Была ведь и Кэри. Даже безродная фаррадийская девчонка, познав дремавший в крови дар, сочла, что бездарный полукровка теперь уже не нужен, и просто обменяла его жизнь на украденный артефакт.
Если бы он остался в Ормаре, это ничего не могло изменить. И уж точно титул не придал бы ему веса в глазах дочери самой наместницы.
Судьба сыграла злую шутку, наделив его единственной ценностью – прибавив к жалкому статусу выродка чин послушника Ордена.
Ведьма сама сказала об этом, назвала причину интереса – ей раньше никогда не попадались пленные инквизиторы. Диковинка всегда привлекает внимание, необычное хочется рассмотреть поближе, подержать в руках. Пока под внимательным взглядом необычное не превратится в обыденное. Тогда эти естественные чары притяжения растают, и интерес угаснет. Загадочный флeр его необычного для ведьмы статуса исчезнет, останется лишь он сам – выродок из рода предателя. И девица уже хорошо знает, что полагается делать с теми, кто оскорбляет Алую Мать своим существованием.
Осталось лишь одно усилие, один рывок, и случится озарение – она поймeт, к кому так доверчиво прижимается сейчас, в не совсем ясном сознании. Ужаснeтся и захочет побыстрее смыть с себя нечистоты, в которых случайно так сильно испачкалась.
Ошейник Морайны оставил ему мало времени, но ведьма осознает всё быстрее. А если не сама, так придворные подруги подскажут.
Нужно помнить, чего ради он вообще всё это затеял, почему согласился на унизительную роль трофея. Остальное уже не имеет никакого значения.
Ведьма вновь дышала медленно. Кажется, уснула. Орвин осторожно, чтобы не потревожить, опустил руку с её спины на скамью.
Не стоит усугублять своe положение, питая бессмысленные грeзы. Иначе потом будет хуже, много хуже. Он хотел обратиться к Пламенеющему, попросить сил и ясность разума для того, чтобы хоть попытаться исполнить задуманное. Принести пользу тому, что стало ему дорого, в чём был смысл его жизни.
Но нельзя.
У него отняли возможность говорить с Богом – и двух слов сказать не успеет, лишь потревожит ведьму. Будет недовольство, может, очередные глупые вопросы.
Боль пульсировала в предплечье. Браслет кандалов, прежде свободно скользивший по запястью и натиравший кожу при каждом неловком движении, теперь сидел, как влитой. И даже, кажется, давил. Слабо, пока слишком слабо. Орвин повернул руку так, чтобы край железа прочно упeрся в доску скамьи, и надавил.
Боль была честна – она смывала любые чары, прогоняла грeзы, оставляя лишь реальность. Он будто снова почувствовал почву под ногами, перестал тонуть.
– Что с тобой? Что случилось?
Ведьма заворошилась, подняла голову. В полумраке Орвин увидел еe встревоженное лицо и понял, что скоро солнце встанет – стало больше света.
– Всe хорошо… – сказал он, сам не помнил, какой по счeту раз за это безумное время.
– Ты вздрогнул и часто дышишь? Что такое? У тебя что-то болит?
Такая искренняя забота в голосе. Он представил, лишь на мгновение…
Вспомнил короткий поцелуй.
Лишь одно прикосновение, но оно врезалось в память слишком ощутимо…
И вновь надавил рукой так, чтобы железный обод врезался в плоть.
Странно, но от этого стало легче. Боль приносила исцеление.
– Скажи! – шептала ведьма. – Я ведь не могу понять! Что с тобой, а?
– Больно, но… терпимо… – на выдохе сумел выговорить он.
Она положила холодную ладонь на его лоб. Это было приятно.
– Ничего не чувствую, – жалобно прошептала ведьма. – Не могу понять.. Я опять совсем не чувствую силу… Будто и не было… Ничего, вот доедем… Надо просто потерпеть. Поспи, Орвин, тебе стоит отдохнуть.
– Да…
Если бы он только мог заснуть. Но сознание упорно не желало гаснуть, болезненно ясно отмечая бесполезные детали, прогоняя раз за разом одни и те же мысли, круг за кругом.
А вот ведьма заснула.
Ей не мешала тряска, когда повозку подбрасывало на очередной колдобине, и в больную спину будто загоняли раскалённый штырь. Стук копыт не нарушал её покой, как и резкие оклики всадников из конвоя. Отряд будто всерьёз опасался очередного нападения – все были настороже. Быть может, для этого и находились какие-то причины…
Орвин не мог думать ясно, происходящее вокруг стало просто бессмысленным шумом, терзающим раскалывающуюся голову. Разгорающийся ярче свет дня резал глаза. Навалившаяся тяжесть давила, заставляла боль в руке пульсировать сильнее.
Когда повозка остановилась, и распахнулась дверца, взгляд не сразу прояснился настолько, чтобы Орвин смог узнать склонившегося над ним колдуна. А потом понять, что нет, не над ним…
– Авила, девочка моя, как ты себя чувствуешь? Мы миновали лес, слышишь? Теперь путь безопасен.
Слова повисли в воздухе. Девица спала слишком крепко. Слишком… На мгновение сердце укололо ледяным ужасом, но потом он понял – дыхание есть, ведьма дышит, тихо и ровно.
Колдун взял Орвина за запястье, оторвал задеревеневшие пальцы от пояса платья и брезгливо оттолкнул руку. Поднял девицу – она обмякла в его объятьях, но так и не проснулась.
– Авилерия!
Тишина.
Нити алой магии, вьющиеся в воздухе, сплетающиеся в какое-то очередное заклинание.
Всё снова стало плыть куда-то. Орвин ощутил, как заваливается на бок.
– Этого ещё не хватало!
Его рванули за шиворот, скамья выскользнула из-под зада. В тесном пространстве он скорчился, завалившись на пол.
Колдун уложил ведьму на освободившуюся скамью.
– Да уберите! Уберите же этого отсюда!
Пинок пришёлся в живот, потом ещё один – в бедро. Будто и в самом деле вот так можно было вытолкать его из повозки. Ещё удар…Жидкий огонь охватил руку и разлился по телу.
Двое мужчин схватили его за плечи и за болтающуюся лохмотьями одежду, выволокли, бросили на землю. Орвин понял, что сам не поднимется. Тело будто стало не его – слишком тяжёлое и неповоротливое. Но от него и не ожидали. Выслушали какие-то указания. Опять потащили куда-то, и даже ноги не надо было самому переставлять. Зашвырнули на твёрдый настил.
Качнулось, скрипнуло…
Запахло сеном и пылью, но всё это тут же перебила тяжёлая вонь несвежей крови.
Было почему-то очень холодно. В такой солнечный день. Почему?.. Лето ведь…
Над головой было лишь небо, от этого света и простора начало казаться, что настил телеги качается, заваливается куда-то…
Орвин закрыл глаза, и стало легче.
Заботиться об удобстве пленника никто не собирался, но его хотя бы больше не трогали – свалили в телегу, пристегнули кандалы к какой-то скобе, чтобы лежал и не дeргался, и оставили в покое. Впрочем, усталость и боль надeжнее цепей приковали его к месту. В горле пересохло до боли. Рука ощущалась так, будто кто-то срезал с неё кожу и острыми когтями скрeб по мясу, настойчиво дeргал жилы. Всe тело ныло на разные лады. Отвлечься от этого стало совсем сложно, но в неподвижности хотя бы переживать ощущения казалось проще. Насколько позволяла то и дело подскакивающая на колдобинах телега…
Он лежал, слушал стук копыт и поскрипывание осей, будто повозка заунывно жаловалась на ухабистую дорогу… В воздухе жужжали и кружились мухи, слетевшиеся на гадкий запах запёкшейся крови и потрохов. Но рассматривать то, что лежало рядом и привлекало назойливых насекомых, Орвин не желал.
Если повернуть голову к борту, то сквозь широкую щель можно было увидеть обочину дороги и тянущийся вдалеке ривалонский простор. Или круп лошади одного из конвойных, что ехал рядом. Тут уж как повезeт, но всяко лучше, чем вид соседей по телеге, накрытых грязной рогожей.
Отряд двигался быстро. Уже давно минул полдень, но привала не сделали. Будто вокруг снова тянулась не вполне безопасная местность. Или… ведьме стало настолько плохо, что нужно скорее добраться до помощи.
Предчувствия подсказывали Орвину, что каждая миля пути приближает его самого к чему-то ужасному и непоправимому, но когда он вспоминал безжизненно-бледное лицо ведьмы, её холодные руки, кровавые слёзы, катящиеся по щекам, крики боли… то мысленно торопил лошадей.
С каким-то отстранённым удивлением Орвин понял, что всe ещё не может пожелать этой юной хрупкой девице никакого зла. Пусть хоть семь раз носит она в себе проклятие Бездны.
Все шансы убить её он упустил. И сделал это с трезвым рассудком. А теперь думал о том, что если отряд поспешит, доберётся до цели, то ведьму ещё успеют спасти, с ней не случится ничего ужасного.
Быстрее, быстрее…
Но время тянулось бесконечно медленно.
Над головой, в выцветшем летнем небе, плыли облака. Прохладный ветерок овевал лицо, остужая лихорадочный жар. Боль в висках притупилась, и в разуме воцарилась мучительная ясность. Вновь в памяти всплыло короткое мгновение, прикосновение губ к его губам…
Орвин сухо сглотнул. В горло словно забили песок, а язык казался чужим, распухшим и неподвижным.
Присутствие ведьмы отравляло мысли, но теперь, когда девица была не рядом, Орвин во всей полноте испытал стыд за то, о чём размышлял, пока она беззастенчиво обнимала, прижималась к нему всем телом.
Лишь в помутнении рассудка можно всерьёз сомневаться, а не было ли ему лучше остаться при дворе, прислужником ведьм, чем отдать свою жизнь во власть Пламенеющего, сделаться орудием его, нести частицу света в этот погружающийся во мрак мир.
Вот она, очередная примета того, что разум его не готов. Что рано ему было бы принести Ордену клятву вечной верности – раз мимолётное внимание, которым одарила его девица, способно зародить в душе сомнения.
Будь он в родной обители, Орвин немедленно признался во всём отцу Бертару, чтобы тот помог ему, выдал очередное послушание и совет о том, что делать дальше, как сохранить и укрепить веру. Вот только отец Бертар остался далеко. Как и любые обители, как и хранимая Пламенеющим фаррадийская земля. И даже Благодать, дарованная свыше, уже не ощущалась – он отдал её всю, ничего себе не оставив.
Муха закружилась над лицом, явно желая сесть, Орвин качнул головой, пытаясь её отогнать. Невольно двинул рукой – и от боли к горлу поднялся горький ком. Вновь случайно посмотрел на рогожу, и чьи-то останки, видневшиеся в ворохе соломы под её краем. Переломанные боевым заклинанием так, что очертания человека не сразу можно было узнать.
Вспомнилось, как однажды, давным-давно, ему уже приходилось делить повозку с мёртвым телом… Перед мысленным взглядом всплыло лицо Кэри, изуродованное порчей. Оно было первым, что Орвин увидел, когда пришёл в сознание после пытки Пламенем, и начал шевелиться, сбросив с головы край полотнища. Рядом никого из служителей Ордена не оказалось. Руки и ноги уже не было скованы, но пошевелиться всё равно не выходило – тело оказалось плотно обёрнуто грубой тканью. Оставалось лежать, смотреть… Тогда он не знал ничего. Ни о пагубе, которую навела та, по ком он сейчас горевал. Ни о священном Пламени, что должно было очистить и забрать его душу, но почему-то сохранило жизнь. Отец Бертар сказал потом, такое бывало столь нечасто, что в хрониках упоминалось лишь пять случаев. А в мире, отравленном колдовством, обряды очищения вовсе не редки. Свершилось чудо, но дрожащий от ужаса Орвин, запертый в инквизиторской повозке, этого ещё не знал.
Отчего-то Пламя решило сохранить ему жизнь. Дало шанс, а Пламенеющий послал того, кто указал путь…
С тех пор минуло восемь лет, семь из которых был послушником, но так и не сумел без остатка отринуть отравляющие сомнения и затмевающий разум страх. Отец Бертар говорил, что так и должно быть – легковерие не дар, а порок. И настоящая, осознанная и крепкая вера состоит в том, чтобы постоянно проходить испытания и выдерживать их, пусть даже отдаляться от истины, но возвращаться к ней, поборов метания и смущение мыслей. Но как же тяжко в этот раз было сделать над собой усилие, убедить себя, что на всё воля высших сил, что Пламенеющий не оставит, направит по единственно верному пути… Было сложно, но он упрямо повторил себе, что нужно верить. Довериться.
Пламя милостиво.
Даже ведьма Авила, пускай и несёт в теле семя чудовищного зла, ещё хранит в сердце добро… Да, оно есть там, его немало, раз девица была согласна помочь тем, чьи жизни не имели для неё никакой ценности, вытерпеть ради этого боль, которую не обязана была брать себе. Она не потеряна, а если так, то Пламенеющий убережёт и ее.
“Мы в ладонях твоих! Пусть будет, как решит твоя воля!”
Ошейник сжался, слишком плотно прилегая к горлу, но теперь это оказалось вполне терпимо. Малая плата за то, чтобы вновь обратиться к тому, кого он любил всем сердцем, кому был благодарен за всё, что повидал в жизни, кому сейчас беззаветно доверял всего себя. И если вскоре придётся уйти туда, где он сможет слиться с этой высшей силой, стихией, вдохнувшей в него когда-то жизнь – разве стоит этого бояться? Нет, ради этого можно вытерпеть что угодно.
Послышались перекликающиеся голоса. Отряд миновал древние, густо поросшие мхом каменные ворота. По кладке вились трещины, многих булыжников наверху постройки давно уже не хватало. Раскудахтались куры, бросившиеся врассыпную из-под лошадиных копыт. Ветер принёс запах человеческого жилья – дыма, кухонного чада и хлева. Орвин вновь повернулся к щели, приник, пытаясь увидеть больше. От движения головы перед глазами потемнело, пришлось зажмуриться на пару мгновений, прежде чем посмотреть ещe раз.
Это оказалась не крепость, хоть когда-то она, возможно, и стояла на этом месте, оставив после себя лишь часть стены. Скорее, отдельно стоящий хутор или даже посёлок с постоялым двором. Низкие постройки из тёмного камня были крыты черепицей, а не соломой, как это принято обычно в крестьянских домах.
Телега остановилась, возница спрыгнул на землю и ушёл куда-то. Воины отряда спешивались, вели коней и исчезали из вида. В отдалении слышно было речь, вроде кто-то спорил, Орвин прислушивался, пытаясь понять, что вокруг творится, и что теперь с ведьмой, но мало что смог разобрать. Кажется, несколько раз прозвучало слово “лошади”.
Он отвернулся и прикрыл глаза, переживая новый приступ дурноты. Дышать было трудно, но вовсе не из-за ошейника – тяжесть будто навалилась на грудь, мешая сделать глубокий вдох. От усилий, которые приходилось прикладывать, сердце колотилось так, словно он не ехал на телеге, а бежал за отрядом на своих двоих. Лёжа на солнце, ничем не прикрытый от тёплых лучей, Орвин всё равно ощущал холод, от которого тело мелко дрожало.
Белый свет сочился сквозь закрытые веки. Вдалеке послышался шорох, похожий на шелест огромных крыльев…
Он с трудом, но различил осторожные приближающиеся шаги и встрепенулся, прислушался, стараясь не подать виду. А следом телега скрипнула, качнулся настил. Зашуршала солома.
– Эй, – оклик прозвучал не громче шёпота.
Орвин приподнял тяжёлые веки и увидел склонившееся над ним бледное, осунувшееся лицо девушки. Вид у неё был насторожённый, почти испуганный.
– Пей!
Она поднесла к его лицу горлышко фляги. Орвин сухо сглотнул, но тут же подумал о том, что совсем не знает, чем его собираются напоить. Вода это или какое-то поганое зелье…
Девка пересела поближе, одной рукой приподняла ему голову. Снова протянула фляжку – Орвин попытался увернуться. Она, кажется, ещё больше встревожилась.
– Овин, – позвала девка. – Тебя ведь так зовут, Овин?
Говор у неё был почти фаррадийский, заметно сглаживающий резкие звуки. Так бывает у тех, кто живёт в приграничье, и у кого в предках подданные обоих королевств.
Если бы он остался в Ормаре, это ничего не могло изменить. И уж точно титул не придал бы ему веса в глазах дочери самой наместницы.
Судьба сыграла злую шутку, наделив его единственной ценностью – прибавив к жалкому статусу выродка чин послушника Ордена.
Ведьма сама сказала об этом, назвала причину интереса – ей раньше никогда не попадались пленные инквизиторы. Диковинка всегда привлекает внимание, необычное хочется рассмотреть поближе, подержать в руках. Пока под внимательным взглядом необычное не превратится в обыденное. Тогда эти естественные чары притяжения растают, и интерес угаснет. Загадочный флeр его необычного для ведьмы статуса исчезнет, останется лишь он сам – выродок из рода предателя. И девица уже хорошо знает, что полагается делать с теми, кто оскорбляет Алую Мать своим существованием.
Осталось лишь одно усилие, один рывок, и случится озарение – она поймeт, к кому так доверчиво прижимается сейчас, в не совсем ясном сознании. Ужаснeтся и захочет побыстрее смыть с себя нечистоты, в которых случайно так сильно испачкалась.
Ошейник Морайны оставил ему мало времени, но ведьма осознает всё быстрее. А если не сама, так придворные подруги подскажут.
Нужно помнить, чего ради он вообще всё это затеял, почему согласился на унизительную роль трофея. Остальное уже не имеет никакого значения.
Ведьма вновь дышала медленно. Кажется, уснула. Орвин осторожно, чтобы не потревожить, опустил руку с её спины на скамью.
Не стоит усугублять своe положение, питая бессмысленные грeзы. Иначе потом будет хуже, много хуже. Он хотел обратиться к Пламенеющему, попросить сил и ясность разума для того, чтобы хоть попытаться исполнить задуманное. Принести пользу тому, что стало ему дорого, в чём был смысл его жизни.
Но нельзя.
У него отняли возможность говорить с Богом – и двух слов сказать не успеет, лишь потревожит ведьму. Будет недовольство, может, очередные глупые вопросы.
Боль пульсировала в предплечье. Браслет кандалов, прежде свободно скользивший по запястью и натиравший кожу при каждом неловком движении, теперь сидел, как влитой. И даже, кажется, давил. Слабо, пока слишком слабо. Орвин повернул руку так, чтобы край железа прочно упeрся в доску скамьи, и надавил.
Боль была честна – она смывала любые чары, прогоняла грeзы, оставляя лишь реальность. Он будто снова почувствовал почву под ногами, перестал тонуть.
– Что с тобой? Что случилось?
Ведьма заворошилась, подняла голову. В полумраке Орвин увидел еe встревоженное лицо и понял, что скоро солнце встанет – стало больше света.
– Всe хорошо… – сказал он, сам не помнил, какой по счeту раз за это безумное время.
– Ты вздрогнул и часто дышишь? Что такое? У тебя что-то болит?
Такая искренняя забота в голосе. Он представил, лишь на мгновение…
Вспомнил короткий поцелуй.
Лишь одно прикосновение, но оно врезалось в память слишком ощутимо…
И вновь надавил рукой так, чтобы железный обод врезался в плоть.
Странно, но от этого стало легче. Боль приносила исцеление.
– Скажи! – шептала ведьма. – Я ведь не могу понять! Что с тобой, а?
– Больно, но… терпимо… – на выдохе сумел выговорить он.
Она положила холодную ладонь на его лоб. Это было приятно.
– Ничего не чувствую, – жалобно прошептала ведьма. – Не могу понять.. Я опять совсем не чувствую силу… Будто и не было… Ничего, вот доедем… Надо просто потерпеть. Поспи, Орвин, тебе стоит отдохнуть.
– Да…
Если бы он только мог заснуть. Но сознание упорно не желало гаснуть, болезненно ясно отмечая бесполезные детали, прогоняя раз за разом одни и те же мысли, круг за кругом.
А вот ведьма заснула.
Ей не мешала тряска, когда повозку подбрасывало на очередной колдобине, и в больную спину будто загоняли раскалённый штырь. Стук копыт не нарушал её покой, как и резкие оклики всадников из конвоя. Отряд будто всерьёз опасался очередного нападения – все были настороже. Быть может, для этого и находились какие-то причины…
Орвин не мог думать ясно, происходящее вокруг стало просто бессмысленным шумом, терзающим раскалывающуюся голову. Разгорающийся ярче свет дня резал глаза. Навалившаяся тяжесть давила, заставляла боль в руке пульсировать сильнее.
Когда повозка остановилась, и распахнулась дверца, взгляд не сразу прояснился настолько, чтобы Орвин смог узнать склонившегося над ним колдуна. А потом понять, что нет, не над ним…
– Авила, девочка моя, как ты себя чувствуешь? Мы миновали лес, слышишь? Теперь путь безопасен.
Слова повисли в воздухе. Девица спала слишком крепко. Слишком… На мгновение сердце укололо ледяным ужасом, но потом он понял – дыхание есть, ведьма дышит, тихо и ровно.
Колдун взял Орвина за запястье, оторвал задеревеневшие пальцы от пояса платья и брезгливо оттолкнул руку. Поднял девицу – она обмякла в его объятьях, но так и не проснулась.
– Авилерия!
Тишина.
Нити алой магии, вьющиеся в воздухе, сплетающиеся в какое-то очередное заклинание.
Всё снова стало плыть куда-то. Орвин ощутил, как заваливается на бок.
– Этого ещё не хватало!
Его рванули за шиворот, скамья выскользнула из-под зада. В тесном пространстве он скорчился, завалившись на пол.
Колдун уложил ведьму на освободившуюся скамью.
– Да уберите! Уберите же этого отсюда!
Пинок пришёлся в живот, потом ещё один – в бедро. Будто и в самом деле вот так можно было вытолкать его из повозки. Ещё удар…Жидкий огонь охватил руку и разлился по телу.
Двое мужчин схватили его за плечи и за болтающуюся лохмотьями одежду, выволокли, бросили на землю. Орвин понял, что сам не поднимется. Тело будто стало не его – слишком тяжёлое и неповоротливое. Но от него и не ожидали. Выслушали какие-то указания. Опять потащили куда-то, и даже ноги не надо было самому переставлять. Зашвырнули на твёрдый настил.
Качнулось, скрипнуло…
Запахло сеном и пылью, но всё это тут же перебила тяжёлая вонь несвежей крови.
Было почему-то очень холодно. В такой солнечный день. Почему?.. Лето ведь…
Над головой было лишь небо, от этого света и простора начало казаться, что настил телеги качается, заваливается куда-то…
Орвин закрыл глаза, и стало легче.
Глава 62.1. Благодать не исчезает с пустоте
Заботиться об удобстве пленника никто не собирался, но его хотя бы больше не трогали – свалили в телегу, пристегнули кандалы к какой-то скобе, чтобы лежал и не дeргался, и оставили в покое. Впрочем, усталость и боль надeжнее цепей приковали его к месту. В горле пересохло до боли. Рука ощущалась так, будто кто-то срезал с неё кожу и острыми когтями скрeб по мясу, настойчиво дeргал жилы. Всe тело ныло на разные лады. Отвлечься от этого стало совсем сложно, но в неподвижности хотя бы переживать ощущения казалось проще. Насколько позволяла то и дело подскакивающая на колдобинах телега…
Он лежал, слушал стук копыт и поскрипывание осей, будто повозка заунывно жаловалась на ухабистую дорогу… В воздухе жужжали и кружились мухи, слетевшиеся на гадкий запах запёкшейся крови и потрохов. Но рассматривать то, что лежало рядом и привлекало назойливых насекомых, Орвин не желал.
Если повернуть голову к борту, то сквозь широкую щель можно было увидеть обочину дороги и тянущийся вдалеке ривалонский простор. Или круп лошади одного из конвойных, что ехал рядом. Тут уж как повезeт, но всяко лучше, чем вид соседей по телеге, накрытых грязной рогожей.
Отряд двигался быстро. Уже давно минул полдень, но привала не сделали. Будто вокруг снова тянулась не вполне безопасная местность. Или… ведьме стало настолько плохо, что нужно скорее добраться до помощи.
Предчувствия подсказывали Орвину, что каждая миля пути приближает его самого к чему-то ужасному и непоправимому, но когда он вспоминал безжизненно-бледное лицо ведьмы, её холодные руки, кровавые слёзы, катящиеся по щекам, крики боли… то мысленно торопил лошадей.
С каким-то отстранённым удивлением Орвин понял, что всe ещё не может пожелать этой юной хрупкой девице никакого зла. Пусть хоть семь раз носит она в себе проклятие Бездны.
Все шансы убить её он упустил. И сделал это с трезвым рассудком. А теперь думал о том, что если отряд поспешит, доберётся до цели, то ведьму ещё успеют спасти, с ней не случится ничего ужасного.
Быстрее, быстрее…
Но время тянулось бесконечно медленно.
Над головой, в выцветшем летнем небе, плыли облака. Прохладный ветерок овевал лицо, остужая лихорадочный жар. Боль в висках притупилась, и в разуме воцарилась мучительная ясность. Вновь в памяти всплыло короткое мгновение, прикосновение губ к его губам…
Орвин сухо сглотнул. В горло словно забили песок, а язык казался чужим, распухшим и неподвижным.
Присутствие ведьмы отравляло мысли, но теперь, когда девица была не рядом, Орвин во всей полноте испытал стыд за то, о чём размышлял, пока она беззастенчиво обнимала, прижималась к нему всем телом.
Лишь в помутнении рассудка можно всерьёз сомневаться, а не было ли ему лучше остаться при дворе, прислужником ведьм, чем отдать свою жизнь во власть Пламенеющего, сделаться орудием его, нести частицу света в этот погружающийся во мрак мир.
Вот она, очередная примета того, что разум его не готов. Что рано ему было бы принести Ордену клятву вечной верности – раз мимолётное внимание, которым одарила его девица, способно зародить в душе сомнения.
Будь он в родной обители, Орвин немедленно признался во всём отцу Бертару, чтобы тот помог ему, выдал очередное послушание и совет о том, что делать дальше, как сохранить и укрепить веру. Вот только отец Бертар остался далеко. Как и любые обители, как и хранимая Пламенеющим фаррадийская земля. И даже Благодать, дарованная свыше, уже не ощущалась – он отдал её всю, ничего себе не оставив.
Муха закружилась над лицом, явно желая сесть, Орвин качнул головой, пытаясь её отогнать. Невольно двинул рукой – и от боли к горлу поднялся горький ком. Вновь случайно посмотрел на рогожу, и чьи-то останки, видневшиеся в ворохе соломы под её краем. Переломанные боевым заклинанием так, что очертания человека не сразу можно было узнать.
Вспомнилось, как однажды, давным-давно, ему уже приходилось делить повозку с мёртвым телом… Перед мысленным взглядом всплыло лицо Кэри, изуродованное порчей. Оно было первым, что Орвин увидел, когда пришёл в сознание после пытки Пламенем, и начал шевелиться, сбросив с головы край полотнища. Рядом никого из служителей Ордена не оказалось. Руки и ноги уже не было скованы, но пошевелиться всё равно не выходило – тело оказалось плотно обёрнуто грубой тканью. Оставалось лежать, смотреть… Тогда он не знал ничего. Ни о пагубе, которую навела та, по ком он сейчас горевал. Ни о священном Пламени, что должно было очистить и забрать его душу, но почему-то сохранило жизнь. Отец Бертар сказал потом, такое бывало столь нечасто, что в хрониках упоминалось лишь пять случаев. А в мире, отравленном колдовством, обряды очищения вовсе не редки. Свершилось чудо, но дрожащий от ужаса Орвин, запертый в инквизиторской повозке, этого ещё не знал.
Отчего-то Пламя решило сохранить ему жизнь. Дало шанс, а Пламенеющий послал того, кто указал путь…
С тех пор минуло восемь лет, семь из которых был послушником, но так и не сумел без остатка отринуть отравляющие сомнения и затмевающий разум страх. Отец Бертар говорил, что так и должно быть – легковерие не дар, а порок. И настоящая, осознанная и крепкая вера состоит в том, чтобы постоянно проходить испытания и выдерживать их, пусть даже отдаляться от истины, но возвращаться к ней, поборов метания и смущение мыслей. Но как же тяжко в этот раз было сделать над собой усилие, убедить себя, что на всё воля высших сил, что Пламенеющий не оставит, направит по единственно верному пути… Было сложно, но он упрямо повторил себе, что нужно верить. Довериться.
Пламя милостиво.
Даже ведьма Авила, пускай и несёт в теле семя чудовищного зла, ещё хранит в сердце добро… Да, оно есть там, его немало, раз девица была согласна помочь тем, чьи жизни не имели для неё никакой ценности, вытерпеть ради этого боль, которую не обязана была брать себе. Она не потеряна, а если так, то Пламенеющий убережёт и ее.
“Мы в ладонях твоих! Пусть будет, как решит твоя воля!”
Ошейник сжался, слишком плотно прилегая к горлу, но теперь это оказалось вполне терпимо. Малая плата за то, чтобы вновь обратиться к тому, кого он любил всем сердцем, кому был благодарен за всё, что повидал в жизни, кому сейчас беззаветно доверял всего себя. И если вскоре придётся уйти туда, где он сможет слиться с этой высшей силой, стихией, вдохнувшей в него когда-то жизнь – разве стоит этого бояться? Нет, ради этого можно вытерпеть что угодно.
Послышались перекликающиеся голоса. Отряд миновал древние, густо поросшие мхом каменные ворота. По кладке вились трещины, многих булыжников наверху постройки давно уже не хватало. Раскудахтались куры, бросившиеся врассыпную из-под лошадиных копыт. Ветер принёс запах человеческого жилья – дыма, кухонного чада и хлева. Орвин вновь повернулся к щели, приник, пытаясь увидеть больше. От движения головы перед глазами потемнело, пришлось зажмуриться на пару мгновений, прежде чем посмотреть ещe раз.
Это оказалась не крепость, хоть когда-то она, возможно, и стояла на этом месте, оставив после себя лишь часть стены. Скорее, отдельно стоящий хутор или даже посёлок с постоялым двором. Низкие постройки из тёмного камня были крыты черепицей, а не соломой, как это принято обычно в крестьянских домах.
Телега остановилась, возница спрыгнул на землю и ушёл куда-то. Воины отряда спешивались, вели коней и исчезали из вида. В отдалении слышно было речь, вроде кто-то спорил, Орвин прислушивался, пытаясь понять, что вокруг творится, и что теперь с ведьмой, но мало что смог разобрать. Кажется, несколько раз прозвучало слово “лошади”.
Он отвернулся и прикрыл глаза, переживая новый приступ дурноты. Дышать было трудно, но вовсе не из-за ошейника – тяжесть будто навалилась на грудь, мешая сделать глубокий вдох. От усилий, которые приходилось прикладывать, сердце колотилось так, словно он не ехал на телеге, а бежал за отрядом на своих двоих. Лёжа на солнце, ничем не прикрытый от тёплых лучей, Орвин всё равно ощущал холод, от которого тело мелко дрожало.
Белый свет сочился сквозь закрытые веки. Вдалеке послышался шорох, похожий на шелест огромных крыльев…
Он с трудом, но различил осторожные приближающиеся шаги и встрепенулся, прислушался, стараясь не подать виду. А следом телега скрипнула, качнулся настил. Зашуршала солома.
– Эй, – оклик прозвучал не громче шёпота.
Орвин приподнял тяжёлые веки и увидел склонившееся над ним бледное, осунувшееся лицо девушки. Вид у неё был насторожённый, почти испуганный.
– Пей!
Она поднесла к его лицу горлышко фляги. Орвин сухо сглотнул, но тут же подумал о том, что совсем не знает, чем его собираются напоить. Вода это или какое-то поганое зелье…
Девка пересела поближе, одной рукой приподняла ему голову. Снова протянула фляжку – Орвин попытался увернуться. Она, кажется, ещё больше встревожилась.
– Овин, – позвала девка. – Тебя ведь так зовут, Овин?
Говор у неё был почти фаррадийский, заметно сглаживающий резкие звуки. Так бывает у тех, кто живёт в приграничье, и у кого в предках подданные обоих королевств.
