В отличие от экзокопыт — так механики прозвали привод, и название прижилось — ощущение было другим. Не механика, не инструмент. Что-то живое внутри материала тихо кричало: создано для боя.
У меня защемило в горле.
— Алексей, — сказал Антон Афанасьевич негромко, — это меньшее из того, что мы должны тебе предложить. Надеюсь, что вместе мы сможем сделать не один шаг вперёд.
Двое рослых парней помогли облачиться. Яков сопровождал процесс комментариями — про принцип Руперта, про точки надлома, выведенные на внешнюю поверхность, про пьезовыход и аккумулятор в ранце. Я слушал вполуха. Руки трогали броню, и она отвечала — не словами, просто ощущением правильности.
Семнадцать килограммов. На экзоскелете — терпимо.
— Как? — спросил Яков, когда последняя застёжка встала на место.
— Как будто так и было, — сказал я.
Он кивнул — доволен. Антон Афанасьевич что-то пометил в блокноте.
Испытания под огнём я согласился пройти не подумав. Просто — предложили, и рука сама поднялась. Да.
Это было опрометчиво. Это было правильно.
Очередь из пулемёта — как горох об стену. Я стоял и ощущал каждое попадание — не болью, вибрацией, которая уходила в аккумулятор за спиной. Отвлёкся на пулемётчика — и пропустил болванку из антиснайперского ружья в корпус. Меня качнуло. Отступил на полшага.
Заброневого действия — ноль.
Что-то тёмное и быстрое сообразило раньше головы — я уже двигался к стрелку, руки складывались в знакомый жест.
— Закончили! — резкий голос инструктора ударил в уши.
Я остановился. Выдохнул. Коса, наполовину уже материализовавшаяся, рассыпалась искрами.
— Есть закончили.
— Подойди к рубежу.
Инструктор — Зиновий Егорович, оружейник с руками, помнящими, казалось, все системы стрелкового оружия за последние полвека — протянул мне револьвер. Монструозный. РШ-12, с рукоятью, адаптированной под перчатки брони.
— Его назначение — пробитие и вывод нулей из строя. Дульная энергия уступает винтовке, но номенклатуру патронов мы изменили. Упоры на руках гасят отдачу. По ближней мишени — дважды.
Я встал на линию огня. Навёл. Взвёл курок и потянул спуск.
Удар молотком в торец кисти. Система компенсации сработала — револьвер не ушло далеко, второй выстрел я сделал уже готовым. Щелчок провернувшегося барабана. Мишень пострадала зрелищно — первая пластина бронежилета пробита вчистую, вторая выкрошилась почти насквозь.
— Следующие три — специальная номенклатура. Потом вот это.
Зиновий Егорович открыл удлиненный кейс. На тёмно-зелёном сукне лежал автомат — тяжёлый, в компоновке буллпап, с чем-то неуловимо хищным в силуэте.
— Модификация АШ-12. Под эту броню делали. Можно назвать АШ-14.
— А-а-а-ахренеть, — вырвалось у меня.
Руки сами потянулись.
Зиновий Егорович объяснял — про убранный дульный тормоз, про гашение отдачи через костюм, про увод влево при стрельбе. Я слушал и одновременно держал оружие — чувствовал как оно встаёт в руках, как крепления брони принимают его, как всё это вместе становится одной системой.
Первые одиночные — на четвёрку с минусом. Честно — на тройку с плюсом, но зачёт твёрдый. Короткие очереди дались тяжелее — только на четвёртом магазине два из трёх легли в полуметровый круг.
Потом Зиновий Егорович кивнул на стол.
Там лежало нечто. Обрез. Два ствола вдоль, сваренные из того, что явно начинало жизнь как зенитная установка.
— Это что? — спросил я. — И зачем?
Антон Афанасьевич рассмеялся — по-настоящему, без официоза.
— Это, товарищ майор, должно дать возможность резиновой пулей оглушить мага.
— Твою ж мать. Да этой дурой можно тираннозавра оглушить, не стреляя. А выстрелить — можно?
— Можно. Если не боишься.
Я прицелился в многострадальный манекен и выстрелил.
Две вспышки и два громоподобных взрыва слились в один неразличимый дуплет. Меня развернуло на девяносто градусов. Из манекена выбило всё содержимое сквозь ранее нанесённые повреждения.
— Он же не выживет, — заявил я, когда смог отдышаться.
— В бронежилете — выживет, — сухо ответил генерал.
Я не стал уточнять, где проверяли.
— Хорошо, — сказал Антон Афанасьевич, складывая блокнот. — Пожалуй, достаточно на сегодня. Хотя — погоди. Косу вызывал. А чёрным пламенем можешь?
Я подошёл к разбитому манекену. Сжал его голову руками. Попытался найти в себе ярость — настоящую, не наигранную.
Ничего.
Второй раз. Какая-то искра — и гаснет.
Я психанул и ударил. Дважды. Перчатки послушно поглотили энергию удара — импульс погас, зло некуда было выместить, это только злило больше.
— Ничтожество, — долетело тихим шёпотом.
Неокортекс и наносная цивилизованность отступили.
Кулаки вошли в манекен — без сопротивления, как в пустоту. Тёмная аура вспыхнула на кистях и погасла вместе с конструкцией, которая осела на пол грудой металлокерамики.
Я стоял и смотрел на то, что осталось.
Антон Афанасьевич кивнул каким-то своим мыслям.
— Можешь ведь, — сказал он, — когда захочешь.
И вышел.
Я поднял руку в нарочито утрированном салюте — спине уже закрывающейся двери. Теперь мне было понятно. Это был его способ. Способ разбудить злость как топливо.
Зиновий Егорович кашлянул.
— Не обижайтесь. Он так со всеми. Выталкивает из привычного, чтобы не следовали в русле. У каждого из магов своя точка активации. Он ищет вашу.
— Нашёл, — сказал я, успокаивая бешено стучащее сердце.
— Это хорошо, — спокойно ответил оружейник. — Завтра продолжим.
Он жестом отстранил меня, когда я потянулся к автомату — почистить. Мощь оружия не выходила из головы, манила предсказуемостью силы.
— Успеете. Вон сейчас с доспехом навоюетесь.
Яков и его напарник уже ждали у выхода с двумя вёдрами и тряпками.
Я посмотрел на броню. Броня молчала. Но было понятно — это только начало.
?
5 глава. Июнь 2017. Москва.
Сирена ударила в двадцать два девятнадцать.
Я знаю точно — потому что смотрел на часы секунд за тридцать до неё. Сидел у окна с остывшим чаем и смотрел на то, как июньский вечер никак не может решить — темнеть или нет. Небо за стеклом стояло странным — не ночным, не дневным, каким-то переходным, будто мир завис между двумя состояниями.
Сирена решила за всех.
Следующие четыре минуты ушли на экзофрейм. Из-за выбитости из реальности пальцы не попадали в застёжки, левый датчик отказывался вставать в паз, диагностика при подключении питания зависла на тридцати восьми процентах и потребовала перезагрузки. Я стоял в коридоре в поддоспешнике и экзокопытах, дожидаясь пока система раздуплится, и тихо желал конструктору всего, что он заслуживал.
В "Живой уголок" я пришёл последним.
Народу было — весь список. Я встал у входа и дал себе секунду — не из осторожности, просто привычка. Аналитик входит в комнату и сначала смотрит.
Настя с Толиком держались в дальнем углу. Оба в куртках поверх пижам, оба с лицами людей, которых разбудили не вовремя. Настя меня не заметила — или сделала вид. После того как я сорвался на неё, между нами образовалась та особая тишина, которая хуже скандала — потому что скандал можно закончить, а тишина просто живёт и ждёт.
Рядом с ними — Лёлек и Болек. Псевдонимы прижились намертво, хотя в документах значилось что-то вполне официальное. Эти двое умудрялись даже на боевой сбор явиться с видом людей, которым всё интересно и ничего не страшно. Один что-то шептал другому, тот давился смехом. Евгения покосилась на них с укоризной — они не заметили.
Саня с Татьяной стояли чуть поодаль — и я поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем на остальных. Вода и пламя — так их называли на базе, и это было точно. Саня — тихий, спокойный, из тех, кто умеет ждать. Таня — резкая, быстрая, с той особой готовностью к действию, которая бывает у людей, давно решивших для себя главный вопрос. Они стояли рядом — плечо к плечу, не касаясь — и в этой близости было что-то одновременно настоящее и хрупкое. Как будто два огня горят в одном месте — пока хватает воздуха, хорошо. Я не додумал эту мысль. Отложил.
Кирилл — промальп, человек, поймавший напарника на воздушную подушку когда у того на семнадцатом этаже разломился карабин страховки — стоял с видом человека, которого высота давно перестала удивлять. Наверное, после того случая удивить его вообще сложно.
Михалыча не было видно. Яков, наверное, после вчерашнего ещё не поднялся — им обоим сегодня ночью досталось, это я знал.
Остальные лица — знакомые по папкам, чужие в жизни. Каждого я мог описать по документам: возраст, способности, история инициации. Ни с кем не успел поговорить по-человечески. Отчасти — потому что времени не было. Отчасти — потому что после ссоры с Настей что-то передалось остальным, как передаётся запах грозы, ещё до дождя.
Это была моя вина. Я это знал.
Кто-то из них сегодня будет напарником.
Евгения металась между людьми — чёрные круги под глазами, папка под мышкой, стопка запечатанных конвертов. Каждому что-то шепнуть, каждому вручить. Сергей-полковник стоял у открытого окна с сигаретой — в накинутом пиджаке поверх форменной рубашки, с видом человека, который здесь уже давно и успел устать от ожидания.
Я потянулся за конвертом.
Евгения качнула головой — коротко, не останавливаясь — и прошла мимо. Успела виновато улыбнуться.
Я опустил руку.
Смотрел как люди вскрывают конверты. Треск бумаги. Шелест листов. Таня что-то шепнула Сане — тот пожал плечами и накрыл её руку своей. Быстро, почти незаметно.
Один из таких же обделённых посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся.
Меня покоробило. Не злость ещё — что-то предшествующее ей. Снова жалость. Снова взгляды, которые говорят больше, чем люди решаются произнести вслух. Я отвернулся к стене раньше, чем успел ответить что-нибудь, о чём потом пожалел бы.
Обуза.
Слово пришло само — тихое, привычное, с удобно обжитыми углами.
Зал ждал. Сергей нервно подёргивал уже вторую сигарету. Что-то должно было случиться — и по тому, как он курил, было понятно: скоро.
Дверь открылась резко — и зал сразу почувствовал это. Не звуком, не движением воздуха — просто что-то изменилось в температуре ожидания.
Антон Афанасьевич вошёл первым.
Я ожидал увидеть его собранным, чётким, с папкой или планшетом — таким, каким он всегда входил в комнату. Но в руках у него была Вера.
Спящая. Маленькая. Лицом в его плечо.
Он нёс её так, как несут что-то, что нельзя уронить — не демонстративно, не нежно напоказ. Просто держал. Крепко и спокойно. За ним шли двое офицеров, за офицерами — Михалыч, который брёл за внучкой как бычок на привязи, без сил, но не отставая.
Зал молчал.
Я не мог отвести взгляд от генерала — не от погон, не от лица. От рук. От того, как он держит этого ребёнка. Что-то в этой картинке было совершенно не на месте — и именно поэтому абсолютно правильным.
Тюрин нашёл взглядом свободный стул у стены, аккуратно опустил Веру — она даже не проснулась, только чуть поджала ноги — и выпрямился. Одёрнул китель. Стал собой.
Но я уже видел. И запомнил — сам не зная зачем. Отложил туда, где хранится важное.
Вера спала. Лицо спокойное, ровное дыхание — семилетний ребёнок, который всю ночь ездил по Москве, считывая чужие образы сквозь стены, и теперь наконец провалился туда, где нет ни тепловизоров, ни "блыськающих" людей.
Михалыч встал у стены и закрыл глаза. Не заснул — просто берёг то немногое, что осталось.
— Товарищи офицеры и лица к ним приравненные, — голос генерала был негромким, но таким, что слышишь его сразу. — Вчера вечером Вера смогла определить направление на точку возможной инициации. Всю ночь она триангулировала место по Москве. Затраты сил — колоссальные. Рядом был Павел Михайлович, который помогал подпитать талант. — Он повернулся к целителю. — Огромное вам спасибо. Без вас...
— Ничего, — тихо выдохнул Михалыч, не открывая глаз.
Одно слово. Генерал замолчал на секунду — и не стал продолжать фразу. Принял.
В зале это заметили все. Никто не сказал ничего.
— Место найдено. Время — плюс полтора-два часа, судя по реакциям Веры. Конкуренты ожидаются в количестве двух стай. Девочка насчитала больше полутора десятков пустых в том районе.
— Вы что, ребёнка к нулям таскали? — Таня шагнула вперёд. Голос резкий, без извинений. — Совсем рехнулись?
— Таня, — Саня тронул её за плечо.
Она не обернулась.
— Я понимаю ваше возмущение, — ровно ответил Тюрин. — Нет. Дистанция — не менее километра. Вера считывала издали. Ближе не подъезжали.
— Обалдеть, — вмешался Кирилл. — То есть у нас теперь есть маг-радар?
— Можно сказать и так.
Таня выдохнула — не успокоилась, просто приняла. Саня убрал руку с её плеча. Они снова стояли рядом — не касаясь.
— Молодёжь до восемнадцати — в распоряжение Михалыча, — продолжил генерал. — Он расскажет и, надеюсь, покажет, как делиться силами. Пригодится — особенно если удастся развить Верочкин талант.
Подростки зашевелились — потянулись к целителю, собрались вокруг него. Кто-то внутренне подтянулся, это было видно — как будто каждый ощутил себя тоже на службе. Настоящей.
Я смотрел на них.
Полтора десятка детей и подростков. Восемь относительно взрослых — если считать Настю и девушку с агротехническими способностями. На полтора десятка детей — восемь взрослых, которые сами ещё не до конца понимают, что умеют.
Дети полка.
Стало грустно и немного страшно — не за себя. За общее наше будущее, которое сейчас стояло у стены с заспанными лицами и слушало боевой брифинг.
Мальчиши-кибальчиши.
Я не додумал эту мысль. Она была слишком большой для этой комнаты.
— Откройте конверты, — сказал Тюрин. — Исполните приказы.
Треск бумаги. Шелест листов.
Я стоял без конверта и смотрел на спящую Веру — маленькую, исчерпавшую себя за ночь, защищённую сейчас только тем, что её держат чужие сильные руки.
— Алексей.
Голос генерала — негромкий, но такой, что слышишь его сразу. Я внутренне подобрался, загнав всё лишнее поглубже.
— Тебе особое задание. — Он смотрел на меня без жалости и без снисхождения — просто смотрел. — Броня, оружие, вольная охота. Пойдёшь на перехват. С тобой ещё двое в доспехах.
— Маги? — Почему-то было важно спросить.
— Нет. Твои знакомцы. Увидишь.
Он уже отвернулся — к следующему, к схеме, к своему генеральскому.
Я стоял и держал в голове два пульсирующих огнём и кровью слова.
Вольная охота.
Что-то тёмное и быстрое шевельнулось где-то под рёбрами. Не радость — точнее радость, но с острыми краями. Охотник. Не пятое колесо, не обуза на полигоне — охотник.
Охотник за охотниками.
Звучало.
Я пошёл в арсенал.
В арсенале было светло и деловито.
Сергей и Ильяс уже одевались — скупыми точными движениями людей, которые делали это достаточно раз, чтобы не думать. Поддоспешники, крепления, элементы экзофреймов разложены рядом с каждым. Двое молчаливых техников на каждого — выверенно, слаженно, без лишних слов.
Я обрадовался им больше, чем ожидал. Сергей кивнул — коротко, по-военному, но в глазах было что-то тёплое. Ильяс улыбнулся — широко, как будто мы не на боевой выход собираемся, а на рыбалку.
С моим мистером Хайдом они, к счастью, не сталкивались. Я надеялся, что сегодня тоже не придётся.
Облачались быстро. Техники работали без суеты — каждый элемент на место, каждая застёжка проверена. Потом прикатили оружие. Пока не надели перчатки — палец к считывателю, роспись за стволы. Каждому по восемь двенадцатипатронных магазинов для автомата и по паре снаряжённых барабанов для револьвера.
У меня защемило в горле.
— Алексей, — сказал Антон Афанасьевич негромко, — это меньшее из того, что мы должны тебе предложить. Надеюсь, что вместе мы сможем сделать не один шаг вперёд.
Двое рослых парней помогли облачиться. Яков сопровождал процесс комментариями — про принцип Руперта, про точки надлома, выведенные на внешнюю поверхность, про пьезовыход и аккумулятор в ранце. Я слушал вполуха. Руки трогали броню, и она отвечала — не словами, просто ощущением правильности.
Семнадцать килограммов. На экзоскелете — терпимо.
— Как? — спросил Яков, когда последняя застёжка встала на место.
— Как будто так и было, — сказал я.
Он кивнул — доволен. Антон Афанасьевич что-то пометил в блокноте.
Испытания под огнём я согласился пройти не подумав. Просто — предложили, и рука сама поднялась. Да.
Это было опрометчиво. Это было правильно.
Очередь из пулемёта — как горох об стену. Я стоял и ощущал каждое попадание — не болью, вибрацией, которая уходила в аккумулятор за спиной. Отвлёкся на пулемётчика — и пропустил болванку из антиснайперского ружья в корпус. Меня качнуло. Отступил на полшага.
Заброневого действия — ноль.
Что-то тёмное и быстрое сообразило раньше головы — я уже двигался к стрелку, руки складывались в знакомый жест.
— Закончили! — резкий голос инструктора ударил в уши.
Я остановился. Выдохнул. Коса, наполовину уже материализовавшаяся, рассыпалась искрами.
— Есть закончили.
— Подойди к рубежу.
Инструктор — Зиновий Егорович, оружейник с руками, помнящими, казалось, все системы стрелкового оружия за последние полвека — протянул мне револьвер. Монструозный. РШ-12, с рукоятью, адаптированной под перчатки брони.
— Его назначение — пробитие и вывод нулей из строя. Дульная энергия уступает винтовке, но номенклатуру патронов мы изменили. Упоры на руках гасят отдачу. По ближней мишени — дважды.
Я встал на линию огня. Навёл. Взвёл курок и потянул спуск.
Удар молотком в торец кисти. Система компенсации сработала — револьвер не ушло далеко, второй выстрел я сделал уже готовым. Щелчок провернувшегося барабана. Мишень пострадала зрелищно — первая пластина бронежилета пробита вчистую, вторая выкрошилась почти насквозь.
— Следующие три — специальная номенклатура. Потом вот это.
Зиновий Егорович открыл удлиненный кейс. На тёмно-зелёном сукне лежал автомат — тяжёлый, в компоновке буллпап, с чем-то неуловимо хищным в силуэте.
— Модификация АШ-12. Под эту броню делали. Можно назвать АШ-14.
— А-а-а-ахренеть, — вырвалось у меня.
Руки сами потянулись.
Зиновий Егорович объяснял — про убранный дульный тормоз, про гашение отдачи через костюм, про увод влево при стрельбе. Я слушал и одновременно держал оружие — чувствовал как оно встаёт в руках, как крепления брони принимают его, как всё это вместе становится одной системой.
Первые одиночные — на четвёрку с минусом. Честно — на тройку с плюсом, но зачёт твёрдый. Короткие очереди дались тяжелее — только на четвёртом магазине два из трёх легли в полуметровый круг.
Потом Зиновий Егорович кивнул на стол.
Там лежало нечто. Обрез. Два ствола вдоль, сваренные из того, что явно начинало жизнь как зенитная установка.
— Это что? — спросил я. — И зачем?
Антон Афанасьевич рассмеялся — по-настоящему, без официоза.
— Это, товарищ майор, должно дать возможность резиновой пулей оглушить мага.
— Твою ж мать. Да этой дурой можно тираннозавра оглушить, не стреляя. А выстрелить — можно?
— Можно. Если не боишься.
Я прицелился в многострадальный манекен и выстрелил.
Две вспышки и два громоподобных взрыва слились в один неразличимый дуплет. Меня развернуло на девяносто градусов. Из манекена выбило всё содержимое сквозь ранее нанесённые повреждения.
— Он же не выживет, — заявил я, когда смог отдышаться.
— В бронежилете — выживет, — сухо ответил генерал.
Я не стал уточнять, где проверяли.
— Хорошо, — сказал Антон Афанасьевич, складывая блокнот. — Пожалуй, достаточно на сегодня. Хотя — погоди. Косу вызывал. А чёрным пламенем можешь?
Я подошёл к разбитому манекену. Сжал его голову руками. Попытался найти в себе ярость — настоящую, не наигранную.
Ничего.
Второй раз. Какая-то искра — и гаснет.
Я психанул и ударил. Дважды. Перчатки послушно поглотили энергию удара — импульс погас, зло некуда было выместить, это только злило больше.
— Ничтожество, — долетело тихим шёпотом.
Неокортекс и наносная цивилизованность отступили.
Кулаки вошли в манекен — без сопротивления, как в пустоту. Тёмная аура вспыхнула на кистях и погасла вместе с конструкцией, которая осела на пол грудой металлокерамики.
Я стоял и смотрел на то, что осталось.
Антон Афанасьевич кивнул каким-то своим мыслям.
— Можешь ведь, — сказал он, — когда захочешь.
И вышел.
Я поднял руку в нарочито утрированном салюте — спине уже закрывающейся двери. Теперь мне было понятно. Это был его способ. Способ разбудить злость как топливо.
Зиновий Егорович кашлянул.
— Не обижайтесь. Он так со всеми. Выталкивает из привычного, чтобы не следовали в русле. У каждого из магов своя точка активации. Он ищет вашу.
— Нашёл, — сказал я, успокаивая бешено стучащее сердце.
— Это хорошо, — спокойно ответил оружейник. — Завтра продолжим.
Он жестом отстранил меня, когда я потянулся к автомату — почистить. Мощь оружия не выходила из головы, манила предсказуемостью силы.
— Успеете. Вон сейчас с доспехом навоюетесь.
Яков и его напарник уже ждали у выхода с двумя вёдрами и тряпками.
Я посмотрел на броню. Броня молчала. Но было понятно — это только начало.
?
5 глава. Июнь 2017. Москва.
Сирена ударила в двадцать два девятнадцать.
Я знаю точно — потому что смотрел на часы секунд за тридцать до неё. Сидел у окна с остывшим чаем и смотрел на то, как июньский вечер никак не может решить — темнеть или нет. Небо за стеклом стояло странным — не ночным, не дневным, каким-то переходным, будто мир завис между двумя состояниями.
Сирена решила за всех.
Следующие четыре минуты ушли на экзофрейм. Из-за выбитости из реальности пальцы не попадали в застёжки, левый датчик отказывался вставать в паз, диагностика при подключении питания зависла на тридцати восьми процентах и потребовала перезагрузки. Я стоял в коридоре в поддоспешнике и экзокопытах, дожидаясь пока система раздуплится, и тихо желал конструктору всего, что он заслуживал.
В "Живой уголок" я пришёл последним.
Народу было — весь список. Я встал у входа и дал себе секунду — не из осторожности, просто привычка. Аналитик входит в комнату и сначала смотрит.
Настя с Толиком держались в дальнем углу. Оба в куртках поверх пижам, оба с лицами людей, которых разбудили не вовремя. Настя меня не заметила — или сделала вид. После того как я сорвался на неё, между нами образовалась та особая тишина, которая хуже скандала — потому что скандал можно закончить, а тишина просто живёт и ждёт.
Рядом с ними — Лёлек и Болек. Псевдонимы прижились намертво, хотя в документах значилось что-то вполне официальное. Эти двое умудрялись даже на боевой сбор явиться с видом людей, которым всё интересно и ничего не страшно. Один что-то шептал другому, тот давился смехом. Евгения покосилась на них с укоризной — они не заметили.
Саня с Татьяной стояли чуть поодаль — и я поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем на остальных. Вода и пламя — так их называли на базе, и это было точно. Саня — тихий, спокойный, из тех, кто умеет ждать. Таня — резкая, быстрая, с той особой готовностью к действию, которая бывает у людей, давно решивших для себя главный вопрос. Они стояли рядом — плечо к плечу, не касаясь — и в этой близости было что-то одновременно настоящее и хрупкое. Как будто два огня горят в одном месте — пока хватает воздуха, хорошо. Я не додумал эту мысль. Отложил.
Кирилл — промальп, человек, поймавший напарника на воздушную подушку когда у того на семнадцатом этаже разломился карабин страховки — стоял с видом человека, которого высота давно перестала удивлять. Наверное, после того случая удивить его вообще сложно.
Михалыча не было видно. Яков, наверное, после вчерашнего ещё не поднялся — им обоим сегодня ночью досталось, это я знал.
Остальные лица — знакомые по папкам, чужие в жизни. Каждого я мог описать по документам: возраст, способности, история инициации. Ни с кем не успел поговорить по-человечески. Отчасти — потому что времени не было. Отчасти — потому что после ссоры с Настей что-то передалось остальным, как передаётся запах грозы, ещё до дождя.
Это была моя вина. Я это знал.
Кто-то из них сегодня будет напарником.
Евгения металась между людьми — чёрные круги под глазами, папка под мышкой, стопка запечатанных конвертов. Каждому что-то шепнуть, каждому вручить. Сергей-полковник стоял у открытого окна с сигаретой — в накинутом пиджаке поверх форменной рубашки, с видом человека, который здесь уже давно и успел устать от ожидания.
Я потянулся за конвертом.
Евгения качнула головой — коротко, не останавливаясь — и прошла мимо. Успела виновато улыбнуться.
Я опустил руку.
Смотрел как люди вскрывают конверты. Треск бумаги. Шелест листов. Таня что-то шепнула Сане — тот пожал плечами и накрыл её руку своей. Быстро, почти незаметно.
Один из таких же обделённых посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся.
Меня покоробило. Не злость ещё — что-то предшествующее ей. Снова жалость. Снова взгляды, которые говорят больше, чем люди решаются произнести вслух. Я отвернулся к стене раньше, чем успел ответить что-нибудь, о чём потом пожалел бы.
Обуза.
Слово пришло само — тихое, привычное, с удобно обжитыми углами.
Зал ждал. Сергей нервно подёргивал уже вторую сигарету. Что-то должно было случиться — и по тому, как он курил, было понятно: скоро.
Дверь открылась резко — и зал сразу почувствовал это. Не звуком, не движением воздуха — просто что-то изменилось в температуре ожидания.
Антон Афанасьевич вошёл первым.
Я ожидал увидеть его собранным, чётким, с папкой или планшетом — таким, каким он всегда входил в комнату. Но в руках у него была Вера.
Спящая. Маленькая. Лицом в его плечо.
Он нёс её так, как несут что-то, что нельзя уронить — не демонстративно, не нежно напоказ. Просто держал. Крепко и спокойно. За ним шли двое офицеров, за офицерами — Михалыч, который брёл за внучкой как бычок на привязи, без сил, но не отставая.
Зал молчал.
Я не мог отвести взгляд от генерала — не от погон, не от лица. От рук. От того, как он держит этого ребёнка. Что-то в этой картинке было совершенно не на месте — и именно поэтому абсолютно правильным.
Тюрин нашёл взглядом свободный стул у стены, аккуратно опустил Веру — она даже не проснулась, только чуть поджала ноги — и выпрямился. Одёрнул китель. Стал собой.
Но я уже видел. И запомнил — сам не зная зачем. Отложил туда, где хранится важное.
Вера спала. Лицо спокойное, ровное дыхание — семилетний ребёнок, который всю ночь ездил по Москве, считывая чужие образы сквозь стены, и теперь наконец провалился туда, где нет ни тепловизоров, ни "блыськающих" людей.
Михалыч встал у стены и закрыл глаза. Не заснул — просто берёг то немногое, что осталось.
— Товарищи офицеры и лица к ним приравненные, — голос генерала был негромким, но таким, что слышишь его сразу. — Вчера вечером Вера смогла определить направление на точку возможной инициации. Всю ночь она триангулировала место по Москве. Затраты сил — колоссальные. Рядом был Павел Михайлович, который помогал подпитать талант. — Он повернулся к целителю. — Огромное вам спасибо. Без вас...
— Ничего, — тихо выдохнул Михалыч, не открывая глаз.
Одно слово. Генерал замолчал на секунду — и не стал продолжать фразу. Принял.
В зале это заметили все. Никто не сказал ничего.
— Место найдено. Время — плюс полтора-два часа, судя по реакциям Веры. Конкуренты ожидаются в количестве двух стай. Девочка насчитала больше полутора десятков пустых в том районе.
— Вы что, ребёнка к нулям таскали? — Таня шагнула вперёд. Голос резкий, без извинений. — Совсем рехнулись?
— Таня, — Саня тронул её за плечо.
Она не обернулась.
— Я понимаю ваше возмущение, — ровно ответил Тюрин. — Нет. Дистанция — не менее километра. Вера считывала издали. Ближе не подъезжали.
— Обалдеть, — вмешался Кирилл. — То есть у нас теперь есть маг-радар?
— Можно сказать и так.
Таня выдохнула — не успокоилась, просто приняла. Саня убрал руку с её плеча. Они снова стояли рядом — не касаясь.
— Молодёжь до восемнадцати — в распоряжение Михалыча, — продолжил генерал. — Он расскажет и, надеюсь, покажет, как делиться силами. Пригодится — особенно если удастся развить Верочкин талант.
Подростки зашевелились — потянулись к целителю, собрались вокруг него. Кто-то внутренне подтянулся, это было видно — как будто каждый ощутил себя тоже на службе. Настоящей.
Я смотрел на них.
Полтора десятка детей и подростков. Восемь относительно взрослых — если считать Настю и девушку с агротехническими способностями. На полтора десятка детей — восемь взрослых, которые сами ещё не до конца понимают, что умеют.
Дети полка.
Стало грустно и немного страшно — не за себя. За общее наше будущее, которое сейчас стояло у стены с заспанными лицами и слушало боевой брифинг.
Мальчиши-кибальчиши.
Я не додумал эту мысль. Она была слишком большой для этой комнаты.
— Откройте конверты, — сказал Тюрин. — Исполните приказы.
Треск бумаги. Шелест листов.
Я стоял без конверта и смотрел на спящую Веру — маленькую, исчерпавшую себя за ночь, защищённую сейчас только тем, что её держат чужие сильные руки.
— Алексей.
Голос генерала — негромкий, но такой, что слышишь его сразу. Я внутренне подобрался, загнав всё лишнее поглубже.
— Тебе особое задание. — Он смотрел на меня без жалости и без снисхождения — просто смотрел. — Броня, оружие, вольная охота. Пойдёшь на перехват. С тобой ещё двое в доспехах.
— Маги? — Почему-то было важно спросить.
— Нет. Твои знакомцы. Увидишь.
Он уже отвернулся — к следующему, к схеме, к своему генеральскому.
Я стоял и держал в голове два пульсирующих огнём и кровью слова.
Вольная охота.
Что-то тёмное и быстрое шевельнулось где-то под рёбрами. Не радость — точнее радость, но с острыми краями. Охотник. Не пятое колесо, не обуза на полигоне — охотник.
Охотник за охотниками.
Звучало.
Я пошёл в арсенал.
В арсенале было светло и деловито.
Сергей и Ильяс уже одевались — скупыми точными движениями людей, которые делали это достаточно раз, чтобы не думать. Поддоспешники, крепления, элементы экзофреймов разложены рядом с каждым. Двое молчаливых техников на каждого — выверенно, слаженно, без лишних слов.
Я обрадовался им больше, чем ожидал. Сергей кивнул — коротко, по-военному, но в глазах было что-то тёплое. Ильяс улыбнулся — широко, как будто мы не на боевой выход собираемся, а на рыбалку.
С моим мистером Хайдом они, к счастью, не сталкивались. Я надеялся, что сегодня тоже не придётся.
Облачались быстро. Техники работали без суеты — каждый элемент на место, каждая застёжка проверена. Потом прикатили оружие. Пока не надели перчатки — палец к считывателю, роспись за стволы. Каждому по восемь двенадцатипатронных магазинов для автомата и по паре снаряжённых барабанов для револьвера.
