Кажется, она и впрямь не собирается творить с ним нечто дурное сейчас. Будет использовать, как источник пищи для своего дара и развлечение для себя. Опрометчивое решение – держать при себе врага, но ему оно на руку. Есть шанс оценить обстановку и сделать хоть что-то полезное. Хотя бы попытаться. До того, как наскучит девке. Но есть ещe одно важное условие…
Ведьма неожиданно встрепенулась и бросилась на постель, тесно прижавшись к нему. Орвин ощутил, как она схватила его за руку и инстинктивно попытался отстраниться.
– Да тише ты! – шикнула она, уютно укладывая голову ему на плечо. Жеста более неуместного сложно было себе представить…
– Заклинаю, не шевелись! Притворись, что тебя тут нет.
Орвин подумал, что с удовольствием предоставил бы, что его здесь нет. И что всё это случилось не с ним. Увы, это невозможно. Есть вещи, от которых не спрячешься силой воображения…
Например, четвёртый пункт списка. Ошейник Морайны. Даже теперь, когда белая ведьма лишила его чувств, он ощущал присутствие зловещего артефакта, который словно давил на горло. Сколько времени отводит своему носителю эта дрянь? По подсчётам инквизиторов, не более полугода ему осталось носить голову на плечах. Но это неточная информация, её вычислили по тем трeм случаям, когда пленных, подвергшихся воздействию этого проклятого артефакта, удавалось захватить и вернуть в Фаррадию. Как изменятся сроки, если он останется при ведьме, застегнувшей ошейник? Изменятся ли они вообще? В любом случае, времени у него осталось немного…
Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге во мраке возник чужак. В него тут же со свистом полетел кувшин, но ударился о защитное заклинание и взорвался сотней черепков. Следом улетела плошка и звучно разбилась об стену. Орвин отстранённо подумал, что это немыслимая глупость – встречать возможного врага летающей посудой, если имеешь силу вырвать из него душу. Или это шутка какая-то?..
– По какому это праву ты врываешься ко мне в спальню среди ночи! – закричала ведьма.
Значит, всё-таки не враг.
– Что здесь случилось, девочка моя?
Орвин оцепенел, узнав голос. Странное дело, эти мягкие интонации сделали его настолько похожим… Он тут же отмёл эту мысль. Ведь она означала, что этот колдун ему родич, а это давно уже не так. Отец мёртв. А этот ублюдок… он должен умереть тоже. Так было бы справедливо.
Ведьма наконец-то разжала пальцы, поднялась на постели.
– Ничего необычного не почувствовала? – спросил колдун.
– Пожалуй, что нет. Хотя… знаешь, слухи о том, что святошам из ордена отрезают муди, оказались чушью. Я это почувствовала! Достаточно необычно?
Он лежал здесь, но она говорила так, будто его здесь не было. И это хорошо – что о нём забыли на время…
Ведьма и колдун пререкались, а Орвин лежал и думал. Если девка оставит его при себе... Ни одному фаррадийцу не удавалось так близко подобраться к ривалонской знати. Но если оставит, это будет означать, что все её грязные намёки и мерзкие обещания… она исполнит это, рано или поздно. Если это цена за то, чтобы приблизиться к врагу на расстояние смертельного удара…
Ведьма не сделала с ним ничего ужасного сейчас. Но сделает потом. И сопротивляться не получится. Орвин прислушался к себе, но не нашёл и тени страха. Все его чувства забрал белый дар, но бесчувствие пройдет. Тогда станет страшно. И гадко. И, может, невыносимо…
Но сейчас он мог только рассуждать.
Что бы сказал отец Бертар? Но он не мог себе представить, что бы подумал старый инквизитор, узнай он, в каком положении оказался его ученик…
Колдун зажигал свечи, ведьма принялась слезать с постели, и едва не рухнула на пол. Кажется, это был откат. Странное дело, она ведь питалась, а не отдавала силу. Точно, своим талантом она пользуется едва-едва. Если мать ведьмы – Аэри, ведьма алого дара, то отец должен был нести в себе белый дар. Странное дело, неужели он не взялся учить дочь, как правильно обращаться с тем, что он ей передал по наследству?.. Так ведь недолго и навредить самой себе. Не то, чтобы беды ведьмы волновали его, бесправного пленника, но всё же…
Орвин наблюдал за тем, как Гримвальд осматривает подопечную. Колдуну её состояние тоже не понравилось, но он ничего не сказал.
– Что-то случилось? – уточнила ведьма.
Вид Гримвальда говорил об этом красноречивее любых слов, но он ответил только:
– Нет, пожалуй, всe в порядке. Одевайся. Нужно выезжать пораньше.
– Надеюсь, по возвращении ты не позабудешь, что обещал пустить меня в библиотеку хранилища! – весело заявила девица.
Орвин решил, что ослышался. Или не понял чего-то.
– Всe ещe не понимаю, что тебе понадобилось. Там лишь старые хроники и личные записи на языках, что тебе вряд ли доступны. Ты не найдeшь там секретов обретения силы и могущества.
– Но попробовать-то могу…
Нет, ему не послышалось. Орвин ощутил, как сердце быстрее забилось в груди. Неприятное оцепенение внутри, отделявшее его от чувств, медленно таяло. И, к сожалению, возвращались ощущения одеревеневшего от неподвижности тела.
Он вспомнил чистокровного брата Рогира, обитавшего в пыльном полутeмном архиве, долгие часы над старинными записями, тщетные поиски нужных дат. Годы, канувшие в небытие с вырванными листами…
“Выходит, мы не можем знать доподлинно, что тогда было?..”
“За этими знаниями необходимо было бы проникнуть в Ривалонские хранилища…”
“Тайны принадлежат высокородным, и никто из них никогда не предаст свою проклятую кровь. Чтобы попасть в их библиотеки, нужно приблизиться к кому-то из дворян, а они не пустят в свой круг постороннего…”
А что, если и не требуется входить в их проклятое общество как равному?..
– Орвин, – позвала ведьма.
Девка не знает старинных языков. Но их знает он. Сможет быть ей полезным, и она сама пустит его к записям…
Послышался смешок.
– Его в самом деле так зовут?
Орвин ощутил, как в груди похолодело.
– Днeм я получил донесение, – сказал колдун.
Сложно было изображать безучастность, пока он слушал.
– Кто-то из дворни местного феодала, эрла Коллахана, вовсе утверждает, что церковник намеренно заступился за ведьму, отвeл наказание за злодейства и организовал побег. Влюбился там, или зачаровала… Такая простая, понятная версия, в народе приживeтся. Нам на руку, я дал указание распространить этот слух пошире.
Быть не может! Он никогда бы не позволил себе такого предательства!.. В ушах зазвенело, и голоса стали звучать словно издалека…
– Так вот, в донесении тоже утверждалось, что имя послушника – Орвин.
Да, его так звали. Но совсем скоро он должен был вступить в Орден. Отказаться от прошлого, от имени, и взять новое… Теперь этому не бывать уже никогда…
Колдун склонился над ним, Орвин поймал его насмешливый взгляд и понял – всe пропало. Гримвальд знает, кто он. Вряд ли мог узнать его в лицо, но имени хватило, чтобы догадаться.
– Нет, пёс, ты не похож... Не видно породы! – произнeс Гримвальд с ухмылкой. – Какая грязная шлюха дала своему паскудному выродку имя ривалонского аристократа?..
– Хватит! – приказала девка.
Он должен был ощущать ярость. Но внутри осталась лишь пустота, и сейчас он был даже благодарен белой ведьме за то, что подарила ему это равнодушие на время.
– К несчастью, ривалонское происхождение и рыжие волосы привлекли внимание псов, – говорил колдун. Беднягу обвинили в злонамеренном колдовстве, хоть он и вовсе был бездарен, и увезли в тюремный замок на севере. Где-то там, в застенках, он и сгинул.
Гримвальд наклонился, начертил пальцами руну крови в воздухе, и лицо его окаменело – колдовство не отозвалось. Орвин равнодушно наблюдал – не знал колдун, что давным-давно их связь оборвана. Отец Бертар тоже понимал кое-что в колдовстве и знал, как его уничтожить…
Восемь лет назад отец Бертар проявил милосердие. Поверил жалкому ривалонскому отродью, приговорённому к смерти, и попытался ему помочь. Он подарил ему жизнь, будто родному сыну, вывел к свету, хоть это было так непросто… И не нашлось бы поступка равноценного, которым он мог бы отплатить за эту доброту, это терпение и всепрощение…
Но теперь он может сделать кое-что. Пусть это будет стоить жизни – он и так прожил на восемь лет больше, чем рассчитывал. Пусть это окунёт его во мрак – он сохранит в себе частицу Пламени... Всё это не может быть простым совпадением – высшие силы привели его туда, где он теперь должен быть. Туда, где он поможет свету…
Колдун и ведьма беседовали, но он уже не прислушивался. Это было неважно. Потом ведьма осталась одна и долго стояла у окна. Вернулась к постели.
– Теперь всe будет хорошо, Орвин, – сказала она, но тон еe казался каким-то печальным. – Ведьмы, которые пытались тебя убить, уже мертвы. Здорово, да?
Девица склонилась над ним, с улыбкой заглядывая в лицо.
– Можно тебя чуть-чуть потрогать?
Она поцеловала его в губы.
Её рот казался слишком горячим. Или это он замерзал и не чувствовал?
– И не лги, что тебе не нравится!
Что ж, можно просто промолчать.
– Скажи что-нибудь, – приказала ведьма.
Раз она сама хочет этого… Орвин напрягся, вспоминая нужные слова омерзительной багряной речи.
– Воздастся вам по деяниям вашим. Вы, дети Бездны, за всё поплатитесь, – сказал он.
Ведьма и правда не знала этого языка.
Орвин опасался, что ведьма заподозрит неладное в его внезапной сговорчивости, но нет, она лишь обрадовалась, кажется, вполне искренне. Он искал признаки притворства, мол, она сделала вид, что верит, чтобы потом застать его врасплох, и не находил. Девица светилась от удовольствия, рассказывая, что теперь он должен называть ее госпожой. А потом и вовсе решила осчастливить:
– Если будешь вести себя правильно и сможешь мне помочь, я тоже в долгу не останусь. Сниму ошейник, как только смогу, так уж и быть.
Орвин уже убедился, что ведьма его за разумного не считает, а потому это не вызвало удивления или досады. Он ведь сказал, что знает – ошейник не снять с живого. И если его словам она не поверила, то сама-то понять это должна, раз уже пользуется артефактом? Или не разобралась?..
– Хорошая сделка, как думаешь?
Орвин прикрыл глаза, отлично понимая, что взгляд может выдать. Лежать без движения становилось всё сложнее.
Он приложил свободную руку к груди, хоть орба с ним больше не было.
– Я буду служить тебе переводчиком… – пришлось заставить себя произнести это обращение: – Госпожа. Сними цепи, пожалуйста. Я всё понял и не стану делать глупостей.
Ведьма потянулась за ключом, но замерла, окинула его цепким взглядом. Лицо её сделалось задумчивым, и радости на нём не осталось вовсе. Даже наоборот.
– Слушай, Орвин…
На мгновение ему показалось, что она решится и скажет прямо: “На самом деле я не знаю, смогу ли снять с тебя ошейник”. И даже успел подумать, что если она станет говорить честно, это произведёт на него впечатление…
Но её слова повисли в пустоте.
Отворилась дверь, и в покоях стало тесно и суетно от прибывших служанок. И ведьма сделала вид, что ничего не собиралась говорить.
Прежде, чем привыкать к своей новой, отнюдь не веселой роли, предстояло ещё заново привыкнуть к собственному телу. Руки и ноги казались деревянными, онемевшие мышцы не желали слушаться, и Орвину вновь пригодилось умение заставлять себя двигаться через “не могу”. Сначала просто пошевелиться, потом перевалиться на бок, спустить ноги с постели, встать…
Тупая, ноющая боль в бедре, где был ещё вчера вечером страшный ожог. Слишком слабая, но есть. Ладно, об этом можно подумать позже.
Надёжный каменный пол под ногами будто бы качнулся.
Теперь подойти к окну.
От простора, открывающегося за стенами замка, сделалось не по себе. Орвин смотрел в северную сторону, но отсюда было не разглядеть даже дозорных башен. Фаррадия осталась слишком далеко. Многие мили отделяли его от названного отца, от братьев по вере, от людей, которых он теперь считал родичами… Но остался тот, кто всегда будет рядом – его Бог.
Он неловко опустился на колени, одними губами произнёс:
“Свет Пламени, что озаряет мою жизнь…”
Ошейник сжался на горле, будто предупреждая. Орвин схватился за него и понял, что не может поддеть эту пакость – так она впилась в кожу.
“Пламенеющий Отец мой…”
Перед глазами потемнело, он почувствовал, что заваливается набок, но хватка ошейника тут же разжалась.
“Тот, кто освещает мой путь во мраке земном…”
И опять артефакт сжался. Орвин замолчал. Ощутил, как удавка разжалась, подцепил её пальцами и дёрнул изо всех сил. Конечно, проклятый артефакт не поддался. Нащупал замок и рванул изо всех сил. Ошейник Морайны может снять лишь тот, кто его надел, но иной возможности выплеснуть злость у Орвина просто не было.
– Что такое, опять удумал что-то? – поинтересовалась ведьма недовольным тоном.
– Это была всего лишь утренняя молитва, – ответил он.
– Видимо, читать её больше не нужно, – заключила она, словно это была сущая мелочь, не стоящая времени и сил. – У тебя там кровь выступила…
Да какая разница!
Орвин поднялся на ноги и так и остался стоять у окна, молча глядя в даль. Он пытался изгнать из головы любые мысли, оставить ощущение полной тишины, в каком обычно рассудок пребывал во время молитвы.
“Прости меня! Прости и помилуй!”.
Раз он не может обратиться к Пламенеющему, пусть хоть так душа коснётся того, что поддерживало её долгие годы.
Но надолго ему отвлечься не дали. Ведьма приказала двум девкам привести его в порядок. Им это, кажется, нравилось даже меньше, чем ему самому. Орвин вспомнил, что сам когда-то в детстве слышал о церковниках. Нечистые, отвергшие саму Мать-Природу, тела их заражены мерзкой скверной, что передаётся, будто смертельная зараза, через прикосновения. Долгими зимними вечерами у камина рассказывали множество страшных историй о нечисти, и служители Пламенеющего были в них наравне с мороками, поедающими заблудившихся путников, упырями, выбирающимися из могил, жнецами, блуждающими по ночным дорогам в поисках неприкаянных душ, мертвецами-недотрогами, что до последнего стараются прикинуться живыми людьми, но пугают неправильными движениями и путанной речью, а коснёшься их случайно – так и пытаются вцепиться зубами в глотку.
Не мудрено, что девицам не по себе умывать и причёсывать его, монстра этакого, как простого человека.
Потом стало хуже – ведьма потребовала, чтобы он сел с ней завтракать за один стол. Орвин, подняв брови, оглядел себя. Всю его одежду составляли штаны, оставшиеся от инквизиторского облачения, но они успели превратиться в опалённые и порванные лохмотья. Даже то, что грязь с них осталась в воде жертвенной чаши, не придавало штанам приличного вида. Да и сам он тот ещё красавец, ничего не скажешь, избитый и перебинтованный. Усаживаясь за стол, Орвин всё ждал, что ведьма заявит: “Я пошутила, проваливай”. Но этого так и не случилось, а потом стало ещё хуже.
Глядя, как девица ничего не понимает и горячится всё больше: лицо сделалось пунцовым, а голос раздражающе звонким, – Орвин с тоской думал, что всё это надо просто как-то пережить. Страшная белая ведьма была всего лишь юной избалованной дворянской дочкой, и вела себя соответственно. Привыкла, что вокруг неё на цыпочках бегают, заискивают, лебезят. И всё, чего только пожелает, выполняют немедленно, и именно так, как она там себе навоображала, а иначе…
Ведьма неожиданно встрепенулась и бросилась на постель, тесно прижавшись к нему. Орвин ощутил, как она схватила его за руку и инстинктивно попытался отстраниться.
– Да тише ты! – шикнула она, уютно укладывая голову ему на плечо. Жеста более неуместного сложно было себе представить…
– Заклинаю, не шевелись! Притворись, что тебя тут нет.
Орвин подумал, что с удовольствием предоставил бы, что его здесь нет. И что всё это случилось не с ним. Увы, это невозможно. Есть вещи, от которых не спрячешься силой воображения…
Например, четвёртый пункт списка. Ошейник Морайны. Даже теперь, когда белая ведьма лишила его чувств, он ощущал присутствие зловещего артефакта, который словно давил на горло. Сколько времени отводит своему носителю эта дрянь? По подсчётам инквизиторов, не более полугода ему осталось носить голову на плечах. Но это неточная информация, её вычислили по тем трeм случаям, когда пленных, подвергшихся воздействию этого проклятого артефакта, удавалось захватить и вернуть в Фаррадию. Как изменятся сроки, если он останется при ведьме, застегнувшей ошейник? Изменятся ли они вообще? В любом случае, времени у него осталось немного…
Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге во мраке возник чужак. В него тут же со свистом полетел кувшин, но ударился о защитное заклинание и взорвался сотней черепков. Следом улетела плошка и звучно разбилась об стену. Орвин отстранённо подумал, что это немыслимая глупость – встречать возможного врага летающей посудой, если имеешь силу вырвать из него душу. Или это шутка какая-то?..
– По какому это праву ты врываешься ко мне в спальню среди ночи! – закричала ведьма.
Значит, всё-таки не враг.
– Что здесь случилось, девочка моя?
Орвин оцепенел, узнав голос. Странное дело, эти мягкие интонации сделали его настолько похожим… Он тут же отмёл эту мысль. Ведь она означала, что этот колдун ему родич, а это давно уже не так. Отец мёртв. А этот ублюдок… он должен умереть тоже. Так было бы справедливо.
Ведьма наконец-то разжала пальцы, поднялась на постели.
– Ничего необычного не почувствовала? – спросил колдун.
– Пожалуй, что нет. Хотя… знаешь, слухи о том, что святошам из ордена отрезают муди, оказались чушью. Я это почувствовала! Достаточно необычно?
Он лежал здесь, но она говорила так, будто его здесь не было. И это хорошо – что о нём забыли на время…
Ведьма и колдун пререкались, а Орвин лежал и думал. Если девка оставит его при себе... Ни одному фаррадийцу не удавалось так близко подобраться к ривалонской знати. Но если оставит, это будет означать, что все её грязные намёки и мерзкие обещания… она исполнит это, рано или поздно. Если это цена за то, чтобы приблизиться к врагу на расстояние смертельного удара…
Ведьма не сделала с ним ничего ужасного сейчас. Но сделает потом. И сопротивляться не получится. Орвин прислушался к себе, но не нашёл и тени страха. Все его чувства забрал белый дар, но бесчувствие пройдет. Тогда станет страшно. И гадко. И, может, невыносимо…
Но сейчас он мог только рассуждать.
Что бы сказал отец Бертар? Но он не мог себе представить, что бы подумал старый инквизитор, узнай он, в каком положении оказался его ученик…
Колдун зажигал свечи, ведьма принялась слезать с постели, и едва не рухнула на пол. Кажется, это был откат. Странное дело, она ведь питалась, а не отдавала силу. Точно, своим талантом она пользуется едва-едва. Если мать ведьмы – Аэри, ведьма алого дара, то отец должен был нести в себе белый дар. Странное дело, неужели он не взялся учить дочь, как правильно обращаться с тем, что он ей передал по наследству?.. Так ведь недолго и навредить самой себе. Не то, чтобы беды ведьмы волновали его, бесправного пленника, но всё же…
Орвин наблюдал за тем, как Гримвальд осматривает подопечную. Колдуну её состояние тоже не понравилось, но он ничего не сказал.
– Что-то случилось? – уточнила ведьма.
Вид Гримвальда говорил об этом красноречивее любых слов, но он ответил только:
– Нет, пожалуй, всe в порядке. Одевайся. Нужно выезжать пораньше.
– Надеюсь, по возвращении ты не позабудешь, что обещал пустить меня в библиотеку хранилища! – весело заявила девица.
Орвин решил, что ослышался. Или не понял чего-то.
– Всe ещe не понимаю, что тебе понадобилось. Там лишь старые хроники и личные записи на языках, что тебе вряд ли доступны. Ты не найдeшь там секретов обретения силы и могущества.
– Но попробовать-то могу…
Нет, ему не послышалось. Орвин ощутил, как сердце быстрее забилось в груди. Неприятное оцепенение внутри, отделявшее его от чувств, медленно таяло. И, к сожалению, возвращались ощущения одеревеневшего от неподвижности тела.
Он вспомнил чистокровного брата Рогира, обитавшего в пыльном полутeмном архиве, долгие часы над старинными записями, тщетные поиски нужных дат. Годы, канувшие в небытие с вырванными листами…
“Выходит, мы не можем знать доподлинно, что тогда было?..”
“За этими знаниями необходимо было бы проникнуть в Ривалонские хранилища…”
“Тайны принадлежат высокородным, и никто из них никогда не предаст свою проклятую кровь. Чтобы попасть в их библиотеки, нужно приблизиться к кому-то из дворян, а они не пустят в свой круг постороннего…”
А что, если и не требуется входить в их проклятое общество как равному?..
– Орвин, – позвала ведьма.
Девка не знает старинных языков. Но их знает он. Сможет быть ей полезным, и она сама пустит его к записям…
Послышался смешок.
– Его в самом деле так зовут?
Орвин ощутил, как в груди похолодело.
– Днeм я получил донесение, – сказал колдун.
Сложно было изображать безучастность, пока он слушал.
– Кто-то из дворни местного феодала, эрла Коллахана, вовсе утверждает, что церковник намеренно заступился за ведьму, отвeл наказание за злодейства и организовал побег. Влюбился там, или зачаровала… Такая простая, понятная версия, в народе приживeтся. Нам на руку, я дал указание распространить этот слух пошире.
Быть не может! Он никогда бы не позволил себе такого предательства!.. В ушах зазвенело, и голоса стали звучать словно издалека…
– Так вот, в донесении тоже утверждалось, что имя послушника – Орвин.
Да, его так звали. Но совсем скоро он должен был вступить в Орден. Отказаться от прошлого, от имени, и взять новое… Теперь этому не бывать уже никогда…
Колдун склонился над ним, Орвин поймал его насмешливый взгляд и понял – всe пропало. Гримвальд знает, кто он. Вряд ли мог узнать его в лицо, но имени хватило, чтобы догадаться.
– Нет, пёс, ты не похож... Не видно породы! – произнeс Гримвальд с ухмылкой. – Какая грязная шлюха дала своему паскудному выродку имя ривалонского аристократа?..
– Хватит! – приказала девка.
Он должен был ощущать ярость. Но внутри осталась лишь пустота, и сейчас он был даже благодарен белой ведьме за то, что подарила ему это равнодушие на время.
– К несчастью, ривалонское происхождение и рыжие волосы привлекли внимание псов, – говорил колдун. Беднягу обвинили в злонамеренном колдовстве, хоть он и вовсе был бездарен, и увезли в тюремный замок на севере. Где-то там, в застенках, он и сгинул.
Гримвальд наклонился, начертил пальцами руну крови в воздухе, и лицо его окаменело – колдовство не отозвалось. Орвин равнодушно наблюдал – не знал колдун, что давным-давно их связь оборвана. Отец Бертар тоже понимал кое-что в колдовстве и знал, как его уничтожить…
Восемь лет назад отец Бертар проявил милосердие. Поверил жалкому ривалонскому отродью, приговорённому к смерти, и попытался ему помочь. Он подарил ему жизнь, будто родному сыну, вывел к свету, хоть это было так непросто… И не нашлось бы поступка равноценного, которым он мог бы отплатить за эту доброту, это терпение и всепрощение…
Но теперь он может сделать кое-что. Пусть это будет стоить жизни – он и так прожил на восемь лет больше, чем рассчитывал. Пусть это окунёт его во мрак – он сохранит в себе частицу Пламени... Всё это не может быть простым совпадением – высшие силы привели его туда, где он теперь должен быть. Туда, где он поможет свету…
Колдун и ведьма беседовали, но он уже не прислушивался. Это было неважно. Потом ведьма осталась одна и долго стояла у окна. Вернулась к постели.
– Теперь всe будет хорошо, Орвин, – сказала она, но тон еe казался каким-то печальным. – Ведьмы, которые пытались тебя убить, уже мертвы. Здорово, да?
Девица склонилась над ним, с улыбкой заглядывая в лицо.
– Можно тебя чуть-чуть потрогать?
Она поцеловала его в губы.
Её рот казался слишком горячим. Или это он замерзал и не чувствовал?
– И не лги, что тебе не нравится!
Что ж, можно просто промолчать.
– Скажи что-нибудь, – приказала ведьма.
Раз она сама хочет этого… Орвин напрягся, вспоминая нужные слова омерзительной багряной речи.
– Воздастся вам по деяниям вашим. Вы, дети Бездны, за всё поплатитесь, – сказал он.
Ведьма и правда не знала этого языка.
Глава 49. Первое утро новой жизни
Орвин опасался, что ведьма заподозрит неладное в его внезапной сговорчивости, но нет, она лишь обрадовалась, кажется, вполне искренне. Он искал признаки притворства, мол, она сделала вид, что верит, чтобы потом застать его врасплох, и не находил. Девица светилась от удовольствия, рассказывая, что теперь он должен называть ее госпожой. А потом и вовсе решила осчастливить:
– Если будешь вести себя правильно и сможешь мне помочь, я тоже в долгу не останусь. Сниму ошейник, как только смогу, так уж и быть.
Орвин уже убедился, что ведьма его за разумного не считает, а потому это не вызвало удивления или досады. Он ведь сказал, что знает – ошейник не снять с живого. И если его словам она не поверила, то сама-то понять это должна, раз уже пользуется артефактом? Или не разобралась?..
– Хорошая сделка, как думаешь?
Орвин прикрыл глаза, отлично понимая, что взгляд может выдать. Лежать без движения становилось всё сложнее.
Он приложил свободную руку к груди, хоть орба с ним больше не было.
– Я буду служить тебе переводчиком… – пришлось заставить себя произнести это обращение: – Госпожа. Сними цепи, пожалуйста. Я всё понял и не стану делать глупостей.
Ведьма потянулась за ключом, но замерла, окинула его цепким взглядом. Лицо её сделалось задумчивым, и радости на нём не осталось вовсе. Даже наоборот.
– Слушай, Орвин…
На мгновение ему показалось, что она решится и скажет прямо: “На самом деле я не знаю, смогу ли снять с тебя ошейник”. И даже успел подумать, что если она станет говорить честно, это произведёт на него впечатление…
Но её слова повисли в пустоте.
Отворилась дверь, и в покоях стало тесно и суетно от прибывших служанок. И ведьма сделала вид, что ничего не собиралась говорить.
Прежде, чем привыкать к своей новой, отнюдь не веселой роли, предстояло ещё заново привыкнуть к собственному телу. Руки и ноги казались деревянными, онемевшие мышцы не желали слушаться, и Орвину вновь пригодилось умение заставлять себя двигаться через “не могу”. Сначала просто пошевелиться, потом перевалиться на бок, спустить ноги с постели, встать…
Тупая, ноющая боль в бедре, где был ещё вчера вечером страшный ожог. Слишком слабая, но есть. Ладно, об этом можно подумать позже.
Надёжный каменный пол под ногами будто бы качнулся.
Теперь подойти к окну.
От простора, открывающегося за стенами замка, сделалось не по себе. Орвин смотрел в северную сторону, но отсюда было не разглядеть даже дозорных башен. Фаррадия осталась слишком далеко. Многие мили отделяли его от названного отца, от братьев по вере, от людей, которых он теперь считал родичами… Но остался тот, кто всегда будет рядом – его Бог.
Он неловко опустился на колени, одними губами произнёс:
“Свет Пламени, что озаряет мою жизнь…”
Ошейник сжался на горле, будто предупреждая. Орвин схватился за него и понял, что не может поддеть эту пакость – так она впилась в кожу.
“Пламенеющий Отец мой…”
Перед глазами потемнело, он почувствовал, что заваливается набок, но хватка ошейника тут же разжалась.
“Тот, кто освещает мой путь во мраке земном…”
И опять артефакт сжался. Орвин замолчал. Ощутил, как удавка разжалась, подцепил её пальцами и дёрнул изо всех сил. Конечно, проклятый артефакт не поддался. Нащупал замок и рванул изо всех сил. Ошейник Морайны может снять лишь тот, кто его надел, но иной возможности выплеснуть злость у Орвина просто не было.
– Что такое, опять удумал что-то? – поинтересовалась ведьма недовольным тоном.
– Это была всего лишь утренняя молитва, – ответил он.
– Видимо, читать её больше не нужно, – заключила она, словно это была сущая мелочь, не стоящая времени и сил. – У тебя там кровь выступила…
Да какая разница!
Орвин поднялся на ноги и так и остался стоять у окна, молча глядя в даль. Он пытался изгнать из головы любые мысли, оставить ощущение полной тишины, в каком обычно рассудок пребывал во время молитвы.
“Прости меня! Прости и помилуй!”.
Раз он не может обратиться к Пламенеющему, пусть хоть так душа коснётся того, что поддерживало её долгие годы.
Но надолго ему отвлечься не дали. Ведьма приказала двум девкам привести его в порядок. Им это, кажется, нравилось даже меньше, чем ему самому. Орвин вспомнил, что сам когда-то в детстве слышал о церковниках. Нечистые, отвергшие саму Мать-Природу, тела их заражены мерзкой скверной, что передаётся, будто смертельная зараза, через прикосновения. Долгими зимними вечерами у камина рассказывали множество страшных историй о нечисти, и служители Пламенеющего были в них наравне с мороками, поедающими заблудившихся путников, упырями, выбирающимися из могил, жнецами, блуждающими по ночным дорогам в поисках неприкаянных душ, мертвецами-недотрогами, что до последнего стараются прикинуться живыми людьми, но пугают неправильными движениями и путанной речью, а коснёшься их случайно – так и пытаются вцепиться зубами в глотку.
Не мудрено, что девицам не по себе умывать и причёсывать его, монстра этакого, как простого человека.
Потом стало хуже – ведьма потребовала, чтобы он сел с ней завтракать за один стол. Орвин, подняв брови, оглядел себя. Всю его одежду составляли штаны, оставшиеся от инквизиторского облачения, но они успели превратиться в опалённые и порванные лохмотья. Даже то, что грязь с них осталась в воде жертвенной чаши, не придавало штанам приличного вида. Да и сам он тот ещё красавец, ничего не скажешь, избитый и перебинтованный. Усаживаясь за стол, Орвин всё ждал, что ведьма заявит: “Я пошутила, проваливай”. Но этого так и не случилось, а потом стало ещё хуже.
Глядя, как девица ничего не понимает и горячится всё больше: лицо сделалось пунцовым, а голос раздражающе звонким, – Орвин с тоской думал, что всё это надо просто как-то пережить. Страшная белая ведьма была всего лишь юной избалованной дворянской дочкой, и вела себя соответственно. Привыкла, что вокруг неё на цыпочках бегают, заискивают, лебезят. И всё, чего только пожелает, выполняют немедленно, и именно так, как она там себе навоображала, а иначе…
