Не в смысле исцелила — в смысле дала чем занять руки и голову, пока остальное приходило в себя. Антон Афанасьевич, не комментируя и не объясняя, открыл мне доступ к материалам. Не ко всем — но достаточно, чтобы было что читать.
Я читал.
База жила своей жизнью — мимо, вокруг, не спрашивая разрешения. За окном кто-то гонял на полигоне до седьмого пота. В коридоре разговаривали вполголоса, иногда смеялись. Из кухни тянуло кофе и чем-то жареным. Люди ели, спорили, тренировались, уставали — и совершенно не нуждались в том, чтобы я за ними наблюдал.
Это было неожиданно успокоительно.
Яков мелькал чаще других — всегда в движении, всегда с чем-то в руках. Папка, образцы, непонятный контейнер. Иногда что-то бормотал себе под нос — не рассеянно, а сосредоточенно, как человек, который разговаривает с задачей. Однажды прошёл мимо меня в коридоре, на ходу сунул в руки какой-то камень — мутноватый, неправильной формы — и исчез за углом прежде, чем я успел спросить зачем.
Камень был тёплым. Хотя лежал на столе.
Я поискал его досье.
Яков Сергеевич Амар, тридать один год.
Уже первая строчка заставила перечитать. Потом ещё раз. Потом я откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел в потолок.
Родители — туареги. Ливия. Приехали в СССР в середине восьмидесятых — бежали от родни, не принявшей их брак. Знали русский: их собственные родители работали в посольстве, закончили советскую школу при нём. Начальник ОВИР, оформлявший документы, попался человечный — вошёл в положение, помог обосноваться.
Сына назвали в его честь.
Яков Сергеевич.
Человека из ОВИР, говорят, это известие настигло уже на пенсии. Он долго молчал, потом сказал — надо же.
Дальше шло привычнее: геологический факультет, несколько сезонов в поле, смена направления. Геммология. Инициация — тихая, без эксцессов, проявилась постепенно, сам не сразу понял что происходит. Просто камни начали отвечать иначе. Стали понятнее. Потом выяснилось, что он может делать с ними то, чего не может никто.
Попытка собственного бизнеса. Гибридные камни — минералы, несовместимые в обычных условиях, сращённые в единую структуру. Сапфир и изумруд. Александрит и рубин. Красиво, уникально, невозможно — и тем не менее вот оно, держи в руках.
Не учёл расклады. Объяснили популярно. Человек бесконфликтный — согласился работать на нужных людей за небольшие деньги. Потом аналитический отдел Конторы вышел на торговцев странными камнями.
Дальше — здесь.
Я закрыл досье и некоторое время смотрел на камень, который он сунул мне в руки. Тот всё ещё был чуть тёплым. Или мне казалось.
Туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и делает невозможное с такой же интонацией, с какой другие люди делают бутерброды.
Такое не придумаешь. Такое просто иногда случается — жизнь фантазирует лучше нас.
Материалы по пластику шли отдельной папкой — плотной, с пометками разных рук на полях. Я читал медленно, перечитывал, рисовал схемы на листке рядом. Не потому что не понимал — потому что хотел понять правильно.
Керамика и полимер в одной структуре. Не армирование — взаимопроникновение. Твёрдость и вязкость одновременно, лёгкость, формуемость. Пуля входит — и вместо пробития уходит в вибрацию, в продольную волну, которую пьезоматрица снимает как электричество.
Физики написали заключение на трёх страницах. Смысл сводился к тому, что это невозможно.
На полях чьей-то рукой было приписано: и тем не менее.
Я невольно усмехнулся.
Ограничение было одно — и существенное. Каждую единицу брони Яков делал руками, лично. Катализатор — редкий изотоп осмия, который загрязнялся и требовал перегонки, тоже его. Три с половиной килограмма готового материала в день. Неделя — комплект на одного оперативника.
Штучная работа. Медленная. Дорогая в самом прямом смысле — временем и силами конкретного человека.
Я отложил папку и посмотрел в окно.
База жила. Кто-то смеялся в коридоре — громко, от души, над чем-то явно несерьёзным. За окном двое тащили куда-то ящик, переругиваясь вполголоса. Из мастерской Якова доносилось негромкое пение — что-то неопределённое, без слов, просто мелодия под руки.
Люди. Просто люди — которые любят, едят, устают, смеются над глупостями. И только потом — маги, оперативники, механики.
Это я понял окончательно в тот день, когда Евгения Мироновна появилась на утреннем брифинге с подвеской.
Сердце — цельное, без единого шва. Сапфир и изумруд, переходящие друг в друга так плавно, что граница угадывалась только на свету. Цвет его глаз и цвет её.
Никто не видел, когда он подарил. Никто не спрашивал.
Евгения Мироновна провела по подвеске пальцем — один раз, быстро, почти незаметно — и продолжила брифинг.
Яков в тот день был занят с утра до вечера. Бормотал своё, носил образцы, исчезал и появлялся. На подвеску не смотрел. Или смотрел так, что не поймаешь.
Все всё понимали. Никто ничего не говорил.
Я смотрел на это и думал — вот оно. Вот как это работает. Не подвиги, не способности. Просто два цвета в одном камне, и человек, который умеет сращивать несовместимое.
Я закрыл папку, встал и пошёл — не зная куда, просто вперёд. Ноги сами привели к мастерской.
Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло чем-то минеральным — сухим, чуть острым, непохожим ни на что знакомое. Я постучал.
— Открыто, — донеслось изнутри.
Яков стоял у стола спиной ко входу. Руки двигались над чем-то мелким — осторожно, почти нежно. На полках вдоль стен — образцы, контейнеры, папки, несколько камней просто так, без подписей. Один светился чуть заметно — или мне казалось.
— Присаживайся, — сказал он, не оборачиваясь. — Стул у стены.
Я взял стул, поставил в сторонке и сел. Яков продолжал работать. Я смотрел.
Прошло минуты три.
— Яков, — сказал я наконец.
— Яша, — поправил он. — Без официоза.
— Яша. Я не по делу.
— Знаю, — он наконец обернулся. Посмотрел спокойно — без вопросов, без оценки. — Чай будешь?
— Буду.
Он поставил чайник, вытер руки о тряпку и только тогда повернулся полностью. Протянул руку.
— Яков Сергеевич Амар. Яша — если не по делу.
— Алексей Топорков. Лёша — если не по делу.
Он кивнул — принято — и снова взялся за своё. Руки вернулись к камню, голова осталась здесь.
— Читал моё досье? — спросил он через минуту.
— Читал.
— И?
Я подумал секунду.
— Такое не придумаешь.
Яков чуть улыбнулся — краем, не отрываясь от работы.
— Жизнь фантазирует лучше нас. — Он перевернул камень, посмотрел на просвет. — Ты вот тоже не придумаешь.
— Я — обычная история.
— Обычные истории сюда не попадают. — Он поставил камень на место и взял другой. — Здесь у каждого своё "такое не придумаешь". Просто не все читали чужие досье.
Чайник закипел. Яков разлил — молча, без церемоний — поставил кружку передо мной и вернулся к столу.
Мы помолчали. Хорошо помолчали — не неловко, а как люди, которым не нужно заполнять тишину.
За окном темнело. На полке тихо светился камень — или всё-таки казалось.
— Яша, — сказал я наконец, — а тебе здесь как?
Он подумал. Не для вида — на самом деле.
— Лучше, чем у нужных людей. Хуже, чем в своём деле. — Пауза. — Но интереснее, чем где-либо ещё. Задачи такие, что не скучно.
— А падать приходилось?
Он посмотрел на меня — коротко, без обиды.
— Приходилось. — И добавил, помолчав: — Вставать тоже приходилось. Это, знаешь, становится привычкой.
Я ничего не ответил.
Он не ждал ответа.
Мы допили чай. Яков вернулся к своим камням. Я сидел и смотрел как он работает — руки двигаются уверенно, без лишних движений, без суеты. Человек, который нашёл своё место. Не потому что повезло — потому что искал.
Уходя, я задержался у двери.
— Яша.
— М?
— Спасибо.
Он не спросил за что. Только кивнул — не отрываясь от камня.
Яков нашёл меня через несколько дней за столом в отдельной кухне.
Не с утешениями — просто поставил на стол баклажку с пивом. «Конкурент», производства Приазовской Баварии — и откуда только узнал про Ейск? Душу как будто кто-то погладил. развернул газету с порезанным вяленым судаком, крупным, не то, что продают в магазинах — от запаха во рту сами собой вспомнился вкус — и сел напротив. Без предисловий. Как будто мы уже договорились.
— Ты на судака как смотришь?
— С вожделением.
— Уже хорошо.
Судак был хорош. Пиво тоже. За окном темнело — не торопясь, по-летнему, нехотя отпуская день.
Мы помолчали. Яков оторвал кусок рыбы, прожевал с явным удовольствием. Я смотрел в кружку.
— Лёш, — сказал он наконец, — ты на Афанасьевича злой.
Не вопрос. Констатация.
— Имею право, — сказал я.
— Имеешь, — легко согласился он. — Я не про то. Ты себя на его место поставь. Не чтобы простить — просто посмотри.
Я скривился. Он поднял руку — подожди.
— У него потерь как блох на лисе. Продвижения никакого толком. Мой пластик, Михалыч с Верунькой, ты со своими иммунитетами — вот и всё, что в сторону от фокусов отходит. А ему надо начальству докладываться, финансирование выбивать, с нами возиться. — Он отхлебнул пива. — И по каждому случаю гибели — в глаза родне смотреть. Ты можешь себе представить, каково это?
— Могу, — сказал я.
Коротко. Без объяснений.
Но что-то в этом слове было такое, что Яков перестал жевать и посмотрел на меня внимательнее.
Я не планировал рассказывать. Просто — вышло.
— Была ночь. После того как они погибли. Антон Афанасьевич сказал — подготовь речь. Для похорон. — Я покрутил кружку в руках. — Я сидел, во мне наверное литр кофе пополам с коньяком булькал. И ни в одном глазу. И ни в одной извилине. И на экране ни строчки. Не потому что слов нет — потому что любые слова были или ложью, или пафосом, а ребята этого не заслуживали.
Яков слушал. Не перебивал.
— Я раз написал — сжёг. Не фигурально — буквально. Клавиатура не пережила. Написал второй раз — перечитал и понял, что это некролог из газеты, а не слова для живых людей. «Был. Умер. Скорбим». — Я помолчал. — Потом Настя зашла. Не спросила ничего, просто накрыла руку ладонью. И я вдруг понял — они погибли не из-за меня. Ради. Ради того, чтобы мы могли идти дальше. И слова сами легли.
За окном стемнело окончательно. База притихла — не замерла, просто перешла на ночной ритм.
— На кладбище шёл дождь, — сказал я. — Мелкий, противный. Бумажку размыло. Я говорил без неё — просто с людьми. И пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы больше не собирать людей вот так.
Яков помолчал. Потом кивнул — каким-то своим мыслям.
— Значит, можешь, — сказал он негромко. — Представить каково это.
— Могу.
— Тогда злись, — он пожал плечами. — Имеешь право. Только не вместо, а вместе с. Злость — это топливо, Лёш. Хорошее топливо, если знаешь когда подбросить в костёр.
Он взял следующий кусок судака. Я налил ещё пива.
— Зря я тебе мораль читаю, наверное, — добавил он через минуту. — У меня всё попроще было. Без смертоубийства и таких танцев с бубном.
— Нет, — сказал я. — Иногда нужен кто-то, кто треснет доской по голове. Чтобы резьбу заржавевшую повернуть.
Я поднял кружку. Он повторил жест.
Мы выпили. Молча.
Судак заканчивался. Никто никуда не торопился. За окном база жила своим ночным — тихим, негромким, живым.
Яков — туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и падает и встаёт с такой же интонацией, с которой другие люди делают бутерброды — сидел напротив и неторопливо допивал пиво.
Точка опоры. Координата.
Я не знал тогда, что она останется — надолго. Что потом, когда будет совсем плохо, я буду вспоминать не слова. Просто — вечер, судак, пиво, и человек, который не пытался меня починить. Просто сидел рядом.
Механики нашли меня сами.
Не с предложением и не с докладом — просто однажды утром один из них, невысокий крепкий мужик лет пятидесяти с руками в въевшейся смазке, остановился в коридоре и сказал:
— Зайди к нам сегодня. Есть разговор.
В мастерской пахло металлом, машинным маслом и ещё чем-то кислым — химией какого-то процесса, который я не опознал. На верстаке лежало что-то, накрытое брезентом.
— Мы тут ковырялись с остатками пластика, — сказал механик, — отходы кроя, шли в утиль. Яша помог переплавить — немного теряет в свойствах, но не критично. И вот.
Он сдёрнул брезент.
Я смотрел на конструкцию из трубок, шарниров и крепежа — лёгкую, почти изящную для своего назначения — и не сразу понял что чувствую.
— Экзоскелетный корсет, — сказал механик. — Под твои ноги делали. Свойство преобразования нагрузки помогает заряжать аккумулятор — ставишь ногу, энергия идёт в накопитель. Накопитель питает моторы, моторы усиливают толчок и рывок. Вычислитель считывает датчики с мышц. — Он помолчал. — Попробуем?
Первая калибровка была комичной. Меня заносило влево, потом вправо, один раз едва не снёс стойку с инструментами. Механики переглядывались, что-то записывали, передвигали датчики, спорили вполголоса. Я стоял посередине мастерской и ждал — не злясь, что само по себе было новостью.
Потом додумались разнести показания на левой и правой ноге, переместили датчики на разную высоту — и что-то щёлкнуло. Встало на место.
Я сделал шаг. Другой.
Третий.
— Ну? — спросил механик.
— Нормально, — сказал я.
Это было больше чем нормально. Но объяснять не стал.
Первую настоящую пробежку назначили через неделю — когда программисты оптимизировали код и механики перестали морщиться при виде распечаток с датчиков.
Я вышел на полосу утром, пока никого не было. Не потому что стеснялся — просто это было личное.
Двадцать метров. Флажок на финише.
Я побежал.
Боль пришла сразу — мышцы, которые давно забыли, что такое бег, напомнили о себе со всей прямотой. Не та привычная боль болтов и спиц на погоду — другая, живая, рабочая. Мышцы тянулись, сопротивлялись, орали.
Я добежал. И только тогда понял, что смеюсь.
Остановился. Руки упёрлись в колени. В глазах что-то защипало — от боли, от ветра, от чего-то третьего, которому я не стал давать имя.
Двадцать метров. Просто двадцать метров — за семь секунд с хвостиком. Любой школьник, прогуливающий физкультуру, сделает быстрее.
Но я бежал.
Я выпрямился. Посмотрел на флажок. Потом назад — на старт.
Двадцать метров. Просто двадцать метров.
Новая надежда не похожа на старую. Она меньше. Скромнее. Без размаха и без гарантий. Но она была — живая, настоящая, своя.
Я развернулся и побежал обратно.
Через пять дней Антон Афанасьевич вызвал меня к себе — и загадочно улыбаясь предложил пройти с ним в арсенал.
В арсенале пахло оружейным маслом и чем-то ещё — тем особым запахом металла, который бывает только там, где с ним работают всерьёз.
Яков стоял у дальней стены. Увидев меня, сделал церемонный поклон — чуть шутовской, но с достоинством — и сдёрнул покрывало с чего-то большого в углу.
Манекен. В полный рост. Облачённый в броню.
Я остановился.
Грязно-серый, неказистый цвет — не для красоты, для дела. Но форма. Пропорции. Что-то в самом устройстве этих пластин, в том как они перекрывают друг друга, как ложатся по телу — это было живым. Не снаряжение. Не защита. Что-то, у чего было своё мнение о том, для чего оно создано.
— Мерки под тебя, — сказал Яков. — Надевай. Поддоспешник не забудь — в ней жарко. И ноги не отстёгивай, на них тоже опора предусмотрена, чтобы спину не перегружал.
Я подошёл. Протянул руку и провёл ладонью по панцирю.
Я читал.
База жила своей жизнью — мимо, вокруг, не спрашивая разрешения. За окном кто-то гонял на полигоне до седьмого пота. В коридоре разговаривали вполголоса, иногда смеялись. Из кухни тянуло кофе и чем-то жареным. Люди ели, спорили, тренировались, уставали — и совершенно не нуждались в том, чтобы я за ними наблюдал.
Это было неожиданно успокоительно.
Яков мелькал чаще других — всегда в движении, всегда с чем-то в руках. Папка, образцы, непонятный контейнер. Иногда что-то бормотал себе под нос — не рассеянно, а сосредоточенно, как человек, который разговаривает с задачей. Однажды прошёл мимо меня в коридоре, на ходу сунул в руки какой-то камень — мутноватый, неправильной формы — и исчез за углом прежде, чем я успел спросить зачем.
Камень был тёплым. Хотя лежал на столе.
Я поискал его досье.
Яков Сергеевич Амар, тридать один год.
Уже первая строчка заставила перечитать. Потом ещё раз. Потом я откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел в потолок.
Родители — туареги. Ливия. Приехали в СССР в середине восьмидесятых — бежали от родни, не принявшей их брак. Знали русский: их собственные родители работали в посольстве, закончили советскую школу при нём. Начальник ОВИР, оформлявший документы, попался человечный — вошёл в положение, помог обосноваться.
Сына назвали в его честь.
Яков Сергеевич.
Человека из ОВИР, говорят, это известие настигло уже на пенсии. Он долго молчал, потом сказал — надо же.
Дальше шло привычнее: геологический факультет, несколько сезонов в поле, смена направления. Геммология. Инициация — тихая, без эксцессов, проявилась постепенно, сам не сразу понял что происходит. Просто камни начали отвечать иначе. Стали понятнее. Потом выяснилось, что он может делать с ними то, чего не может никто.
Попытка собственного бизнеса. Гибридные камни — минералы, несовместимые в обычных условиях, сращённые в единую структуру. Сапфир и изумруд. Александрит и рубин. Красиво, уникально, невозможно — и тем не менее вот оно, держи в руках.
Не учёл расклады. Объяснили популярно. Человек бесконфликтный — согласился работать на нужных людей за небольшие деньги. Потом аналитический отдел Конторы вышел на торговцев странными камнями.
Дальше — здесь.
Я закрыл досье и некоторое время смотрел на камень, который он сунул мне в руки. Тот всё ещё был чуть тёплым. Или мне казалось.
Туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и делает невозможное с такой же интонацией, с какой другие люди делают бутерброды.
Такое не придумаешь. Такое просто иногда случается — жизнь фантазирует лучше нас.
Материалы по пластику шли отдельной папкой — плотной, с пометками разных рук на полях. Я читал медленно, перечитывал, рисовал схемы на листке рядом. Не потому что не понимал — потому что хотел понять правильно.
Керамика и полимер в одной структуре. Не армирование — взаимопроникновение. Твёрдость и вязкость одновременно, лёгкость, формуемость. Пуля входит — и вместо пробития уходит в вибрацию, в продольную волну, которую пьезоматрица снимает как электричество.
Физики написали заключение на трёх страницах. Смысл сводился к тому, что это невозможно.
На полях чьей-то рукой было приписано: и тем не менее.
Я невольно усмехнулся.
Ограничение было одно — и существенное. Каждую единицу брони Яков делал руками, лично. Катализатор — редкий изотоп осмия, который загрязнялся и требовал перегонки, тоже его. Три с половиной килограмма готового материала в день. Неделя — комплект на одного оперативника.
Штучная работа. Медленная. Дорогая в самом прямом смысле — временем и силами конкретного человека.
Я отложил папку и посмотрел в окно.
База жила. Кто-то смеялся в коридоре — громко, от души, над чем-то явно несерьёзным. За окном двое тащили куда-то ящик, переругиваясь вполголоса. Из мастерской Якова доносилось негромкое пение — что-то неопределённое, без слов, просто мелодия под руки.
Люди. Просто люди — которые любят, едят, устают, смеются над глупостями. И только потом — маги, оперативники, механики.
Это я понял окончательно в тот день, когда Евгения Мироновна появилась на утреннем брифинге с подвеской.
Сердце — цельное, без единого шва. Сапфир и изумруд, переходящие друг в друга так плавно, что граница угадывалась только на свету. Цвет его глаз и цвет её.
Никто не видел, когда он подарил. Никто не спрашивал.
Евгения Мироновна провела по подвеске пальцем — один раз, быстро, почти незаметно — и продолжила брифинг.
Яков в тот день был занят с утра до вечера. Бормотал своё, носил образцы, исчезал и появлялся. На подвеску не смотрел. Или смотрел так, что не поймаешь.
Все всё понимали. Никто ничего не говорил.
Я смотрел на это и думал — вот оно. Вот как это работает. Не подвиги, не способности. Просто два цвета в одном камне, и человек, который умеет сращивать несовместимое.
Я закрыл папку, встал и пошёл — не зная куда, просто вперёд. Ноги сами привели к мастерской.
Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло чем-то минеральным — сухим, чуть острым, непохожим ни на что знакомое. Я постучал.
— Открыто, — донеслось изнутри.
Яков стоял у стола спиной ко входу. Руки двигались над чем-то мелким — осторожно, почти нежно. На полках вдоль стен — образцы, контейнеры, папки, несколько камней просто так, без подписей. Один светился чуть заметно — или мне казалось.
— Присаживайся, — сказал он, не оборачиваясь. — Стул у стены.
Я взял стул, поставил в сторонке и сел. Яков продолжал работать. Я смотрел.
Прошло минуты три.
— Яков, — сказал я наконец.
— Яша, — поправил он. — Без официоза.
— Яша. Я не по делу.
— Знаю, — он наконец обернулся. Посмотрел спокойно — без вопросов, без оценки. — Чай будешь?
— Буду.
Он поставил чайник, вытер руки о тряпку и только тогда повернулся полностью. Протянул руку.
— Яков Сергеевич Амар. Яша — если не по делу.
— Алексей Топорков. Лёша — если не по делу.
Он кивнул — принято — и снова взялся за своё. Руки вернулись к камню, голова осталась здесь.
— Читал моё досье? — спросил он через минуту.
— Читал.
— И?
Я подумал секунду.
— Такое не придумаешь.
Яков чуть улыбнулся — краем, не отрываясь от работы.
— Жизнь фантазирует лучше нас. — Он перевернул камень, посмотрел на просвет. — Ты вот тоже не придумаешь.
— Я — обычная история.
— Обычные истории сюда не попадают. — Он поставил камень на место и взял другой. — Здесь у каждого своё "такое не придумаешь". Просто не все читали чужие досье.
Чайник закипел. Яков разлил — молча, без церемоний — поставил кружку передо мной и вернулся к столу.
Мы помолчали. Хорошо помолчали — не неловко, а как люди, которым не нужно заполнять тишину.
За окном темнело. На полке тихо светился камень — или всё-таки казалось.
— Яша, — сказал я наконец, — а тебе здесь как?
Он подумал. Не для вида — на самом деле.
— Лучше, чем у нужных людей. Хуже, чем в своём деле. — Пауза. — Но интереснее, чем где-либо ещё. Задачи такие, что не скучно.
— А падать приходилось?
Он посмотрел на меня — коротко, без обиды.
— Приходилось. — И добавил, помолчав: — Вставать тоже приходилось. Это, знаешь, становится привычкой.
Я ничего не ответил.
Он не ждал ответа.
Мы допили чай. Яков вернулся к своим камням. Я сидел и смотрел как он работает — руки двигаются уверенно, без лишних движений, без суеты. Человек, который нашёл своё место. Не потому что повезло — потому что искал.
Уходя, я задержался у двери.
— Яша.
— М?
— Спасибо.
Он не спросил за что. Только кивнул — не отрываясь от камня.
Яков нашёл меня через несколько дней за столом в отдельной кухне.
Не с утешениями — просто поставил на стол баклажку с пивом. «Конкурент», производства Приазовской Баварии — и откуда только узнал про Ейск? Душу как будто кто-то погладил. развернул газету с порезанным вяленым судаком, крупным, не то, что продают в магазинах — от запаха во рту сами собой вспомнился вкус — и сел напротив. Без предисловий. Как будто мы уже договорились.
— Ты на судака как смотришь?
— С вожделением.
— Уже хорошо.
Судак был хорош. Пиво тоже. За окном темнело — не торопясь, по-летнему, нехотя отпуская день.
Мы помолчали. Яков оторвал кусок рыбы, прожевал с явным удовольствием. Я смотрел в кружку.
— Лёш, — сказал он наконец, — ты на Афанасьевича злой.
Не вопрос. Констатация.
— Имею право, — сказал я.
— Имеешь, — легко согласился он. — Я не про то. Ты себя на его место поставь. Не чтобы простить — просто посмотри.
Я скривился. Он поднял руку — подожди.
— У него потерь как блох на лисе. Продвижения никакого толком. Мой пластик, Михалыч с Верунькой, ты со своими иммунитетами — вот и всё, что в сторону от фокусов отходит. А ему надо начальству докладываться, финансирование выбивать, с нами возиться. — Он отхлебнул пива. — И по каждому случаю гибели — в глаза родне смотреть. Ты можешь себе представить, каково это?
— Могу, — сказал я.
Коротко. Без объяснений.
Но что-то в этом слове было такое, что Яков перестал жевать и посмотрел на меня внимательнее.
Я не планировал рассказывать. Просто — вышло.
— Была ночь. После того как они погибли. Антон Афанасьевич сказал — подготовь речь. Для похорон. — Я покрутил кружку в руках. — Я сидел, во мне наверное литр кофе пополам с коньяком булькал. И ни в одном глазу. И ни в одной извилине. И на экране ни строчки. Не потому что слов нет — потому что любые слова были или ложью, или пафосом, а ребята этого не заслуживали.
Яков слушал. Не перебивал.
— Я раз написал — сжёг. Не фигурально — буквально. Клавиатура не пережила. Написал второй раз — перечитал и понял, что это некролог из газеты, а не слова для живых людей. «Был. Умер. Скорбим». — Я помолчал. — Потом Настя зашла. Не спросила ничего, просто накрыла руку ладонью. И я вдруг понял — они погибли не из-за меня. Ради. Ради того, чтобы мы могли идти дальше. И слова сами легли.
За окном стемнело окончательно. База притихла — не замерла, просто перешла на ночной ритм.
— На кладбище шёл дождь, — сказал я. — Мелкий, противный. Бумажку размыло. Я говорил без неё — просто с людьми. И пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы больше не собирать людей вот так.
Яков помолчал. Потом кивнул — каким-то своим мыслям.
— Значит, можешь, — сказал он негромко. — Представить каково это.
— Могу.
— Тогда злись, — он пожал плечами. — Имеешь право. Только не вместо, а вместе с. Злость — это топливо, Лёш. Хорошее топливо, если знаешь когда подбросить в костёр.
Он взял следующий кусок судака. Я налил ещё пива.
— Зря я тебе мораль читаю, наверное, — добавил он через минуту. — У меня всё попроще было. Без смертоубийства и таких танцев с бубном.
— Нет, — сказал я. — Иногда нужен кто-то, кто треснет доской по голове. Чтобы резьбу заржавевшую повернуть.
Я поднял кружку. Он повторил жест.
Мы выпили. Молча.
Судак заканчивался. Никто никуда не торопился. За окном база жила своим ночным — тихим, негромким, живым.
Яков — туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и падает и встаёт с такой же интонацией, с которой другие люди делают бутерброды — сидел напротив и неторопливо допивал пиво.
Точка опоры. Координата.
Я не знал тогда, что она останется — надолго. Что потом, когда будет совсем плохо, я буду вспоминать не слова. Просто — вечер, судак, пиво, и человек, который не пытался меня починить. Просто сидел рядом.
Механики нашли меня сами.
Не с предложением и не с докладом — просто однажды утром один из них, невысокий крепкий мужик лет пятидесяти с руками в въевшейся смазке, остановился в коридоре и сказал:
— Зайди к нам сегодня. Есть разговор.
В мастерской пахло металлом, машинным маслом и ещё чем-то кислым — химией какого-то процесса, который я не опознал. На верстаке лежало что-то, накрытое брезентом.
— Мы тут ковырялись с остатками пластика, — сказал механик, — отходы кроя, шли в утиль. Яша помог переплавить — немного теряет в свойствах, но не критично. И вот.
Он сдёрнул брезент.
Я смотрел на конструкцию из трубок, шарниров и крепежа — лёгкую, почти изящную для своего назначения — и не сразу понял что чувствую.
— Экзоскелетный корсет, — сказал механик. — Под твои ноги делали. Свойство преобразования нагрузки помогает заряжать аккумулятор — ставишь ногу, энергия идёт в накопитель. Накопитель питает моторы, моторы усиливают толчок и рывок. Вычислитель считывает датчики с мышц. — Он помолчал. — Попробуем?
Первая калибровка была комичной. Меня заносило влево, потом вправо, один раз едва не снёс стойку с инструментами. Механики переглядывались, что-то записывали, передвигали датчики, спорили вполголоса. Я стоял посередине мастерской и ждал — не злясь, что само по себе было новостью.
Потом додумались разнести показания на левой и правой ноге, переместили датчики на разную высоту — и что-то щёлкнуло. Встало на место.
Я сделал шаг. Другой.
Третий.
— Ну? — спросил механик.
— Нормально, — сказал я.
Это было больше чем нормально. Но объяснять не стал.
Первую настоящую пробежку назначили через неделю — когда программисты оптимизировали код и механики перестали морщиться при виде распечаток с датчиков.
Я вышел на полосу утром, пока никого не было. Не потому что стеснялся — просто это было личное.
Двадцать метров. Флажок на финише.
Я побежал.
Боль пришла сразу — мышцы, которые давно забыли, что такое бег, напомнили о себе со всей прямотой. Не та привычная боль болтов и спиц на погоду — другая, живая, рабочая. Мышцы тянулись, сопротивлялись, орали.
Я добежал. И только тогда понял, что смеюсь.
Остановился. Руки упёрлись в колени. В глазах что-то защипало — от боли, от ветра, от чего-то третьего, которому я не стал давать имя.
Двадцать метров. Просто двадцать метров — за семь секунд с хвостиком. Любой школьник, прогуливающий физкультуру, сделает быстрее.
Но я бежал.
Я выпрямился. Посмотрел на флажок. Потом назад — на старт.
Двадцать метров. Просто двадцать метров.
Новая надежда не похожа на старую. Она меньше. Скромнее. Без размаха и без гарантий. Но она была — живая, настоящая, своя.
Я развернулся и побежал обратно.
Через пять дней Антон Афанасьевич вызвал меня к себе — и загадочно улыбаясь предложил пройти с ним в арсенал.
В арсенале пахло оружейным маслом и чем-то ещё — тем особым запахом металла, который бывает только там, где с ним работают всерьёз.
Яков стоял у дальней стены. Увидев меня, сделал церемонный поклон — чуть шутовской, но с достоинством — и сдёрнул покрывало с чего-то большого в углу.
Манекен. В полный рост. Облачённый в броню.
Я остановился.
Грязно-серый, неказистый цвет — не для красоты, для дела. Но форма. Пропорции. Что-то в самом устройстве этих пластин, в том как они перекрывают друг друга, как ложатся по телу — это было живым. Не снаряжение. Не защита. Что-то, у чего было своё мнение о том, для чего оно создано.
— Мерки под тебя, — сказал Яков. — Надевай. Поддоспешник не забудь — в ней жарко. И ноги не отстёгивай, на них тоже опора предусмотрена, чтобы спину не перегружал.
Я подошёл. Протянул руку и провёл ладонью по панцирю.
