Тюрин посмотрел на меня — секунду, не больше.
— Копали. Но не мы. Результаты мы получили от людей, которые как раз и выступают нашими антагонистами.
Сергей негромко процедил что-то про бульдогов под ковром. Поймал взгляд генерала — чуть демонстративно стушевался.
— Нет-нет, я понимаю, что когда в семье одна жена, она вырастает эгоисткой. — Девушки прыснули. — Но всё же надо бы в одном направлении двигаться.
— Про нас то же самое могут заявить смежники, — по-отечески заметил Антон Афанасьевич. Тема была закрыта.
— Ок. — Я вернул себе слово. — Какова моя роль во всём этом?
Генерал пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал — перебороть не смог, но и не сломался. Мы молчаливо признали силу друг друга.
— Всё зависит от того, чего ты сам хочешь.
Я ожидал этой формулировки. Беда была в том, что я не знал ответа.
Прорва информации манила окунуться с головой — это было моё место, и я тосковал по нему, как ни бесись, вспоминая прошлое. С другой стороны — способности назад не убаюкать. И оставлять себя неподконтрольным не стал бы даже я сам. А значит — учиться. Но инвалидность не даст проявить силу в полную и в любом боевом подразделении я буду обузой. Принесите мне врага, я его нашинкую — представилась абсурдистская картинка.
Видимо, что-то подобное предполагал и Антон Афанасьевич. Потому что он медленно, с достоинством выложил на стол козырного туза.
— И чтобы тебе лучше думалось — мы учим Анастасию не на боевого мага. Мы хотим помочь ей стать целителем. Она первая и единственная, кто учится на врача, обладая даром. У нас в штате есть маг-целитель — без медицинского образования, к сожалению. На его счету одна регенерированная конечность. Повторить пока не может. Но умеет лечить зубы до состояния как новый и рассасывать импланты.
По мере того как он говорил, я подавался вперёд — не замечая, как это выглядит со стороны, не думая об этом. Каждое слово тянуло ближе. В какой-то момент я наклонил табурет настолько, что упал бы — не подхвати меня Сергей за плечо.
Мы чуть не рухнули вместе, но хватка была сильной.
— Это... правда? — затаив голос, спросил я.
— Да.
— Вся правда?
— И снова да.
Краем глаза я поймал Настю.
Она сидела прямо — чуть больше обычного, на полсантиметра. Не радость. Что-то, в чём радость была только частью — меньшей частью. Остальное я не успел прочитать. Она почувствовала мой взгляд и отвела глаза — быстро, намеренно, как человек, который не хочет, чтобы его сейчас читали.
Я отложил это — туда, где складывается то, что требует времени.
— Я согласен, — сказал я.
— Даже если он не сможет повторить это с твоими ногами? — тихо спросила она.
В её голосе было что-то, чего я не ожидал. Не скепсис — что-то похожее на страх. Как будто она боялась, что я отвечу неправильно.
— Что сделал один — второй сможет повторить. Не второй — так третий.
Сергей, стоявший у балкона, резко обернулся. На его лице было одобрение — и что-то похожее на гордость. Как будто он ждал именно этих слов.
— Я тоже согласен, — подал голос с дивана Толик.
— Это хорошо, — устало вздохнул генерал. Было видно, что он готовился к более долгому разговору. Повернулся к Сергею: — А ты?
— Записывайте уже, сколько ж можно от судьбы бегать. — Подполковник сейчас был собой — без масок, без интонаций на выбор. — Там, кстати, ещё армейские. Не худший материал. Мы говорили с ними. В головах не ветер.
— Женя, попроси коллег — пусть с Сергеем и ребятами съездят, помогут определиться. Бумаги оформят, оружие сдадут. — Антон Афанасьевич повернулся ко мне. — А тебе, майор...
Я открыл было рот.
— Майор-майор, — повторил он, с лёгкой улыбкой, которая исчезла почти сразу. — Предстоит важное задание. Которое проявит твою зрелость и готовность принимать решения не только за себя, но и за доверившихся тебе людей.
Я смотрел на него. Ждал.
— Тебе предстоит подготовить речь, которую ты произнесёшь на похоронах погибших.
Комната не изменилась. Солнце за окном стояло там же. Толик смотрел в пол. Настя — в стену. Сергей — никуда.
Бремя гордых — обрыв: чашу горькой над пропастью выпить, чтоб с хмельной головой не упасть, а шагнуть в тишину.
Откуда взялись эти слова — не знаю. Просто были. Просто легли.
— Понял, — сказал я.
?
Реальность — бессердечная сволочь.
Не злая. Не мстительная. Просто ей всё равно. Ты можешь выстроить цепочку логики, собрать все аргументы, получить обещание от человека, которому веришь — и она всё равно сделает своё. Без злого умысла. Без предупреждения. Просто потому что гравитация не спрашивает, удобно ли тебе падать.
Настя рассказывала по дороге. Не по просьбе — сама начала, где-то над Волгой, когда за иллюминатором стало совсем серо и говорить о пустом расхотелось.
— Его внучку звали Вера. Ей было шесть. Они жили в Макеевке, сын привёз её к деду из Донецка — там совсем плохо было. И вот она шла мимо песочницы, увидела куклу...
Настя говорила ровно. Профессионально почти — будущий врач, привыкающий отделять слова от того, что за ними. Только руки выдавали — она держала стакан с чаем двумя ладонями, хотя он давно остыл.
Я слушал и не перебивал.
Дед успел схватить — но не удержал. Взрыв оторвал девочке кисть. Что было дальше, Михалыч не помнит сам. Говорит — из всего в глазах остались куски кости, выглядывающие из обрубка, и пальцы собственной ладони, которыми он сжимал культю. Когда приехала скорая — они с внучкой спали. У обоих жуткое истощение, похожи на жертв концлагеря. Но кисть была на месте. Восстановленная. Кожа просвечивалась насквозь — но кисть.
К протоколу пришлось приложить фотографии. Иначе не поверили бы.
— А потом? — спросил я, хотя уже знал, что будет дальше. Мне нужно было, чтобы она говорила.
— Потом их забрали. Выходили обоих. Дед зарёкся пить и начал пробовать. — Настя помолчала. — У него получается. Кожа, мышцы, связки. Зубы — смешно, конечно, но результат стопроцентный. Один раз так вылечил сослуживца, что у того удалённая пятёрка начала обратно из десны выглядывать. И зубы мудрости — все четыре сразу. Генерал его тогда лично спасал от расправы.
Она улыбнулась — коротко, через силу.
— Его возят к разным людям. Важным. Жёны, любовницы — кожа, рубцы, всякое такое. Он не говорит, к кому. Только смеётся иногда — мол, всё равно не поверите. — Пауза стала длиннее. — Он хороший человек, Лёш. Просто...
Она не договорила.
Просто — повторить не смог. Одна регенерированная конечность за всё это время. Одна — и больше никак. Сколько ни старался, сколько ни ездил в Склиф, сколько ни возвращался оттуда с погасшими глазами.
Я смотрел в иллюминатор.
Настя держала остывший стакан.
За окном была серая вата облаков — ровная, бесконечная, совершенно равнодушная.
Реальность. Бессердечная сволочь.
Михалыч оказался меньше, чем я ожидал.
Не знаю, какой образ я себе нарисовал по дороге — наверное, что-то монументальное, под стать истории. Но в дверях кабинета стоял невысокий жилистый старик с руками сварщика — узловатыми, тёмными в суставах, привыкшими к тяжёлой работе. Седой, коротко стриженый, с той особой прямотой в спине, которая бывает у людей, переживших что-то настоящее и решивших после этого держаться.
Он посмотрел на меня. Я — на него.
— Павел Михайлович, — представился он, пожимая руку. Крепко, но аккуратно — как человек, который привык беречь чужое.
Антон Афанасьевич что-то говорил — вводил в курс, объяснял. Михалыч слушал, кивал, не перебивал. Потом подошёл к кушетке, кивнул мне — ложись, мол — и начал работать.
Руки двигались медленно. Уверенно. Вдоль голеней, по коленям, вниз к стопам. Лицо сосредоточенное, чуть прикрытые глаза — человек, который слушает что-то, недоступное остальным.
Настя сидела рядом, не шевелясь. Я видел, как она держит руки на коленях — слишком ровно, слишком смирно. Затаённая надежда выглядит именно так — как неподвижность.
Прошла минута. Другая.
Михалыч остановился. Не отнял руки — просто перестал двигать ими. Потом всё-таки отнял.
— Алексей, — сказал он негромко, — я вас не чувствую.
В кабинете стало очень тихо.
— Пальцами ощущаю, — продолжил он, не глядя на меня, — а душой не могу коснуться. Как будто нет ничего. Тёплую куклу щупаю.
— Какую куклу? — вскинулся я.
— Резиновую, — буркнул он, с нажимом на «р». — У других я ток крови чувствую, копошение под руками. Где горячо — там травма. Где холод — рубец. Искры где-то. А у тебя — ничего. Как будто ты не человек.
Антон Афанасьевич попытался было вмешаться — начал что-то про "попробуй по-другому, все люди разные". Михалыч его не перебил, выслушал. Потом медленно сел на табурет рядом с кушеткой и посмотрел на свои руки.
— Антон Афанасьевич, — сказал он тихо, — я, наверное, подорожник. Вы понимаете? Хороший подорожник, приложить — и царапина заживёт. Но не хирург. Никогда не был и не буду. — Пауза. — Как та собака — всё вижу, всё чувствую. Сделать не могу.
Он произнёс это без жалобы. Просто констатировал — как погоду за окном.
Настя встала. Молча подошла к кушетке, положила одну руку на мою ногу, второй взялась за предплечье Михалыча. Закрыла глаза.
Стояла так, наверное, полминуты.
Потом тихо выпустила нас обоих.
— Я тоже ничего не чувствую. — Она открыла глаза и посмотрела на меня — не с жалостью, с чем-то сложнее. — Как будто тебя нет. Как будто ты прячешься где-то.
Секунда тишины.
— Подождите.
Она выскочила в коридор — каблучки дробью по плитке, удаляясь.
Кабинет замер. Михалыч сидел у кушетки, не зная куда деть руки — большие, тёмные в суставах, привыкшие к работе, которая вдруг оказалась бесполезной. Антон Афанасьевич у стола думал о чём-то своём. Дежурный врач писал — изредка поднимая глаза к потолку, чуть шевеля губами, возвращаясь к бумагам. Жизнь продолжалась. Всем своим равнодушным видом показывая, что ей до нас нет никакого дела.
За дверью послышались голоса — Настин и детский.
— Сколько людей в кабинете?
— Трое...
Михалыч едва заметно поднял голову.
— ...Или всё-таки четверо?
Дверь открылась.
Девочка лет семи — светловолосая, с голубыми глазами, совершенно серьёзная — вошла, повела головой, осматривая кабинет. Не людей — что-то своё, невидимое остальным. Тепловизор, настроенный на другую частоту.
Взгляд остановился на мне.
— А, это ты. — И разочарованно добавила: — Тогда понятно.
— Что тебе понятно, Верунчик? — слегка вздрогнув, спросил Михалыч.
— А он ненастоящий. — Она ткнула в меня пальцем с той детской непосредственностью, которая не знает, что бывают неудобные истины. — Блыськает, як молния. Нету-нету его, потом бац — є, і знову нету.
Её суржик был прелестен. Ситуация — нет.
— Так что, я не человек? — спросил я семилетку.
— Людина, — серьёзно ответила она, — але ти десь там. — Неопределённо покрутила головой. — Тому дідусь тебе й не бачить. Я теж майже не бачу. Але іноді — бачу.
— А глазами? — с дрожью в голосе спросила Настя.
— А глазами неинтересно. — Святая непосредственность подошла к деду и взяла его за руку. — Глазами все одинаковые. Пішли, ти йому не поможеш.
К выходу они прошествовали в полной тишине. Уходя, Михалыч обернулся — посмотрел на меня, моргнул пару раз, пожал плечами. Виновато. Как человек, которому жаль — и который давно уже привык, что жалеть недостаточно.
Дверь закрылась.
Антон Афанасьевич подошёл к двери, приоткрыл — убедился, что коридор пуст — и повернулся к нам.
— Думаю, говорить о том, что это остаётся здесь — не нужно?
— Само собой, — буркнул врач, угрюмо полируя плешь медицинской шапочкой.
— Алексей, Анастасия?
— Без сомнений, — ответил я за нас обоих. Врач, уловив что-то в моём голосе, нашёл повод и выманил руководство из кабинета. Я был ему признателен.
Настя подошла ближе.
— Лёш, прости...
— Ты-то что извиняешься? — В груди разгоралось что-то тёмное и липкое — не злость ещё, но уже близко. — Это я урод. Слышала? Устами младенца. Ненастоящий. Кукла. Мать её за ногу. За обе.
— Ну ты подожди ерепениться. Это только первый контакт. Может Михалыч ещё настроится. Может я смогу что-то сделать — я же не зря учусь...
— Чему ты научишься? — Голос вышел жёстче, чем я хотел, но остановиться уже не получалось. — Я видел всех вас. Фаерболы, молнии, джедайство на минималках. Толик при инициации двоих распылил — и что? За два месяца хоть что-нибудь смог повторить? Ноль. Зеро. Маги картонные. Фокусники балаганные.
Она выпрямилась.
— Ты опять жалостью упиваешься? Опять дерьмом плюёшься? — Голос не дрожал — чеканил. — Думаешь, я за тебя не переживаю? Думаешь, помочь не хочу? На Михалыча посмотри — подумай, каково ему на внучку каждый день смотреть. Каково знать, что он — подорожник, и лучше не станет. Ты хоть понимаешь, какой ты...
Она запнулась на долю секунды.
— ...моральный урод.
Последнее слово она не выплюнула — выдохнула. Тихо и точно. Хуже, чем если бы крикнула.
В голове перемкнуло.
Я не помню, как встал с кушетки. Просто — был сидя, и вдруг стоял. Потом краем сознания отметил — левая нога подогнута, правая, короткая, в опоре. Тело решило само, пока я был занят другим. Без перекоса. Без раздумий.
Это тоже осталось где-то сзади, на потом.
Но то-то в моих глазах заставило её отступить на полшага — она сама не заметила, как это сделала. Рука поднялась инстинктивно, ладонью вперёд.
Разряд пришёл тонкой нитью — с шипением, с лёгким звоном.
Ударил мне в лицо.
Погас.
Не отражённый. Не заблокированный. Просто — погас. Как будто его не было.
Мы оба замерли.
Настя смотрела на свою руку — растерянно, почти испуганно. Я смотрел на неё. В груди что-то медленно остывало — темнота отступала, оставляя после себя усталость и лёгкую оторопь.
Что это было?
Я не успел додумать — в кабинет ворвались генерал с врачом. Настя опустилась на стул и заплакала — не тихо, по-настоящему, со злостью на себя и на меня одновременно.
— Тихо, дочка, тихо...
— Что тихо?! — Она вскинулась. — Я его молнией ударила, дурака такого!
— Какой молнией? — врач смотрел на меня — целого, невредимого. — Может, ты только хотела? Собиралась?
Настя, всё ещё на нервах, выбросила руку в мою сторону.
— Вот такой!
На этот раз разряд был толще — шнурок, а не нить, подпитанный её состоянием. Протянулся между нами.
Мои ладони поднялись сами. Раньше головы. Раньше любой мысли.
Разряд ткнулся в них — и погас. Под потолком хлопнула светодиодная лампа.
В кабинете на секунду стало темнее.
— Эм-м, — произнёс врач, подходя ко мне с видом энтомолога, обнаружившего неизвестную бабочку. — Мне кажется, или мы только что открыли ещё одну особенность нашего подопечного?
Я смотрел на свои ладони.
Ладони не дымились. Не светились. Выглядели совершенно обычно.
Ощущение, что я только что смотрел чьими-то чужими глазами — ушло. Тихо. Без следа. Как будто его не было. Как будто это было просто тело. Просто рефлекс.
Никто пока не назвал это правильным словом. Никто не сказал — антимаг. Щит. Поглотитель.
Просто стояли и смотрели на перегоревшую лампу.
— Настя, Алексей, — разрядил обстановку генерал. — Давайте вы уже все свои нюансы раскроете — да и пойдём.
Антон Афанасьевич смотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не умел читать — не удивление, не радость. Что-то похожее на тихое "вот оно".
Я не спросил.
Он не сказал.
Работа спасла.
— Копали. Но не мы. Результаты мы получили от людей, которые как раз и выступают нашими антагонистами.
Сергей негромко процедил что-то про бульдогов под ковром. Поймал взгляд генерала — чуть демонстративно стушевался.
— Нет-нет, я понимаю, что когда в семье одна жена, она вырастает эгоисткой. — Девушки прыснули. — Но всё же надо бы в одном направлении двигаться.
— Про нас то же самое могут заявить смежники, — по-отечески заметил Антон Афанасьевич. Тема была закрыта.
— Ок. — Я вернул себе слово. — Какова моя роль во всём этом?
Генерал пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал — перебороть не смог, но и не сломался. Мы молчаливо признали силу друг друга.
— Всё зависит от того, чего ты сам хочешь.
Я ожидал этой формулировки. Беда была в том, что я не знал ответа.
Прорва информации манила окунуться с головой — это было моё место, и я тосковал по нему, как ни бесись, вспоминая прошлое. С другой стороны — способности назад не убаюкать. И оставлять себя неподконтрольным не стал бы даже я сам. А значит — учиться. Но инвалидность не даст проявить силу в полную и в любом боевом подразделении я буду обузой. Принесите мне врага, я его нашинкую — представилась абсурдистская картинка.
Видимо, что-то подобное предполагал и Антон Афанасьевич. Потому что он медленно, с достоинством выложил на стол козырного туза.
— И чтобы тебе лучше думалось — мы учим Анастасию не на боевого мага. Мы хотим помочь ей стать целителем. Она первая и единственная, кто учится на врача, обладая даром. У нас в штате есть маг-целитель — без медицинского образования, к сожалению. На его счету одна регенерированная конечность. Повторить пока не может. Но умеет лечить зубы до состояния как новый и рассасывать импланты.
По мере того как он говорил, я подавался вперёд — не замечая, как это выглядит со стороны, не думая об этом. Каждое слово тянуло ближе. В какой-то момент я наклонил табурет настолько, что упал бы — не подхвати меня Сергей за плечо.
Мы чуть не рухнули вместе, но хватка была сильной.
— Это... правда? — затаив голос, спросил я.
— Да.
— Вся правда?
— И снова да.
Краем глаза я поймал Настю.
Она сидела прямо — чуть больше обычного, на полсантиметра. Не радость. Что-то, в чём радость была только частью — меньшей частью. Остальное я не успел прочитать. Она почувствовала мой взгляд и отвела глаза — быстро, намеренно, как человек, который не хочет, чтобы его сейчас читали.
Я отложил это — туда, где складывается то, что требует времени.
— Я согласен, — сказал я.
— Даже если он не сможет повторить это с твоими ногами? — тихо спросила она.
В её голосе было что-то, чего я не ожидал. Не скепсис — что-то похожее на страх. Как будто она боялась, что я отвечу неправильно.
— Что сделал один — второй сможет повторить. Не второй — так третий.
Сергей, стоявший у балкона, резко обернулся. На его лице было одобрение — и что-то похожее на гордость. Как будто он ждал именно этих слов.
— Я тоже согласен, — подал голос с дивана Толик.
— Это хорошо, — устало вздохнул генерал. Было видно, что он готовился к более долгому разговору. Повернулся к Сергею: — А ты?
— Записывайте уже, сколько ж можно от судьбы бегать. — Подполковник сейчас был собой — без масок, без интонаций на выбор. — Там, кстати, ещё армейские. Не худший материал. Мы говорили с ними. В головах не ветер.
— Женя, попроси коллег — пусть с Сергеем и ребятами съездят, помогут определиться. Бумаги оформят, оружие сдадут. — Антон Афанасьевич повернулся ко мне. — А тебе, майор...
Я открыл было рот.
— Майор-майор, — повторил он, с лёгкой улыбкой, которая исчезла почти сразу. — Предстоит важное задание. Которое проявит твою зрелость и готовность принимать решения не только за себя, но и за доверившихся тебе людей.
Я смотрел на него. Ждал.
— Тебе предстоит подготовить речь, которую ты произнесёшь на похоронах погибших.
Комната не изменилась. Солнце за окном стояло там же. Толик смотрел в пол. Настя — в стену. Сергей — никуда.
Бремя гордых — обрыв: чашу горькой над пропастью выпить, чтоб с хмельной головой не упасть, а шагнуть в тишину.
Откуда взялись эти слова — не знаю. Просто были. Просто легли.
— Понял, — сказал я.
?
Глава 4. Июнь 2017. Москва.
Реальность — бессердечная сволочь.
Не злая. Не мстительная. Просто ей всё равно. Ты можешь выстроить цепочку логики, собрать все аргументы, получить обещание от человека, которому веришь — и она всё равно сделает своё. Без злого умысла. Без предупреждения. Просто потому что гравитация не спрашивает, удобно ли тебе падать.
Настя рассказывала по дороге. Не по просьбе — сама начала, где-то над Волгой, когда за иллюминатором стало совсем серо и говорить о пустом расхотелось.
— Его внучку звали Вера. Ей было шесть. Они жили в Макеевке, сын привёз её к деду из Донецка — там совсем плохо было. И вот она шла мимо песочницы, увидела куклу...
Настя говорила ровно. Профессионально почти — будущий врач, привыкающий отделять слова от того, что за ними. Только руки выдавали — она держала стакан с чаем двумя ладонями, хотя он давно остыл.
Я слушал и не перебивал.
Дед успел схватить — но не удержал. Взрыв оторвал девочке кисть. Что было дальше, Михалыч не помнит сам. Говорит — из всего в глазах остались куски кости, выглядывающие из обрубка, и пальцы собственной ладони, которыми он сжимал культю. Когда приехала скорая — они с внучкой спали. У обоих жуткое истощение, похожи на жертв концлагеря. Но кисть была на месте. Восстановленная. Кожа просвечивалась насквозь — но кисть.
К протоколу пришлось приложить фотографии. Иначе не поверили бы.
— А потом? — спросил я, хотя уже знал, что будет дальше. Мне нужно было, чтобы она говорила.
— Потом их забрали. Выходили обоих. Дед зарёкся пить и начал пробовать. — Настя помолчала. — У него получается. Кожа, мышцы, связки. Зубы — смешно, конечно, но результат стопроцентный. Один раз так вылечил сослуживца, что у того удалённая пятёрка начала обратно из десны выглядывать. И зубы мудрости — все четыре сразу. Генерал его тогда лично спасал от расправы.
Она улыбнулась — коротко, через силу.
— Его возят к разным людям. Важным. Жёны, любовницы — кожа, рубцы, всякое такое. Он не говорит, к кому. Только смеётся иногда — мол, всё равно не поверите. — Пауза стала длиннее. — Он хороший человек, Лёш. Просто...
Она не договорила.
Просто — повторить не смог. Одна регенерированная конечность за всё это время. Одна — и больше никак. Сколько ни старался, сколько ни ездил в Склиф, сколько ни возвращался оттуда с погасшими глазами.
Я смотрел в иллюминатор.
Настя держала остывший стакан.
За окном была серая вата облаков — ровная, бесконечная, совершенно равнодушная.
Реальность. Бессердечная сволочь.
Михалыч оказался меньше, чем я ожидал.
Не знаю, какой образ я себе нарисовал по дороге — наверное, что-то монументальное, под стать истории. Но в дверях кабинета стоял невысокий жилистый старик с руками сварщика — узловатыми, тёмными в суставах, привыкшими к тяжёлой работе. Седой, коротко стриженый, с той особой прямотой в спине, которая бывает у людей, переживших что-то настоящее и решивших после этого держаться.
Он посмотрел на меня. Я — на него.
— Павел Михайлович, — представился он, пожимая руку. Крепко, но аккуратно — как человек, который привык беречь чужое.
Антон Афанасьевич что-то говорил — вводил в курс, объяснял. Михалыч слушал, кивал, не перебивал. Потом подошёл к кушетке, кивнул мне — ложись, мол — и начал работать.
Руки двигались медленно. Уверенно. Вдоль голеней, по коленям, вниз к стопам. Лицо сосредоточенное, чуть прикрытые глаза — человек, который слушает что-то, недоступное остальным.
Настя сидела рядом, не шевелясь. Я видел, как она держит руки на коленях — слишком ровно, слишком смирно. Затаённая надежда выглядит именно так — как неподвижность.
Прошла минута. Другая.
Михалыч остановился. Не отнял руки — просто перестал двигать ими. Потом всё-таки отнял.
— Алексей, — сказал он негромко, — я вас не чувствую.
В кабинете стало очень тихо.
— Пальцами ощущаю, — продолжил он, не глядя на меня, — а душой не могу коснуться. Как будто нет ничего. Тёплую куклу щупаю.
— Какую куклу? — вскинулся я.
— Резиновую, — буркнул он, с нажимом на «р». — У других я ток крови чувствую, копошение под руками. Где горячо — там травма. Где холод — рубец. Искры где-то. А у тебя — ничего. Как будто ты не человек.
Антон Афанасьевич попытался было вмешаться — начал что-то про "попробуй по-другому, все люди разные". Михалыч его не перебил, выслушал. Потом медленно сел на табурет рядом с кушеткой и посмотрел на свои руки.
— Антон Афанасьевич, — сказал он тихо, — я, наверное, подорожник. Вы понимаете? Хороший подорожник, приложить — и царапина заживёт. Но не хирург. Никогда не был и не буду. — Пауза. — Как та собака — всё вижу, всё чувствую. Сделать не могу.
Он произнёс это без жалобы. Просто констатировал — как погоду за окном.
Настя встала. Молча подошла к кушетке, положила одну руку на мою ногу, второй взялась за предплечье Михалыча. Закрыла глаза.
Стояла так, наверное, полминуты.
Потом тихо выпустила нас обоих.
— Я тоже ничего не чувствую. — Она открыла глаза и посмотрела на меня — не с жалостью, с чем-то сложнее. — Как будто тебя нет. Как будто ты прячешься где-то.
Секунда тишины.
— Подождите.
Она выскочила в коридор — каблучки дробью по плитке, удаляясь.
Кабинет замер. Михалыч сидел у кушетки, не зная куда деть руки — большие, тёмные в суставах, привыкшие к работе, которая вдруг оказалась бесполезной. Антон Афанасьевич у стола думал о чём-то своём. Дежурный врач писал — изредка поднимая глаза к потолку, чуть шевеля губами, возвращаясь к бумагам. Жизнь продолжалась. Всем своим равнодушным видом показывая, что ей до нас нет никакого дела.
За дверью послышались голоса — Настин и детский.
— Сколько людей в кабинете?
— Трое...
Михалыч едва заметно поднял голову.
— ...Или всё-таки четверо?
Дверь открылась.
Девочка лет семи — светловолосая, с голубыми глазами, совершенно серьёзная — вошла, повела головой, осматривая кабинет. Не людей — что-то своё, невидимое остальным. Тепловизор, настроенный на другую частоту.
Взгляд остановился на мне.
— А, это ты. — И разочарованно добавила: — Тогда понятно.
— Что тебе понятно, Верунчик? — слегка вздрогнув, спросил Михалыч.
— А он ненастоящий. — Она ткнула в меня пальцем с той детской непосредственностью, которая не знает, что бывают неудобные истины. — Блыськает, як молния. Нету-нету его, потом бац — є, і знову нету.
Её суржик был прелестен. Ситуация — нет.
— Так что, я не человек? — спросил я семилетку.
— Людина, — серьёзно ответила она, — але ти десь там. — Неопределённо покрутила головой. — Тому дідусь тебе й не бачить. Я теж майже не бачу. Але іноді — бачу.
— А глазами? — с дрожью в голосе спросила Настя.
— А глазами неинтересно. — Святая непосредственность подошла к деду и взяла его за руку. — Глазами все одинаковые. Пішли, ти йому не поможеш.
К выходу они прошествовали в полной тишине. Уходя, Михалыч обернулся — посмотрел на меня, моргнул пару раз, пожал плечами. Виновато. Как человек, которому жаль — и который давно уже привык, что жалеть недостаточно.
Дверь закрылась.
Антон Афанасьевич подошёл к двери, приоткрыл — убедился, что коридор пуст — и повернулся к нам.
— Думаю, говорить о том, что это остаётся здесь — не нужно?
— Само собой, — буркнул врач, угрюмо полируя плешь медицинской шапочкой.
— Алексей, Анастасия?
— Без сомнений, — ответил я за нас обоих. Врач, уловив что-то в моём голосе, нашёл повод и выманил руководство из кабинета. Я был ему признателен.
Настя подошла ближе.
— Лёш, прости...
— Ты-то что извиняешься? — В груди разгоралось что-то тёмное и липкое — не злость ещё, но уже близко. — Это я урод. Слышала? Устами младенца. Ненастоящий. Кукла. Мать её за ногу. За обе.
— Ну ты подожди ерепениться. Это только первый контакт. Может Михалыч ещё настроится. Может я смогу что-то сделать — я же не зря учусь...
— Чему ты научишься? — Голос вышел жёстче, чем я хотел, но остановиться уже не получалось. — Я видел всех вас. Фаерболы, молнии, джедайство на минималках. Толик при инициации двоих распылил — и что? За два месяца хоть что-нибудь смог повторить? Ноль. Зеро. Маги картонные. Фокусники балаганные.
Она выпрямилась.
— Ты опять жалостью упиваешься? Опять дерьмом плюёшься? — Голос не дрожал — чеканил. — Думаешь, я за тебя не переживаю? Думаешь, помочь не хочу? На Михалыча посмотри — подумай, каково ему на внучку каждый день смотреть. Каково знать, что он — подорожник, и лучше не станет. Ты хоть понимаешь, какой ты...
Она запнулась на долю секунды.
— ...моральный урод.
Последнее слово она не выплюнула — выдохнула. Тихо и точно. Хуже, чем если бы крикнула.
В голове перемкнуло.
Я не помню, как встал с кушетки. Просто — был сидя, и вдруг стоял. Потом краем сознания отметил — левая нога подогнута, правая, короткая, в опоре. Тело решило само, пока я был занят другим. Без перекоса. Без раздумий.
Это тоже осталось где-то сзади, на потом.
Но то-то в моих глазах заставило её отступить на полшага — она сама не заметила, как это сделала. Рука поднялась инстинктивно, ладонью вперёд.
Разряд пришёл тонкой нитью — с шипением, с лёгким звоном.
Ударил мне в лицо.
Погас.
Не отражённый. Не заблокированный. Просто — погас. Как будто его не было.
Мы оба замерли.
Настя смотрела на свою руку — растерянно, почти испуганно. Я смотрел на неё. В груди что-то медленно остывало — темнота отступала, оставляя после себя усталость и лёгкую оторопь.
Что это было?
Я не успел додумать — в кабинет ворвались генерал с врачом. Настя опустилась на стул и заплакала — не тихо, по-настоящему, со злостью на себя и на меня одновременно.
— Тихо, дочка, тихо...
— Что тихо?! — Она вскинулась. — Я его молнией ударила, дурака такого!
— Какой молнией? — врач смотрел на меня — целого, невредимого. — Может, ты только хотела? Собиралась?
Настя, всё ещё на нервах, выбросила руку в мою сторону.
— Вот такой!
На этот раз разряд был толще — шнурок, а не нить, подпитанный её состоянием. Протянулся между нами.
Мои ладони поднялись сами. Раньше головы. Раньше любой мысли.
Разряд ткнулся в них — и погас. Под потолком хлопнула светодиодная лампа.
В кабинете на секунду стало темнее.
— Эм-м, — произнёс врач, подходя ко мне с видом энтомолога, обнаружившего неизвестную бабочку. — Мне кажется, или мы только что открыли ещё одну особенность нашего подопечного?
Я смотрел на свои ладони.
Ладони не дымились. Не светились. Выглядели совершенно обычно.
Ощущение, что я только что смотрел чьими-то чужими глазами — ушло. Тихо. Без следа. Как будто его не было. Как будто это было просто тело. Просто рефлекс.
Никто пока не назвал это правильным словом. Никто не сказал — антимаг. Щит. Поглотитель.
Просто стояли и смотрели на перегоревшую лампу.
— Настя, Алексей, — разрядил обстановку генерал. — Давайте вы уже все свои нюансы раскроете — да и пойдём.
Антон Афанасьевич смотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не умел читать — не удивление, не радость. Что-то похожее на тихое "вот оно".
Я не спросил.
Он не сказал.
Работа спасла.
