На локтях Аглая придерживала узорчатую серебристую шаль с длинными кистями, а в руках держала расшитую бисером торбочку-ридикюль и белый капор с лентами. И пахла она освежающим фиалковым ароматом.
- Я готова, сударь, - графиня вопросительно улыбнулась в ожидании комплиментов.
Назимов медленно обошёл вокруг Аглаи. Красотка была неотразима – руки сами собой тянулись подержаться за непрочную талию, поиграть с тугими спиральками локонов. Но как везти эту куколку по городу на мотоцикле? Со всеми её шляпками, шалями, лентами, юбками? Её же в первую минуту ветром сдует!
- Мадемуазель, вы в ТАКОМ наряде катались верхом?
- Non, bien sur (Конечно же нет). Но явиться в Михайловский дворец в амазонке - c'est indecent! – прощебетала красотка и, увидев, как Матвей кисло скривился от французской фразы, перевела. – Это неприлично.
- Зато практично. Как вы намерены добираться до музея? Лично я поеду на байке. – И, вспомнив, что графиня не могла знать этого слова, поправился. - На механической лошади. Хотел и вас до кучи подбросить.
- Куда бросить? – испуганно округлила графитовые глаза Аглая. – В какую кучу? Я не позволю вам так бесцеремонно обращаться со мной, сударь!
Аццкий абзац, опять завелась! Назимов мысленно выругался и с шумом втянул воздух через сцепленные зубы. Но вслух высказался вполне дипломатично:
- Я не имел в виду ничего подобного. «Подбросить» означает подвести вас до музея верхом на механической лошади.
- Но во дворец никто не ездит верхом, - снова заволновалась едва успокоившаяся Аглая. - Я думала, мы поедем в карете. Или хотя бы на извозчике.
- Кареты у меня нет, даже самоходной. А на такси… В смысле, на извозчике я не езжу. Так что выбирайте, мадемуазель, либо механическая лошадь, либо я еду один, а вы остаётесь дома.
- Тогда мне срочно надо переодеться! – воскликнула её призрачное сиятельство.
- Времени нет, поехали. Но учтите, что я вас предупреждал. Натяните вашу шляпу поглубже и завяжите потуже, чтобы ветром не сдуло.
Во дворе дома Матвей подвёл графиню к мотоциклу и указал на заднее сидение.
- Вот ваше место, мадемуазель. Я буду сидеть впереди. Держитесь за меня так крепко, как только можете. Окэ? Я постараюсь ехать помедленней.
Оказалось, что привидение за спиной, вторым номером, круче любой самой зачётной козочки! Матюха чувствовал сзади лёгкий, покалывающий иголочками холод, невесомую хватку ломких пальчиков, игру воздушной струи в складках невидимой юбки. Экстаз!
- Йаху-у-у! – в полный голос воскликнул он и прибавил газа. И, повернув голову к Аглае, спросил, – ну, как? Окэ?
Вместо ответа её испуганное сиятельство плотнее прижалась к спине и крепче вцепилась в матюхин ремень. Вскоре они оказались у Русского музея. Назимов пристроил байк на стоянке. Пока он оплачивал парковку, Аглая, плотно зажмурив глаза, мраморной статуей застыла у мотоцикла.
- Просыпайтесь, мадемуазель, - подошёл Матвей и обнял графиню за эфемерную талию. – Мы идём во дворец.
Её сиятельство распахнула ошарашенные глаза.
- Ваша механическая лошадь, сударь... Это было так страшно! Как она неслась и рычала! Я думала, что умру от ужаса. Едва не вывалилась из седла.
- Расслабьтесь, вы уже давно умерли, - утешил её Назимов. И тут же озвучил пришедшую в голову мысль, - Скажите, а призраки способны испытывать боль?
- Нет, увы, - печально улыбнулась Аглая.
- Тогда вам вообще нечего бояться. Ну, упали бы под колеса. Ну, проехал бы по вам автобус - даже кружева бы не помялись.
- Как вы живёте в этом ужасном мире, monsieur? Я один раз приоткрыла глаза и сразу же снова их зажмурила. C'est un cauchemar (Это кошмар)! Столько людей, столько самодвижущихся карет! Все мчатся куда-то. Шум, рёв, дым. Огни среди бела дня горят. Голова крУгом!
- Походу, не надо было вам никуда ездить, - подытожил Матвей.
- Нет-нет, сударь, я ни о чём не жалею.
- Окэ. Тогда хватит ужасаться, пошли в музей смотреть на портрет вашего дедушки. Кстати, вы можете слышать то, что я думаю?
- Non, pourquoi (Нет, с чего вы взяли)? Я же не Господь Бог, чтобы читать в душах людей.
- Непруха! Тогда уговор: в залах не разговаривать. Я не смогу вам отвечать. Иначе меня примут за шизанутого и выведут вон.
- «Ши-за-ну-того», – осторожно, по слогам, выговорила незнакомое слово графиня. - Это ведь сумасшедший, верно?
- Вы быстро учитесь, мадемуазель. Вперёд, - и Матвей незаметно подтолкнул Аглаю к высоким дверям дворца.
Пока проходили через рамку металлоискателя, пока сдавали в камеру хранения матюхин шлем (а заодно и призрачную дамскую шляпку), графиня потрясённо-растопыренными глазами оглядывала интерьеры и посетителей музея. А от блондинки-барби пост-бальзаковского возраста с надутыми силиконом рыбьими губами просто глаз не могла оторвать – искоса, чтобы было не так заметно, рассматривала её короткое обтягивающее платье и босоножки на десятисантиметровых каблуках.
- Какая публика… странная. – Аглая осторожно указала глазами на барби. – Это femme disponible (доступная женщина)?
По возмущённому выражению лица Матюха понял, что мадемуазель имела в виду. Но графиня не упустила случая высказаться более определённо и, до кучи, уколоть Матвея:
- Похожа на prostituee (проститутка), которую вы, сударь, давеча приводили в дом. В моё время таких… дам в приличное общество не пускали.
- Она как раз приличная, просто у нас сейчас мода такая. Посмотрите, как все остальные одеты. Ваш наряд – исключение. Но я же просил вас не разговаривать!
- Pardon, monsieur (Простите, сударь), - Аглая смутилась и приложила пальчики к губам. – Виновата, больше не буду.
Назимов рванул вперед и уже взбежал на третью ступень парадной лестницы, когда его остановил строгий повелительный голос:
- Соблаговолите предложить даме руку!
Матвей обернулся: Аглая требовательно смотрела на него с нижней ступеньки. А мимо поодиночке, парами и группами проходили любители изящных искусств. Адски неудобное место для выяснения отношений с привидением! Матюха свернул рот на сторону, прикрылся ладонью и раздражённо зашипел:
- Вы обещали молчать, мадемуазель, а трещите, как сорока. Что вы предлагаете? Чтобы я гулял по залам, свернув руку кренделем? Один. Не забывайте, что вас никто не видит. А я не хочу выглядеть психом.
- Не понимаю, почему господин не может ходить с согнутым локтем, – упёрлась Аглая. - И извольте двигаться помедленней - я за вами не успеваю.
Матвей обречённо вздохнул, согнул руку в локте и ощутил лёгкое прохладное касание. Беззвучно матерясь, он чинно провёл свою призрачную спутницу на второй этаж музея.
В залах с экспозицией Аглая, походу, простила Матюхе его дурные манеры и подобрела. Она с энтузиазмом разглядывала картины и всё время норовила зависнуть перед каким-нибудь шедевром. Назимову стоила больших трудов протащить её дальше. Выделенные на поиск портрета полчаса уже растянулись в час, а конца и края не предвиделось.
Наконец Матвей не выдержал: в пустом зале, где, кроме них, слонялась всего одна любительница живописи, он раздражённо прошептал Аглае:
- Где ваш дед?
Её сиятельство захлопала кукольными ресницами, как внезапно разбуженная.
- В этих залах более поздняя живопись. Господа Верещагин, Репин… Может быть, стоило бы начать с первого этажа?
- Оп-пачки! Приехали! Тогда почему мы попёрлись на второй?
- Comment je le saurais (Откуда мне знать)? – пожала оголёнными плечами Аглая. - Это вы, сударь, так решили. Вы же сразу стали подниматься по лестнице. Я просто следовала за вами.
- А пуркуа же вы меня не остановили, мадемуазель?
- Ах, не всё ли равно в каком порядке осматривать экспозицию? Я получила огромное удовольствие.
Аццкий абзац! Считай, уже полдня потеряно! Надо срочно ускориться. Матвей решительным шагом направился к дежурной бабке-смотрительнице.
- Я читал, что в коллекции музея есть портрет графа Тормазова…
- Да, - довольно расплылась в улыбке скучавшая без общения бабулька. - Прекрасный портрет работы Боровиковского. Боровиковский у нас на первом этаже в зале номер двенадцать. Это как спуститесь вниз по лестнице, сразу направо.
Не дожидаясь своей призрачной спутницы, Матюха рванул на первый этаж.
В двенадцатом зале он наконец увидел то, что искал. На третьем от двери портрете на фоне тревожной драпировки цвета запёкшейся крови был изображен уже знакомый Матвею персонаж. Художник тщательно выписал и столик в виде античной колонны, и пудреную седину пышного парика, и блестящий стеклярус на чёрном камзоле, и белый атласный шейный платок. И рубиновый перстень на пальце прижатой к груди правой руки - память о трагической любви. Граф Тормазов смотрел на зрителя так, словно хотел внушить, что молодости, красоты, здоровья, богатства, знатности рода – всего этого недостаточно для счастья. И он отдал бы всё, чтобы его возлюбленная Луиза осталась жива.
Назимов вглядывался в портрет и без труда различал черты фамильного сходства: надменную складку губ, ровные дуги бровей, графитовый оттенок широко-расставленных серых глаз. И, конечно, несгибаемую аристократическую осанку.
- Обожаю этот портрет! – раздался сзади голос её подоспевшего сиятельства. - Дедушка здесь как живой. Он был очень красив, не правда ли?
Неслышно подплывшая графиня встала рядом, окутав Матюху фиалковым ароматом. Он повернулся и смерил её женственную фигурку любующимся взглядом. Зачётная красотка! Назимов забыл о досаде и хорошо усвоенным тоном плейбоя прошептал в фантомное ушко:
- Вы похожи на него, мадемуазель Аглая.
- Merci, monsieur (Спасибо, сударь), мне многие это говорили. Портрет написан на следующий год после смерти Луизы де Жуайёз. А ещё через год Сергей Дмитриевич встретил grand-mere (бабушка).
Аглая с такой любовью вглядывалась в черты родственника, что Назимову стало как-то неловко присутствовать. Он подошёл ближе к портрету, чтобы получше рассмотреть перстень. Мазок художника был рыхлым, и всё-таки Матвею удалось составить представление, как выглядел фамильный талисман. Ровно так, как описывала старуха Тормазова: крупный квадратный рубин и по два мелких бриллианта с каждой стороны. Сейчас эта ювелирная хрень стоила кучу денег. А у Назимова их стопроцентов не было. Каким образом он мог добыть рубин? Хищением в особо крупных размерах? Нет, «в Москву, в Москву», как сказали бы не в меру распиаренные три сестры.
Назимов покосился на поглощённую созерцанием Аглаю. Вдруг она обернулась на звук шагов, увидела кого-то, испуганно рванулась к Матвею и цепко схватила его запястье маленькой ручкой. Её призрачное сиятельство побледнела до почти полной прозрачности, зато графитовые глаза стали совершенно чёрными от расширенных зрачков. Падают ли привидения в обмороки? – подумалось Матюхе. - И что с ними тогда надо делать?
Оказалось, что Аглая шарахнулась так от парочки, которая забрела в зал. Обоим было чуть за двадцать, оба в унисекс одёжке – рваных джинсах и майках, что в когда-то давно, ещё в Советском Союзе, назывались «алкоголичками». Только у чувака были выбриты виски, и на затылке торчала жёсткая кисточка тёмных волос. А светлые патлы его подружки клочьями торчали в разные стороны. Говорили они между собой по-английски и чему-то смеялись. Походу, интуристы отрабатывали обязательную программу посещений Питерских музеев.
Призрачное сиятельство дёрнула Назимова за руку.
- Что? – одними губами спросил он.
- Это Мишель! – так же одними губами вымолвила потрясённая Аглая, указав глазами на интуриста.
Оп-пачки! Опять какие-то паранормальности? Матюха сфокусировал внимание на парне с бритыми висками. Нет, воздух при его появлении не сгустился, и кончики пальцев не закололо - чувак был обычным, живым. Графине просто почудилось сходство. И всё же Матвей исподтишка принялся разглядывать дубль Мишеля. Тот был смазлив - такие обычно нравятся женщинам. Лицо смуглое, глаза чёрные, дерзкие, горячие. Губы румяные. А под носом – мазня жидких тёмных усишек. Кого-то он напоминал… Какую-то давно знакомую картинку… И вдруг сложилось – это же крестовый валет из карточной колоды! Игрок Мишель сам был копией игральной карты. Абзац!
Между тем Аглая вся натянулась, расправила плечи, надменно вздёрнула подбородок и с аристократическим достоинством кивнула «Мишелю» головой. Но чувак даже не заметил всех этих церемоний: он равнодушно скользнул взглядом по Назимову и пустому месту рядом с ним.
Парочка интуристов прогулялась по залу, поцеловалась перед образом романтической красавицы и двинулась дальше. А оскорблённая Аглая со слезой, повисшей на ресницах, так и осталась стоять у портрета предка. Матюхе вдруг стало жаль её.
- Ваше сиятельство, - позвал он, пользуясь тем, что в зале никого не было.
- Боже мой, как ужасно Мишель выглядит! – забормотала графиня. – Он окончательно обнищал, ходит в рваных панталонах, без сюртука и даже без рубашки! Но как он мог в таком виде появиться в публичном месте? И почему сделал вид, что мы не знакомы!
- Мадемуазель Аглая, не переживайте так! Этот чувак… в смысле, господин… Он не может быть ВАШИМ Мишелем. Прикиньте, это МОЙ современник. А одежда… У нас так ходят, у нас это носят. Вы же сами видели! Времена изменились. И он вовсе не хотел оскорбить вас. Он вас НЕ ВИДЕЛ, как большинство живых людей. Ну же, выше нос, ваше сиятельство! На вас смотрит предок!
Графиня достала из бисерного ридикюля неизменный кружевной платочек, промакнула влажные глаза. Матюха церемонно согнул локоть. Мадемуазель Аглая вздохнула, как дети после выплаканной обиды, и приняла предложенную руку.
- Доброй ночи, ваше сиятельство. Как ваше драгоценное самочувствие?
- Доброй ночи, милостивый государь. Вашими молитвами и обещаниями.
После визита в Русский музей в квартире на Мойке установился мир и порядок. Матюха больше не провоцировал графиню: не приглашал в дом ни покладистых козочек, ни ведьм. И её призрачное сиятельство, в свою очередь, отказалась от мелких бытовых пакостей.
Иногда Матвей встречал графиню в музыкальном салоне, в столовой, коридоре или библиотеке. Тогда они, как соседи по коммуналке, перебрасывались парой вежливых фраз и расходились. Назимов интуитивно опасался длинных разговоров: ляпнет что-нибудь не то, и прощай мирное сосуществование. Ему оставалось продержаться всего-ничего: до отъезда в Москву.
А в воскресенье вечером в дверях заскрежетал ключ, и на пороге появились отдохнувшие, довольные жизнью и друг другом Денисовы. Татка, похорошевшая, помолодевшая, сразу же набросилась на Матюху с объятиями и поцелуями: затискала, как маленького, измазала губной помадой. Денисов, как обычно, стоял в стороне и прохладно наблюдал за бурным оргазмом родственных чувств. Назимов мягко отстранился.
- Ну, Тат, ну, хватит телячьих нежностей, - он оглядел тётушку и заметил новый стильный цикламеновый жакет и пёстрый шарфик. - Походу, уезжала ты в другом? Или я ошибаюсь?
- Какой ты глазастый, Матюша! Это Валера настоял, чтобы я привезла себе несколько нарядных тряпочек из Парижа. Сказал, иначе никто из знакомых не поймёт. - Татка приласкала мужа благодарным взглядом. – Мы и тебе подарок купили. Но он в чемодане. Потерпишь?
- Не загоняйся, потерплю.
- Я готова, сударь, - графиня вопросительно улыбнулась в ожидании комплиментов.
Назимов медленно обошёл вокруг Аглаи. Красотка была неотразима – руки сами собой тянулись подержаться за непрочную талию, поиграть с тугими спиральками локонов. Но как везти эту куколку по городу на мотоцикле? Со всеми её шляпками, шалями, лентами, юбками? Её же в первую минуту ветром сдует!
- Мадемуазель, вы в ТАКОМ наряде катались верхом?
- Non, bien sur (Конечно же нет). Но явиться в Михайловский дворец в амазонке - c'est indecent! – прощебетала красотка и, увидев, как Матвей кисло скривился от французской фразы, перевела. – Это неприлично.
- Зато практично. Как вы намерены добираться до музея? Лично я поеду на байке. – И, вспомнив, что графиня не могла знать этого слова, поправился. - На механической лошади. Хотел и вас до кучи подбросить.
- Куда бросить? – испуганно округлила графитовые глаза Аглая. – В какую кучу? Я не позволю вам так бесцеремонно обращаться со мной, сударь!
Аццкий абзац, опять завелась! Назимов мысленно выругался и с шумом втянул воздух через сцепленные зубы. Но вслух высказался вполне дипломатично:
- Я не имел в виду ничего подобного. «Подбросить» означает подвести вас до музея верхом на механической лошади.
- Но во дворец никто не ездит верхом, - снова заволновалась едва успокоившаяся Аглая. - Я думала, мы поедем в карете. Или хотя бы на извозчике.
- Кареты у меня нет, даже самоходной. А на такси… В смысле, на извозчике я не езжу. Так что выбирайте, мадемуазель, либо механическая лошадь, либо я еду один, а вы остаётесь дома.
- Тогда мне срочно надо переодеться! – воскликнула её призрачное сиятельство.
- Времени нет, поехали. Но учтите, что я вас предупреждал. Натяните вашу шляпу поглубже и завяжите потуже, чтобы ветром не сдуло.
Во дворе дома Матвей подвёл графиню к мотоциклу и указал на заднее сидение.
- Вот ваше место, мадемуазель. Я буду сидеть впереди. Держитесь за меня так крепко, как только можете. Окэ? Я постараюсь ехать помедленней.
***
Оказалось, что привидение за спиной, вторым номером, круче любой самой зачётной козочки! Матюха чувствовал сзади лёгкий, покалывающий иголочками холод, невесомую хватку ломких пальчиков, игру воздушной струи в складках невидимой юбки. Экстаз!
- Йаху-у-у! – в полный голос воскликнул он и прибавил газа. И, повернув голову к Аглае, спросил, – ну, как? Окэ?
Вместо ответа её испуганное сиятельство плотнее прижалась к спине и крепче вцепилась в матюхин ремень. Вскоре они оказались у Русского музея. Назимов пристроил байк на стоянке. Пока он оплачивал парковку, Аглая, плотно зажмурив глаза, мраморной статуей застыла у мотоцикла.
- Просыпайтесь, мадемуазель, - подошёл Матвей и обнял графиню за эфемерную талию. – Мы идём во дворец.
Её сиятельство распахнула ошарашенные глаза.
- Ваша механическая лошадь, сударь... Это было так страшно! Как она неслась и рычала! Я думала, что умру от ужаса. Едва не вывалилась из седла.
- Расслабьтесь, вы уже давно умерли, - утешил её Назимов. И тут же озвучил пришедшую в голову мысль, - Скажите, а призраки способны испытывать боль?
- Нет, увы, - печально улыбнулась Аглая.
- Тогда вам вообще нечего бояться. Ну, упали бы под колеса. Ну, проехал бы по вам автобус - даже кружева бы не помялись.
- Как вы живёте в этом ужасном мире, monsieur? Я один раз приоткрыла глаза и сразу же снова их зажмурила. C'est un cauchemar (Это кошмар)! Столько людей, столько самодвижущихся карет! Все мчатся куда-то. Шум, рёв, дым. Огни среди бела дня горят. Голова крУгом!
- Походу, не надо было вам никуда ездить, - подытожил Матвей.
- Нет-нет, сударь, я ни о чём не жалею.
- Окэ. Тогда хватит ужасаться, пошли в музей смотреть на портрет вашего дедушки. Кстати, вы можете слышать то, что я думаю?
- Non, pourquoi (Нет, с чего вы взяли)? Я же не Господь Бог, чтобы читать в душах людей.
- Непруха! Тогда уговор: в залах не разговаривать. Я не смогу вам отвечать. Иначе меня примут за шизанутого и выведут вон.
- «Ши-за-ну-того», – осторожно, по слогам, выговорила незнакомое слово графиня. - Это ведь сумасшедший, верно?
- Вы быстро учитесь, мадемуазель. Вперёд, - и Матвей незаметно подтолкнул Аглаю к высоким дверям дворца.
Пока проходили через рамку металлоискателя, пока сдавали в камеру хранения матюхин шлем (а заодно и призрачную дамскую шляпку), графиня потрясённо-растопыренными глазами оглядывала интерьеры и посетителей музея. А от блондинки-барби пост-бальзаковского возраста с надутыми силиконом рыбьими губами просто глаз не могла оторвать – искоса, чтобы было не так заметно, рассматривала её короткое обтягивающее платье и босоножки на десятисантиметровых каблуках.
- Какая публика… странная. – Аглая осторожно указала глазами на барби. – Это femme disponible (доступная женщина)?
По возмущённому выражению лица Матюха понял, что мадемуазель имела в виду. Но графиня не упустила случая высказаться более определённо и, до кучи, уколоть Матвея:
- Похожа на prostituee (проститутка), которую вы, сударь, давеча приводили в дом. В моё время таких… дам в приличное общество не пускали.
- Она как раз приличная, просто у нас сейчас мода такая. Посмотрите, как все остальные одеты. Ваш наряд – исключение. Но я же просил вас не разговаривать!
- Pardon, monsieur (Простите, сударь), - Аглая смутилась и приложила пальчики к губам. – Виновата, больше не буду.
Назимов рванул вперед и уже взбежал на третью ступень парадной лестницы, когда его остановил строгий повелительный голос:
- Соблаговолите предложить даме руку!
Матвей обернулся: Аглая требовательно смотрела на него с нижней ступеньки. А мимо поодиночке, парами и группами проходили любители изящных искусств. Адски неудобное место для выяснения отношений с привидением! Матюха свернул рот на сторону, прикрылся ладонью и раздражённо зашипел:
- Вы обещали молчать, мадемуазель, а трещите, как сорока. Что вы предлагаете? Чтобы я гулял по залам, свернув руку кренделем? Один. Не забывайте, что вас никто не видит. А я не хочу выглядеть психом.
- Не понимаю, почему господин не может ходить с согнутым локтем, – упёрлась Аглая. - И извольте двигаться помедленней - я за вами не успеваю.
Матвей обречённо вздохнул, согнул руку в локте и ощутил лёгкое прохладное касание. Беззвучно матерясь, он чинно провёл свою призрачную спутницу на второй этаж музея.
В залах с экспозицией Аглая, походу, простила Матюхе его дурные манеры и подобрела. Она с энтузиазмом разглядывала картины и всё время норовила зависнуть перед каким-нибудь шедевром. Назимову стоила больших трудов протащить её дальше. Выделенные на поиск портрета полчаса уже растянулись в час, а конца и края не предвиделось.
Наконец Матвей не выдержал: в пустом зале, где, кроме них, слонялась всего одна любительница живописи, он раздражённо прошептал Аглае:
- Где ваш дед?
Её сиятельство захлопала кукольными ресницами, как внезапно разбуженная.
- В этих залах более поздняя живопись. Господа Верещагин, Репин… Может быть, стоило бы начать с первого этажа?
- Оп-пачки! Приехали! Тогда почему мы попёрлись на второй?
- Comment je le saurais (Откуда мне знать)? – пожала оголёнными плечами Аглая. - Это вы, сударь, так решили. Вы же сразу стали подниматься по лестнице. Я просто следовала за вами.
- А пуркуа же вы меня не остановили, мадемуазель?
- Ах, не всё ли равно в каком порядке осматривать экспозицию? Я получила огромное удовольствие.
Аццкий абзац! Считай, уже полдня потеряно! Надо срочно ускориться. Матвей решительным шагом направился к дежурной бабке-смотрительнице.
- Я читал, что в коллекции музея есть портрет графа Тормазова…
- Да, - довольно расплылась в улыбке скучавшая без общения бабулька. - Прекрасный портрет работы Боровиковского. Боровиковский у нас на первом этаже в зале номер двенадцать. Это как спуститесь вниз по лестнице, сразу направо.
Не дожидаясь своей призрачной спутницы, Матюха рванул на первый этаж.
В двенадцатом зале он наконец увидел то, что искал. На третьем от двери портрете на фоне тревожной драпировки цвета запёкшейся крови был изображен уже знакомый Матвею персонаж. Художник тщательно выписал и столик в виде античной колонны, и пудреную седину пышного парика, и блестящий стеклярус на чёрном камзоле, и белый атласный шейный платок. И рубиновый перстень на пальце прижатой к груди правой руки - память о трагической любви. Граф Тормазов смотрел на зрителя так, словно хотел внушить, что молодости, красоты, здоровья, богатства, знатности рода – всего этого недостаточно для счастья. И он отдал бы всё, чтобы его возлюбленная Луиза осталась жива.
Назимов вглядывался в портрет и без труда различал черты фамильного сходства: надменную складку губ, ровные дуги бровей, графитовый оттенок широко-расставленных серых глаз. И, конечно, несгибаемую аристократическую осанку.
- Обожаю этот портрет! – раздался сзади голос её подоспевшего сиятельства. - Дедушка здесь как живой. Он был очень красив, не правда ли?
Неслышно подплывшая графиня встала рядом, окутав Матюху фиалковым ароматом. Он повернулся и смерил её женственную фигурку любующимся взглядом. Зачётная красотка! Назимов забыл о досаде и хорошо усвоенным тоном плейбоя прошептал в фантомное ушко:
- Вы похожи на него, мадемуазель Аглая.
- Merci, monsieur (Спасибо, сударь), мне многие это говорили. Портрет написан на следующий год после смерти Луизы де Жуайёз. А ещё через год Сергей Дмитриевич встретил grand-mere (бабушка).
Аглая с такой любовью вглядывалась в черты родственника, что Назимову стало как-то неловко присутствовать. Он подошёл ближе к портрету, чтобы получше рассмотреть перстень. Мазок художника был рыхлым, и всё-таки Матвею удалось составить представление, как выглядел фамильный талисман. Ровно так, как описывала старуха Тормазова: крупный квадратный рубин и по два мелких бриллианта с каждой стороны. Сейчас эта ювелирная хрень стоила кучу денег. А у Назимова их стопроцентов не было. Каким образом он мог добыть рубин? Хищением в особо крупных размерах? Нет, «в Москву, в Москву», как сказали бы не в меру распиаренные три сестры.
Назимов покосился на поглощённую созерцанием Аглаю. Вдруг она обернулась на звук шагов, увидела кого-то, испуганно рванулась к Матвею и цепко схватила его запястье маленькой ручкой. Её призрачное сиятельство побледнела до почти полной прозрачности, зато графитовые глаза стали совершенно чёрными от расширенных зрачков. Падают ли привидения в обмороки? – подумалось Матюхе. - И что с ними тогда надо делать?
Оказалось, что Аглая шарахнулась так от парочки, которая забрела в зал. Обоим было чуть за двадцать, оба в унисекс одёжке – рваных джинсах и майках, что в когда-то давно, ещё в Советском Союзе, назывались «алкоголичками». Только у чувака были выбриты виски, и на затылке торчала жёсткая кисточка тёмных волос. А светлые патлы его подружки клочьями торчали в разные стороны. Говорили они между собой по-английски и чему-то смеялись. Походу, интуристы отрабатывали обязательную программу посещений Питерских музеев.
Призрачное сиятельство дёрнула Назимова за руку.
- Что? – одними губами спросил он.
- Это Мишель! – так же одними губами вымолвила потрясённая Аглая, указав глазами на интуриста.
Оп-пачки! Опять какие-то паранормальности? Матюха сфокусировал внимание на парне с бритыми висками. Нет, воздух при его появлении не сгустился, и кончики пальцев не закололо - чувак был обычным, живым. Графине просто почудилось сходство. И всё же Матвей исподтишка принялся разглядывать дубль Мишеля. Тот был смазлив - такие обычно нравятся женщинам. Лицо смуглое, глаза чёрные, дерзкие, горячие. Губы румяные. А под носом – мазня жидких тёмных усишек. Кого-то он напоминал… Какую-то давно знакомую картинку… И вдруг сложилось – это же крестовый валет из карточной колоды! Игрок Мишель сам был копией игральной карты. Абзац!
Между тем Аглая вся натянулась, расправила плечи, надменно вздёрнула подбородок и с аристократическим достоинством кивнула «Мишелю» головой. Но чувак даже не заметил всех этих церемоний: он равнодушно скользнул взглядом по Назимову и пустому месту рядом с ним.
Парочка интуристов прогулялась по залу, поцеловалась перед образом романтической красавицы и двинулась дальше. А оскорблённая Аглая со слезой, повисшей на ресницах, так и осталась стоять у портрета предка. Матюхе вдруг стало жаль её.
- Ваше сиятельство, - позвал он, пользуясь тем, что в зале никого не было.
- Боже мой, как ужасно Мишель выглядит! – забормотала графиня. – Он окончательно обнищал, ходит в рваных панталонах, без сюртука и даже без рубашки! Но как он мог в таком виде появиться в публичном месте? И почему сделал вид, что мы не знакомы!
- Мадемуазель Аглая, не переживайте так! Этот чувак… в смысле, господин… Он не может быть ВАШИМ Мишелем. Прикиньте, это МОЙ современник. А одежда… У нас так ходят, у нас это носят. Вы же сами видели! Времена изменились. И он вовсе не хотел оскорбить вас. Он вас НЕ ВИДЕЛ, как большинство живых людей. Ну же, выше нос, ваше сиятельство! На вас смотрит предок!
Графиня достала из бисерного ридикюля неизменный кружевной платочек, промакнула влажные глаза. Матюха церемонно согнул локоть. Мадемуазель Аглая вздохнула, как дети после выплаканной обиды, и приняла предложенную руку.
Глава 9
- Доброй ночи, ваше сиятельство. Как ваше драгоценное самочувствие?
- Доброй ночи, милостивый государь. Вашими молитвами и обещаниями.
После визита в Русский музей в квартире на Мойке установился мир и порядок. Матюха больше не провоцировал графиню: не приглашал в дом ни покладистых козочек, ни ведьм. И её призрачное сиятельство, в свою очередь, отказалась от мелких бытовых пакостей.
Иногда Матвей встречал графиню в музыкальном салоне, в столовой, коридоре или библиотеке. Тогда они, как соседи по коммуналке, перебрасывались парой вежливых фраз и расходились. Назимов интуитивно опасался длинных разговоров: ляпнет что-нибудь не то, и прощай мирное сосуществование. Ему оставалось продержаться всего-ничего: до отъезда в Москву.
***
А в воскресенье вечером в дверях заскрежетал ключ, и на пороге появились отдохнувшие, довольные жизнью и друг другом Денисовы. Татка, похорошевшая, помолодевшая, сразу же набросилась на Матюху с объятиями и поцелуями: затискала, как маленького, измазала губной помадой. Денисов, как обычно, стоял в стороне и прохладно наблюдал за бурным оргазмом родственных чувств. Назимов мягко отстранился.
- Ну, Тат, ну, хватит телячьих нежностей, - он оглядел тётушку и заметил новый стильный цикламеновый жакет и пёстрый шарфик. - Походу, уезжала ты в другом? Или я ошибаюсь?
- Какой ты глазастый, Матюша! Это Валера настоял, чтобы я привезла себе несколько нарядных тряпочек из Парижа. Сказал, иначе никто из знакомых не поймёт. - Татка приласкала мужа благодарным взглядом. – Мы и тебе подарок купили. Но он в чемодане. Потерпишь?
- Не загоняйся, потерплю.
