Он всё ещё желал жить.
И не хотел, чтобы его избивали или заковывали в железо.
Лишь когда мальчишка привёл его обратно, он впервые рассмотрел новое место своего заточения. Келья была совсем тесной, но здесь нашлось место и койке, и узкому столу перед окошком, и небольшой полке, на которой примостилась всего пара книг. Цепь лежала в углу, свернувшись на полу, как ядовитая змея – она будто готова была сама броситься и ухватить за щиколотку.
Вилей вновь пытался разговорить его, но Орвин не слушал. Ничто не имело значения. Попытки пленителей показаться готеприимными – так уж точно. Он бездумно выпил какой-то отвар из принесённого мальчишкой кувшина, разжевал кусок хлеба. Веки стали тяжелеть, глаза закрывались сами собой.
Орвин не заметил, когда и как провалился в тяжёлый сон. Зато явственно ощутил, как что-то изменилось...
Из липкой мути вдруг проросла нежная зелёная трава, вокруг развернулась лучащаяся солнцем лесная поляна. Поблизости беззаботно журчал ручеёк. Ветерок покачивал низко склонившиеся ветви дикой яблони. Теплые блики плясали на свободно распущенных темных волосах девушки. Она сидела рядом и улыбалась, глядя на него. А он смотрел и не мог поверить.
– Ты...
– Да, это я, конечно же! – Кэри звонко рассмеялась. – А кто ещё?.. Ты так крепко задремал, любимый! Что, ещё не совсем проснулся?
Он задремал...
Невозможно поверить!
Сон, просто ужасный сон... От мыслей о нём по спине пробежал ледяной холодок. Мысли беспокойно метались, цепляясь за обрывки ускользающей реальности. Что ему приснилось, такое чудовищное, от чего сердце мучительно сжимается?..
Кэри вдруг подалась нему, её лицо оказалось совсем близко. Тёплые мягкие губы коснулись его сжатых губ. Орвин вздрогнул и отстранился.
– Постой...
– Что такое, любимый? – в голосе Кэри звучало беспокойство.
Он не хотел тревожить её. Только не сейчас. Пускай реальность беспросветна, но у них есть хотя бы один день, залитая солнцем поляна... И жизнь. Пока он жив, пока она жива... Всё ещё может быть хорошо у них обоих.
А это жуткое видение...
Орвин родился без благословения Матери, без капли дара, он никогда не видел вещих снов. Но что, если высшие силы всё же послали один-единственный, чтобы помочь ему, дать подсказку, уберечь от беды?
Они уже говорили с Кэри о том, что будет дальше. Предлагал уйти вместе, вот только она сомневалась... Теперь ясно, что так и надо поступить. Пока чудовищный сон не начал сбываться.
– Кэри, послушай...
Она улыбнулась шире, приложила палец к его губам.
– Нет, нет, нет, любимый! Хватит уже – я-то успела заметить, что ты такой болтливый, когда волнуешься. Что случилось, Орвин? Чего так засмущался?.. – весело спросила она и тут же вздохнула в притворном испуге: – Ах! Быть может, у тебя никогда раньше не было женщины?..
Орвин почувствовал, как кровь прилила к щекам. И не только... Кэри придвинулась слишком близко, её ладонь без всякого стеснения нырнула за пояс штанов, на ходу распуская завязки.
Вот только какое-то леденящее чувство опасности всё не давало ему отвлечься.
– Никогда раньше?.. – повторила Кэри. – Что, в самом деле?
– Наверное, я просто ждал именно тебя, – пробормотал Орвин.
Он пытался выбросить из головы хоть ненадолго свой жуткий сон, но не выходило.
– И я... так ждала тебя, любимый, – сказала Кэри. И добавила вдруг со странной злостью: – Так ждала, останется ли мне хоть немного.
– Что?..
Он дёрнулся, попытался отстраниться. Рука Кэри взметнулась к груди. Пальцы вонзились в плоть и вдруг... провалились внутрь.
Широко открытыми глазами Орвин смотрел, как Кэри погружает руку в его тело.
Никакой разверстой раны.
Ни капли крови.
Так могло быть только во сне.
Кошмарном сне, который и не думал заканчиваться.
Кэри смотрела на него с улыбкой, но лицо неуловимо изменилось.
В глазах вспыхнули голодные алые огоньки.
– Что... – повторил Орвин растерянно.
Но не успел сказать ни слова больше, потому что ощутил, как ледяные когти сжали его сердце. И лишь теперь нахлынула боль.
Тепло...
Ему было так тепло.
Спокойно на душе, будто все невзгоды остались далеко позади. Внутри поселилась крепкая уверенность: теперь всe будет хорошо. Кто-то великий, но всемилостивый, кто держит в ладонях этот мир, теперь наконец-то обратил на него, маленького и ничтожного человечка, свой лучистый, ласковый взор и пообещал: я даю тебе милость Свою, не будет теперь страданий, и чёрное горе обойдёт стороной, не коснувшись, и страшная гибель минует...
А ведь было в этом что-то знакомое.
Такое знакомое... Словно он уже встречался когда-то с этой удивительной животворящей силой, ощущал еe любовь.
Сознание некоторое время плыло в пустоте. Потом сквозь невесомость стали проступать ощущения...
Первой появилась тупая боль в груди, жгущая на каждом вдохе.
Умиротворение растаяло, будто его и не было. А следом донеслись звуки окружающего мира.
Шаги, скрипы, далёкий собачий лай, пробудивший пока ещe слабое, но назойливое беспокойство.
Приплыли запахи камня, щeлока, сухой травы и чего-то тяжeлого, незнакомого. Вонью не назовeшь, но запах непривычный. От него было душно.
Где он очутился?..
Не сразу удалось вспомнить документ с оправдательным приговором, келью в Нижнем пределе, койку и мягкий тюфяк. Ощущение, казавшееся когда-то обыденным, теперь чувствовалось чем-то странным. И даже не из-за того, что щедрость церковников вызывала тревожный вопрос о том, чем же за неe придeтся расплатиться.
Когда вообще ему в последний раз доводилось спать в постели? Как будто в прошлой жизни.
Вот только это и оказалась прошлая жизнь, которая уже закончилась.
А ещe Кэри...
Вдруг вспомнил и еe улыбку, что привиделась во сне, и то, что случилось потом.
"Я так ждала тебя, любимый..."
Он будто оставил в том кошмаре некую живую и кровоточащую часть себя.
Когда Кэри погибла, он сам был недалеко, и в любой момент мог последовать за ней. Горе от потери начинало проступать в полной мере лишь теперь. Может, сон был его частью, той, что не подвластна сознанию.
– Брат Никиас болтает, будто пагуба с него на вас, отец, наверняка перекинулась, – быстрым, сбивающимся шёпотом сказал мальчишка. – И что всe это зря, потому что ведьма парня этого все равно умерт...
– Никиас говорит слишком много для послушника,– перебил инквизитор. – И беда здесь в том, что говорит он больше, чем знает на самом деле.
Голос прозвучал рядом.
Лишь из-за слабости Орвин не дeрнулся прочь, не попытался отползти. И даже, кажется, не вздрогнул. А может, просто понадеялся, что не выдал себя.
На грудь легла тяжёлая ладонь. Он затаил дыхание, как мог, но вот сердце заколотилось слишком часто.
Отчаянно не хотелось, чтобы этот человек понял, что пленник очнулся.
Почудилось, что чужая рука наливается теплом, и оно проникает сквозь грубую ткань рубахи, растекается под кожей. То знакомое тепло, что согревало его во сне. В немом оцепенении Орвин прислушался к чувству – чарующему и гадкому одновременно, ведь теперь он совершенно точно не спал, а тепло исходило от омерзительного человека, который прежде обвинял его и Кэри в злонамеренном колдовстве, а теперь сам какой-то магией навязывал чувства, которые невозможно испытывать на самом деле. И почему это кажется таким знакомым?.. Он понял, что уже было с ним подобное, на тeмной винтовой лестнице, когда инквизитор вeл его в келью. Но тогда угасающий разум не отметил этого, не зацепился, не осознал связи между двумя противоположными впечатлениями. И уж точно в тот тягостный момент Орвин не смог бы даже помыслить о подобном!
Странно, но догадка оставила липкое чувство, будто было что-то ещe. Раньше, в ином месте и времени, в те далeкие поры, когда он... Когда он ещe не потерял всe. Ощущение тепла пробудило смутное воспоминание о минувших днях беспечной юности. Тогда он уже сталкивался с чем-то схожим... Когда же и где?
Вот только теперь это было неважно.
Святоша колдует. Там, во мраке под капюшоном, прячется чистокровный ривалонец? Но как он мог бы?.. Почему?..
– Отец Бертар, но я ведь собственными глазами видел, – голос Вилея стал едва различим: – Я же видел... И руки ваши, и... Когда я побежал звать вас, он не дышал...
– А теперь дышит. И чаще, чем обычно выходит у того, кто лежит без чувств.
Голос инквизитора приблизился:
– Если только захочешь, я научу тебя, как притвориться достовернее, – произнeс мужчина участливо. – Навык этот полезен, если нужно застать врага врасплох. Но сейчас у тебя ничего не получилось.
Орвину уже почти и не надо было прикидываться – внутри всё похолодело от страха, и показалось на мгновение, что сознание куда-то поплыло...
– Не бойся, я не сержусь. Просто нахожу это забавным.
Где-то там, далеко, Вилей заговорил дрожащим голосом:
– Послушай, брат Орвин, Никиас глупости всякие болтает, я просто пересказывал отцу Бертару, чтобы он знал, кто слухи распускает, ты не подумай...
– Довольно болтовни, – перебил его инквизитор. – Брат Никиас уже получил своё послушание, теперь и ты отправляйся в Светлое крыло и скажи ему, что я прислал тебя на помощь. Он покажет, что нужно делать. Чем языком без толку молоть, займёшься праведным делом.
Последовала напряжённая пауза.
– Отец Бертар!.. – с отчаянием окликнул мальчишка. – Но там же...
– Ты слышал приказ. Посмотришь, как выглядят те, кому действительно уж не помочь. Помолишься. Подумаешь. Иди!
"Не надо!" – мысленно взмолился Орвин.
Не было в нём ни капли доверия к Вилею, он не воображал, будто проявленное вчера дружелюбие могло быть искренним. Но остаться наедине с инквизитором хотелось куда меньше, чем терпеть наигранную заботу болтливого мальчишки.
Скрипнула дверь.
Давление чужой руки на грудь исчезло. Орвин распахнул глаза и всё же вздрогнул, увидев протянутую ладонь в чeрной перчатке, едва не коснувшуюся его головы. Инквизитор, сидящий над постелью, немедленно замер.
Тусклый утренний свет очерчивал его тeмную фигуру на фоне светлой стены.
– Ты очень бледен, – сказал мужчина. – Кружится голова? Чувствуешь озноб?
Орвин прислушался к себе.
– Нет, господин, – ответил он и попытался подняться в постели. Казалось, что так его положение станет чуть менее уязвимым. От движения перед глазами поплыло. Он вжался затылком в подушку, ненадолго зажмурился, стараясь отогнать дурноту, но быстро опомнился – и вновь уставился на мужчину. Хотелось видеть, что он делает. Убедиться, что не пытается коснуться вновь.
– Я не господин тебе, говорил ведь уже. Просто Бертар. Называй по имени.
– Бертар... – послушно попробовал Орвин.
Самое обычное обращение, но произнести его оказалось сложно. Внутри что-то противилось. Обращаться так друг к другу было бы легко. К врагу – немыслимо.
– Тебе дали имя при вступлении в Орден очистительного Пламени? – уточнил он, вспомнив то немногое, что знал о внутренних порядках, царящих у церковников.
К тому же, имя со звонкими буквами "р" звучало чужеродно для мягкой, даже глуховатой фаррадийской речи. Оно подошло бы скорее ривалонцу.
Как и колдовской дар, способный навязать другому тёплые чувства.
– Меня так назвали при рождении, – терпеливо пояснил мужчина. – Мог взять иное, но не стал. Оставил хоть что-то от себя, прежнего, на память.
Звучало складно, но было ли правдой?
Орвин порывисто вздохнул, желая задать ещe вопрос, но неожиданно закашлялся. Инквизитор мягко помог ему сесть, подложив подушку под спину, протянул деревянную плошку с водой и придержал, помогая напиться.
Вроде бы проявление заботы, но легче от него не становилось, даже наоборот.
Они оба играли роли. Один – послушной жертвы. Другой – доброго изувера.
– Хотел сказать мне что-то? – первым нарушил молчание инквизитор.
– Да... – Орвин помедлил. Поднял взгляд, но встретившись с темнотой под капюшоном, опустил голову. Всё-таки спросил:
– Вы знаете, что настоящему колдуну для того, чтобы наслать погибель, нужно хоть раз увидеть лицо и узнать имя?
– Разумеется, – подтвердил инквизитор. – Вот только достигнет ли погибель цели – известно лишь высшим силам. Быть может, колдун слаб или защита жертвы сильна.
– И всe же, это риск, – сказал Орвин.
– Да.
Церковник будто и не замечал странности.
– Но ваши братья по вере показывали мне свои лица и представлялись свободно. Даже когда меня... Когда я... – он всё сбивался, не мог договорить. И решил, что лучше перейти сразу к сути: – Теперь говорите, что имя допустимо оставить настоящим, и так вы поступили. Получается, собственной волей подвергаете себя опасности?
– Мы не боимся того, с чем ведём войну, – ответил инквизитор спокойно, без тени смущения в голосе.
Он не видел скрытого здесь противоречия.
– Но при этом вы ни разу...
Орвин осёкся. Заставил себя остановиться, да поздно. Внутреннее истощение, липкая дурнота, не позволяли мыслить ясно. Он слишком поздно понял, что загнал себя в ловушку, и ответ мужчины будто захлопнул капкан – теперь спросить напрямую, отчего тогда он не хочет показаться пленнику, окажется равно обвинению в трусости, и вопрос этот уже тяжело повис в воздухе.
В груди разлилась глухая, ноющая боль. Спина напряглась. Пальцы сжали край одеяла. Тело вновь сделалось чужим, оно ждало последствий, готовых неминуемо обрушиться на голову в ответ на бессмысленную дерзость.
Мужчина шелохнулся, и Орвин вздрогнул. Рука в перчатках медленно поднялась, коснулась края капюшона.
– Да, дело в страхе, но вовсе не в моeм. Только раз теперь мы говорим начистоту, то и смотреть лучше прямо. Так будет правильно.
Ткань опустилась на плечи со змеиным шорохом.
Орвин встретился со взглядом глубоко проваленных, необычайно ярких голубых глаз.
Дыхание перехватило.
Страшно и стыдно было вот так пялиться. Но он ничего не мог с собой поделать. Церковник всe равно обманул, не показав всего, но даже то, что довелось увидеть...
– Полагаю, и этого многовато, – сказал тот.
Видеть, как он говорит, – не безликая тьма, а живой человек, – оказалось... странно.
Лицо прикрывала тканевая маска, сложенная из полос грубой тёмной материи. Они плотно охватывали лоб, щeки и нос, оставляя лишь щели для глаз.
Мужчина давал ему время присмотреться. Подбородок прикрывала седая борода. Волосы были коротко острижены, и среди них ещe можно было рассмотреть тонкие нити золотистого оттенка, не успевшие вылинять от времени.
Чем дольше Орвин глядел, тем больше деталей замечал. От тёмных, синюшных век и тонких поперечных шрамов на губах до странной ровности под тканью по бокам головы, там, где должны были быть уши. Болезненный интерес пробудился неспроста. Орвин готов был смотреть на что угодно, самое отвратительное и мерзкое на вид, лишь бы не в глаза этому мужчине. Необычайно яркие, будто немного светящиеся изнутри. Словно нечеловеческие, а... колдовские?
У ривалонца могли быть такие глаза.
Пусть чистокровным этот человек точно не являлся, гладкие лица и точeные черты ривалонцев слишком сильно выделяли их среди других народов Большой Земли, но Богиня-Мать иногда оставляла шанс для чужеземцев. Никто не знал, кого она может выбрать.
И ведь оставался ещe один древний вид колдовства, давно канувший в Бездну... Отец многое рассказывал о белой магии. Орвин на себе испытал лишь слабый еe отголосок, заключeнный в алтаре покинутого святилища...
И не хотел, чтобы его избивали или заковывали в железо.
Лишь когда мальчишка привёл его обратно, он впервые рассмотрел новое место своего заточения. Келья была совсем тесной, но здесь нашлось место и койке, и узкому столу перед окошком, и небольшой полке, на которой примостилась всего пара книг. Цепь лежала в углу, свернувшись на полу, как ядовитая змея – она будто готова была сама броситься и ухватить за щиколотку.
Вилей вновь пытался разговорить его, но Орвин не слушал. Ничто не имело значения. Попытки пленителей показаться готеприимными – так уж точно. Он бездумно выпил какой-то отвар из принесённого мальчишкой кувшина, разжевал кусок хлеба. Веки стали тяжелеть, глаза закрывались сами собой.
Орвин не заметил, когда и как провалился в тяжёлый сон. Зато явственно ощутил, как что-то изменилось...
Из липкой мути вдруг проросла нежная зелёная трава, вокруг развернулась лучащаяся солнцем лесная поляна. Поблизости беззаботно журчал ручеёк. Ветерок покачивал низко склонившиеся ветви дикой яблони. Теплые блики плясали на свободно распущенных темных волосах девушки. Она сидела рядом и улыбалась, глядя на него. А он смотрел и не мог поверить.
– Ты...
– Да, это я, конечно же! – Кэри звонко рассмеялась. – А кто ещё?.. Ты так крепко задремал, любимый! Что, ещё не совсем проснулся?
Он задремал...
Невозможно поверить!
Сон, просто ужасный сон... От мыслей о нём по спине пробежал ледяной холодок. Мысли беспокойно метались, цепляясь за обрывки ускользающей реальности. Что ему приснилось, такое чудовищное, от чего сердце мучительно сжимается?..
Кэри вдруг подалась нему, её лицо оказалось совсем близко. Тёплые мягкие губы коснулись его сжатых губ. Орвин вздрогнул и отстранился.
– Постой...
– Что такое, любимый? – в голосе Кэри звучало беспокойство.
Он не хотел тревожить её. Только не сейчас. Пускай реальность беспросветна, но у них есть хотя бы один день, залитая солнцем поляна... И жизнь. Пока он жив, пока она жива... Всё ещё может быть хорошо у них обоих.
А это жуткое видение...
Орвин родился без благословения Матери, без капли дара, он никогда не видел вещих снов. Но что, если высшие силы всё же послали один-единственный, чтобы помочь ему, дать подсказку, уберечь от беды?
Они уже говорили с Кэри о том, что будет дальше. Предлагал уйти вместе, вот только она сомневалась... Теперь ясно, что так и надо поступить. Пока чудовищный сон не начал сбываться.
– Кэри, послушай...
Она улыбнулась шире, приложила палец к его губам.
– Нет, нет, нет, любимый! Хватит уже – я-то успела заметить, что ты такой болтливый, когда волнуешься. Что случилось, Орвин? Чего так засмущался?.. – весело спросила она и тут же вздохнула в притворном испуге: – Ах! Быть может, у тебя никогда раньше не было женщины?..
Орвин почувствовал, как кровь прилила к щекам. И не только... Кэри придвинулась слишком близко, её ладонь без всякого стеснения нырнула за пояс штанов, на ходу распуская завязки.
Вот только какое-то леденящее чувство опасности всё не давало ему отвлечься.
– Никогда раньше?.. – повторила Кэри. – Что, в самом деле?
– Наверное, я просто ждал именно тебя, – пробормотал Орвин.
Он пытался выбросить из головы хоть ненадолго свой жуткий сон, но не выходило.
– И я... так ждала тебя, любимый, – сказала Кэри. И добавила вдруг со странной злостью: – Так ждала, останется ли мне хоть немного.
– Что?..
Он дёрнулся, попытался отстраниться. Рука Кэри взметнулась к груди. Пальцы вонзились в плоть и вдруг... провалились внутрь.
Широко открытыми глазами Орвин смотрел, как Кэри погружает руку в его тело.
Никакой разверстой раны.
Ни капли крови.
Так могло быть только во сне.
Кошмарном сне, который и не думал заканчиваться.
Кэри смотрела на него с улыбкой, но лицо неуловимо изменилось.
В глазах вспыхнули голодные алые огоньки.
– Что... – повторил Орвин растерянно.
Но не успел сказать ни слова больше, потому что ощутил, как ледяные когти сжали его сердце. И лишь теперь нахлынула боль.
Глава 65.1. Лицом к лицу
Тепло...
Ему было так тепло.
Спокойно на душе, будто все невзгоды остались далеко позади. Внутри поселилась крепкая уверенность: теперь всe будет хорошо. Кто-то великий, но всемилостивый, кто держит в ладонях этот мир, теперь наконец-то обратил на него, маленького и ничтожного человечка, свой лучистый, ласковый взор и пообещал: я даю тебе милость Свою, не будет теперь страданий, и чёрное горе обойдёт стороной, не коснувшись, и страшная гибель минует...
А ведь было в этом что-то знакомое.
Такое знакомое... Словно он уже встречался когда-то с этой удивительной животворящей силой, ощущал еe любовь.
Сознание некоторое время плыло в пустоте. Потом сквозь невесомость стали проступать ощущения...
Первой появилась тупая боль в груди, жгущая на каждом вдохе.
Умиротворение растаяло, будто его и не было. А следом донеслись звуки окружающего мира.
Шаги, скрипы, далёкий собачий лай, пробудивший пока ещe слабое, но назойливое беспокойство.
Приплыли запахи камня, щeлока, сухой травы и чего-то тяжeлого, незнакомого. Вонью не назовeшь, но запах непривычный. От него было душно.
Где он очутился?..
Не сразу удалось вспомнить документ с оправдательным приговором, келью в Нижнем пределе, койку и мягкий тюфяк. Ощущение, казавшееся когда-то обыденным, теперь чувствовалось чем-то странным. И даже не из-за того, что щедрость церковников вызывала тревожный вопрос о том, чем же за неe придeтся расплатиться.
Когда вообще ему в последний раз доводилось спать в постели? Как будто в прошлой жизни.
Вот только это и оказалась прошлая жизнь, которая уже закончилась.
А ещe Кэри...
Вдруг вспомнил и еe улыбку, что привиделась во сне, и то, что случилось потом.
"Я так ждала тебя, любимый..."
Он будто оставил в том кошмаре некую живую и кровоточащую часть себя.
Когда Кэри погибла, он сам был недалеко, и в любой момент мог последовать за ней. Горе от потери начинало проступать в полной мере лишь теперь. Может, сон был его частью, той, что не подвластна сознанию.
– Брат Никиас болтает, будто пагуба с него на вас, отец, наверняка перекинулась, – быстрым, сбивающимся шёпотом сказал мальчишка. – И что всe это зря, потому что ведьма парня этого все равно умерт...
– Никиас говорит слишком много для послушника,– перебил инквизитор. – И беда здесь в том, что говорит он больше, чем знает на самом деле.
Голос прозвучал рядом.
Лишь из-за слабости Орвин не дeрнулся прочь, не попытался отползти. И даже, кажется, не вздрогнул. А может, просто понадеялся, что не выдал себя.
На грудь легла тяжёлая ладонь. Он затаил дыхание, как мог, но вот сердце заколотилось слишком часто.
Отчаянно не хотелось, чтобы этот человек понял, что пленник очнулся.
Почудилось, что чужая рука наливается теплом, и оно проникает сквозь грубую ткань рубахи, растекается под кожей. То знакомое тепло, что согревало его во сне. В немом оцепенении Орвин прислушался к чувству – чарующему и гадкому одновременно, ведь теперь он совершенно точно не спал, а тепло исходило от омерзительного человека, который прежде обвинял его и Кэри в злонамеренном колдовстве, а теперь сам какой-то магией навязывал чувства, которые невозможно испытывать на самом деле. И почему это кажется таким знакомым?.. Он понял, что уже было с ним подобное, на тeмной винтовой лестнице, когда инквизитор вeл его в келью. Но тогда угасающий разум не отметил этого, не зацепился, не осознал связи между двумя противоположными впечатлениями. И уж точно в тот тягостный момент Орвин не смог бы даже помыслить о подобном!
Странно, но догадка оставила липкое чувство, будто было что-то ещe. Раньше, в ином месте и времени, в те далeкие поры, когда он... Когда он ещe не потерял всe. Ощущение тепла пробудило смутное воспоминание о минувших днях беспечной юности. Тогда он уже сталкивался с чем-то схожим... Когда же и где?
Вот только теперь это было неважно.
Святоша колдует. Там, во мраке под капюшоном, прячется чистокровный ривалонец? Но как он мог бы?.. Почему?..
– Отец Бертар, но я ведь собственными глазами видел, – голос Вилея стал едва различим: – Я же видел... И руки ваши, и... Когда я побежал звать вас, он не дышал...
– А теперь дышит. И чаще, чем обычно выходит у того, кто лежит без чувств.
Голос инквизитора приблизился:
– Если только захочешь, я научу тебя, как притвориться достовернее, – произнeс мужчина участливо. – Навык этот полезен, если нужно застать врага врасплох. Но сейчас у тебя ничего не получилось.
Орвину уже почти и не надо было прикидываться – внутри всё похолодело от страха, и показалось на мгновение, что сознание куда-то поплыло...
– Не бойся, я не сержусь. Просто нахожу это забавным.
Где-то там, далеко, Вилей заговорил дрожащим голосом:
– Послушай, брат Орвин, Никиас глупости всякие болтает, я просто пересказывал отцу Бертару, чтобы он знал, кто слухи распускает, ты не подумай...
– Довольно болтовни, – перебил его инквизитор. – Брат Никиас уже получил своё послушание, теперь и ты отправляйся в Светлое крыло и скажи ему, что я прислал тебя на помощь. Он покажет, что нужно делать. Чем языком без толку молоть, займёшься праведным делом.
Последовала напряжённая пауза.
– Отец Бертар!.. – с отчаянием окликнул мальчишка. – Но там же...
– Ты слышал приказ. Посмотришь, как выглядят те, кому действительно уж не помочь. Помолишься. Подумаешь. Иди!
"Не надо!" – мысленно взмолился Орвин.
Не было в нём ни капли доверия к Вилею, он не воображал, будто проявленное вчера дружелюбие могло быть искренним. Но остаться наедине с инквизитором хотелось куда меньше, чем терпеть наигранную заботу болтливого мальчишки.
Скрипнула дверь.
Давление чужой руки на грудь исчезло. Орвин распахнул глаза и всё же вздрогнул, увидев протянутую ладонь в чeрной перчатке, едва не коснувшуюся его головы. Инквизитор, сидящий над постелью, немедленно замер.
Тусклый утренний свет очерчивал его тeмную фигуру на фоне светлой стены.
– Ты очень бледен, – сказал мужчина. – Кружится голова? Чувствуешь озноб?
Орвин прислушался к себе.
– Нет, господин, – ответил он и попытался подняться в постели. Казалось, что так его положение станет чуть менее уязвимым. От движения перед глазами поплыло. Он вжался затылком в подушку, ненадолго зажмурился, стараясь отогнать дурноту, но быстро опомнился – и вновь уставился на мужчину. Хотелось видеть, что он делает. Убедиться, что не пытается коснуться вновь.
– Я не господин тебе, говорил ведь уже. Просто Бертар. Называй по имени.
– Бертар... – послушно попробовал Орвин.
Самое обычное обращение, но произнести его оказалось сложно. Внутри что-то противилось. Обращаться так друг к другу было бы легко. К врагу – немыслимо.
– Тебе дали имя при вступлении в Орден очистительного Пламени? – уточнил он, вспомнив то немногое, что знал о внутренних порядках, царящих у церковников.
К тому же, имя со звонкими буквами "р" звучало чужеродно для мягкой, даже глуховатой фаррадийской речи. Оно подошло бы скорее ривалонцу.
Как и колдовской дар, способный навязать другому тёплые чувства.
– Меня так назвали при рождении, – терпеливо пояснил мужчина. – Мог взять иное, но не стал. Оставил хоть что-то от себя, прежнего, на память.
Звучало складно, но было ли правдой?
Орвин порывисто вздохнул, желая задать ещe вопрос, но неожиданно закашлялся. Инквизитор мягко помог ему сесть, подложив подушку под спину, протянул деревянную плошку с водой и придержал, помогая напиться.
Вроде бы проявление заботы, но легче от него не становилось, даже наоборот.
Они оба играли роли. Один – послушной жертвы. Другой – доброго изувера.
– Хотел сказать мне что-то? – первым нарушил молчание инквизитор.
– Да... – Орвин помедлил. Поднял взгляд, но встретившись с темнотой под капюшоном, опустил голову. Всё-таки спросил:
– Вы знаете, что настоящему колдуну для того, чтобы наслать погибель, нужно хоть раз увидеть лицо и узнать имя?
– Разумеется, – подтвердил инквизитор. – Вот только достигнет ли погибель цели – известно лишь высшим силам. Быть может, колдун слаб или защита жертвы сильна.
– И всe же, это риск, – сказал Орвин.
– Да.
Церковник будто и не замечал странности.
– Но ваши братья по вере показывали мне свои лица и представлялись свободно. Даже когда меня... Когда я... – он всё сбивался, не мог договорить. И решил, что лучше перейти сразу к сути: – Теперь говорите, что имя допустимо оставить настоящим, и так вы поступили. Получается, собственной волей подвергаете себя опасности?
– Мы не боимся того, с чем ведём войну, – ответил инквизитор спокойно, без тени смущения в голосе.
Он не видел скрытого здесь противоречия.
– Но при этом вы ни разу...
Орвин осёкся. Заставил себя остановиться, да поздно. Внутреннее истощение, липкая дурнота, не позволяли мыслить ясно. Он слишком поздно понял, что загнал себя в ловушку, и ответ мужчины будто захлопнул капкан – теперь спросить напрямую, отчего тогда он не хочет показаться пленнику, окажется равно обвинению в трусости, и вопрос этот уже тяжело повис в воздухе.
В груди разлилась глухая, ноющая боль. Спина напряглась. Пальцы сжали край одеяла. Тело вновь сделалось чужим, оно ждало последствий, готовых неминуемо обрушиться на голову в ответ на бессмысленную дерзость.
Мужчина шелохнулся, и Орвин вздрогнул. Рука в перчатках медленно поднялась, коснулась края капюшона.
– Да, дело в страхе, но вовсе не в моeм. Только раз теперь мы говорим начистоту, то и смотреть лучше прямо. Так будет правильно.
Ткань опустилась на плечи со змеиным шорохом.
Орвин встретился со взглядом глубоко проваленных, необычайно ярких голубых глаз.
Дыхание перехватило.
Страшно и стыдно было вот так пялиться. Но он ничего не мог с собой поделать. Церковник всe равно обманул, не показав всего, но даже то, что довелось увидеть...
– Полагаю, и этого многовато, – сказал тот.
Видеть, как он говорит, – не безликая тьма, а живой человек, – оказалось... странно.
Лицо прикрывала тканевая маска, сложенная из полос грубой тёмной материи. Они плотно охватывали лоб, щeки и нос, оставляя лишь щели для глаз.
Мужчина давал ему время присмотреться. Подбородок прикрывала седая борода. Волосы были коротко острижены, и среди них ещe можно было рассмотреть тонкие нити золотистого оттенка, не успевшие вылинять от времени.
Чем дольше Орвин глядел, тем больше деталей замечал. От тёмных, синюшных век и тонких поперечных шрамов на губах до странной ровности под тканью по бокам головы, там, где должны были быть уши. Болезненный интерес пробудился неспроста. Орвин готов был смотреть на что угодно, самое отвратительное и мерзкое на вид, лишь бы не в глаза этому мужчине. Необычайно яркие, будто немного светящиеся изнутри. Словно нечеловеческие, а... колдовские?
У ривалонца могли быть такие глаза.
Пусть чистокровным этот человек точно не являлся, гладкие лица и точeные черты ривалонцев слишком сильно выделяли их среди других народов Большой Земли, но Богиня-Мать иногда оставляла шанс для чужеземцев. Никто не знал, кого она может выбрать.
И ведь оставался ещe один древний вид колдовства, давно канувший в Бездну... Отец многое рассказывал о белой магии. Орвин на себе испытал лишь слабый еe отголосок, заключeнный в алтаре покинутого святилища...
