурында!
К счастью, ружьё не выстрелило. Я выдохнул — и только тут понял, что рефлекс сработал сам, без участия головы. Надо же. Не забылось.
На Настю было больно смотреть. Она настолько завиноватила себя, что выглядела бледней выцветшей скатерти, которой накрыла диван — чтобы не сидеть на грязной бурой пыли, оставшейся от нападавших. Пыль покрывала всё: стены, потолок, пол, рисунки на холодильнике, недоеденный борщ на кухне. Всё.
— Там ваша мать приехала, — начал подполковник. — Но не сама, а со своей кавалерией.
— Узнаю mama, — на французский манер произнёс Толик. — Настя рожать будет — она репортаж сделает...
— Дурак, — обиделась сестра и ткнула его локтем в бок. Но своей цели он добился — лёгкий румянец начал возвращаться к девушке.
— В общем, я их разместил по машинам, технику изъял, людей приставил. Если хотите — приглашу её, но одну.
— Нет, — решительно и хором заявили племянники. — Не нужно.
И в ответ на вопросительно поднятые брови полицейского пояснили: мать, если в ней репортёра выключить — в такую клушу превращается, а тут такой бардак, что либо сама в обморок упадёт, либо истерику такую закатит, что мы создание потеряем.
— Лестная характеристика, — заметил Сергей.
— Достаточно мягкая, — подтвердил я. — Но ты ведь не просто так меня сюда позвал? Хотел что-то с нами тремя обсудить?
— Да, — не удивился моей проницательности подполковник. — В принципе, ничего страшного. Просто хотел предупредить: к вам ко всем будут пытаться подступиться — репортёры, знакомые в сети, друзья и приятели неожиданно вспомнят о вашем существовании. Вы всех таких товарищей тихонько бортуйте в сторону — как в «Бриллиантовой руке»: очнулся, гипс, закрытый перелом. А мне их адреса, телефоны, никнеймы. Потому что за такими знакомыми могут скрываться и незнакомые.
— Мистер Джон Ланкастер Бек, — продекламировала Настя.
— Именно, — расцвёл полицейский. — И хотелось бы таких людей нейтрализовать до попыток применения батона.
— А если я обратно уеду на учёбу? — спросила девушка. — Да и Толика, наверное, придётся забрать?
— Думаю, там к вам тоже будут искать выходы. Поэтому первое правило — не доверять никому.
— Мне можно, — съёрничал я.
— Тебе — да, — серьёзно отозвался подпол. — Мне — только когда подтвердит ваш куратор, который должен скоро прилететь из Москвы. Поэтому я сейчас уйду руководить процессом, а вы останетесь тут втроём — ждать Антона Афанасьевича. Ружьё не убирайте. И постарайтесь восстановить способности — хотя бы какую-то часть.
Сергей повернулся к двери. Прошёл пару шагов — и остановился.
— Берегите друг друга.
Сказал тихо, не оборачиваясь. Надел фуражку, поправил. Вышел — и уже с порога улыбнулся ободряюще, напоследок.
Дверь закрылась.
— Лёш, — племянник впервые назвал меня по имени. — А нас правда в Москву заберут?
— Скорее всего, да. Вы с Настей — насколько я понимаю, уникальный пример магов-родственников. — Настя кивнула. — Да и я тут к вам прилепился в какой-то мере. Будет обучение, изучение, тесты. Может, получится придумать на основе такого сродства, как находить потенциальных магов — или наоборот, детектировать чужих, чтобы не давать им творить что хотят.
— Прикольно. А мать с нами пустят?
— Вряд ли, — сказала Настя. — У нас там были молодые подростки. Днём в школе, вечером в расположении.
— У вас там казарма, что ли?
— Нет. Скорее общежитие с отдельными комнатами-студиями, общей столовой, несколькими помощниками по хозяйству. Народ самый разный — и по возрасту, и психологически.
— А моего возраста там есть кто-то?
— Да, два пацана.
— Я не пацан! Я парень!
— Ага, парубок, — почему-то на ум пришло слово из лексикона покинувшего нас Сергея. — Ну пусть парень. Шебутные, дурные — обоих выловили на улице, когда хулиганством с применением магии занимались. Сейчас, конечно, тоже ума нет, но ответственность осознают. Тем более, за проступки могут и спецбраслеты нацепить.
— Какие спецбраслеты? — живо поинтересовался Толик.
— Я не должна, наверное, говорить, — начала Настя, — но сейчас проверяется разработка: нашли случайно, что какой-то состав блокирует применение магии, если браслеты из него надеть на руки. Создаёшь заклинание, а энергию из себя выпустить не можешь. И чем сильней пытаешься — тем быстрее гасится эмоциональная часть.
— Прикольно. А ты надевала?
— Да, мы все тестировали. В наказание — только Сашка и Никита. Потом как шёлковые были пару недель.
— Надо думать, — заметил я. — Я тут один раз смог применить магию — а уже руки чешутся что-то сделать, проверить, испытать себя. А тут мочь и уметь — и у тебя отбирают возможность. Это как руки лишиться.
Я поймал взгляд племянника на мои ноги.
Осёкся. Скомкал фразу.
Он смотрел виновато — понимал, что спровоцировал. Я постарался не подавать виду, но внутри что-то закипело — тихо, без слов, просто жар откуда-то снизу, из живота, поднявшийся к рукам. Я смотрел на Толика и видел молодого себя, а за этой фигурой проступал инвалид, который не мог завязать развязавшийся на улице шнурок.
Ладонь стала горячей. Я не заметил — просто держал рукой бортик дивана и думал своё.
— Лёш, ты чего?! — раздался голос Насти.
— Что «чего»? — спросил я — и попытался опереться, чтобы встать. Одёрнул руку. Бортик дивана тлел — обугленный, по форме повторяя контуры ладони.
— Ты сжал его, и он начал дымиться, — прокомментировал мой ошалелый вид племянник.
— Я ничего не чувствовал. Просто в мозгах дурная злость крутилась.
— Угу, вот и выход нашла. Тебе с таким поведением браслеты будут как родные.
— Подожди. Я же ни заклинания не говорил, ни жесты всякие. Я видел, как маг оперирует огненными стрелами. У меня ничего такого не было.
— Вот и будешь опытным кроликом. Расскажешь, как сжимал, как поджигал. Распространишь опыт.
— Да ну вас, — махнул я рукой.
На пол сорвалась капля тёмного пламени — потухла в полёте, не оставив следа. Племянники вздрогнули, опасливо отодвинувшись на полшага.
— Ты не обжёгся? — набравшись смелости, спросила Настя.
— Нет. Даже странно — скорей почувствовал, что оно отличается от нормальной температуры. Ладонь чистая, смотри.
Она внимательно осмотрела кожу. Толик принёс ковшик воды и вылил на едва дымящийся подлокотник.
— Кстати, о магии. У нас тут стёкол в этой комнате целого не осталось. И дверь на балкон расстеклилась.
— Я уже думал об этом. Такое ощущение, что в момент инициации Толик влупил магией — инстинктивно заставил кремний резонировать и греться. И в этих нолях кремния в виде кристаллической решётки было столько, что хватило испарить всё, что было вокруг в структуре. Ты помнишь кристаллы в луже крови — похожие на песчинки? Мы не пострадали, потому что у нас кремний не формирует кристаллических структур в молекулах.
— А почему кремний? — перебил племянник, не дав сестре вставить слова.
— И как ты химию сдавал, двоешник?
— У нас её ещё не было.
— М-да. Страшно подумать, что будет, когда начнётся и ты начнёшь это делать целенаправленно.
В глазах парня заплясали огоньки, отогнав тоску.
— Только трусы поверх трико не надевай, — поддела его сестра.
— Ну, Настя-а, — обиделся брат. — Такую мечту обломала.
— Ну ты не супермен в суперсемейниках, я не вондервуман в вондербра. У нас тут в России климат другой. Ватник, ушанка, валенки.
Наш пир во время чумы прервал негромкий стук дверей автомобиля — с улицы, приглушённый расстоянием. Я прошкандыбал к балкону.
Двор внизу жил своей жизнью — невозмутимо, без оглядки на то, что здесь происходило несколько часов назад. Солнце стояло почти в зените. Оцепление держалось, эксперты ходили с папками, кто-то фотографировал. БРДМ всё ещё стояла криво — на спущенных, так и не потушенных до конца колёсах.
На капоте сидела кошка.
Рыжая, лохматая, совершенно невозмутимая. Она щурилась на солнце и методично умывалась — лапой по уху, лапой по уху — как будто рядом не было ни оцепления, ни тел под брезентом, ни запаха горелой резины. Один из экспертов прошёл мимо, покосился на неё. Кошка покосилась в ответ. Никто не сдвинулся с места.
Я стоял и смотрел на неё дольше, чем следовало. Мир не перевернулся. Он просто продолжал быть.
Проморгавшись от солнца, я понял, что упустил момент, когда прибывшие вошли в подъезд. Поспешил в комнату. В коридоре уже слышались уверенные шаги — минимум трёх человек, одна из которых женщина: цокот каблуков выдавал с лестницы.
