И все мои домыслы строились из выстроенного образа отца в голове — человека стойкого и проницательного, верно служащего своему сюзерену и своим людям. Образа, который я помнил из детства и редких отцовских приездов. Грустно признавать, но я знал своего отца хуже, чем повара в твердыне. Я больше мог сказать о Филиппе Янике, чем о собственном отце. И его-то честь я собрался защищать чем? Детскими домыслами? Даже собственные слуги редко говорили о нём, давно переключившись на истинную Владычицу Врановера. А царь провёл с ним восемь лет, что отец был его консулом и правой рукой, другом, как говорил отец. Вот он точно знает, какой он был. И, несмотря на это, приговорил его и всех его отпрысков к казни. Редчайшие случаи падения в немилость. И чем я должен его разжалобить? Доказать, что я готов править землёй предков? Всё, что он увидит, — это щуплого мальчишку в окружении каких-то фриков, без доли благородства. Один — деревенский бастард непонятного происхождения, чей весь вид говорил, нет, кричал, что он выходец из самых низших слоёв общества, больше похожий на попрошайку, нежели на достойного спутника опального княжича. А второй — солдафон, чей род попал в немилость из-за проступка его отца. Да как только его увидят в столице, сразу поведут на плаху без суда и следствия. Ладно, я ношу великую фамилию и могу требовать каких-либо прав, но он для верхушки — такая же челядь, что каким-то образом удостоилась собственной фамилии. Так ещё он своим существованием губит одну из сильнейших стихий, что поколениями вспыхивала в жилах лишь самых достойных дворян из числа Великой Девятки. А тут — недоразумение, и столь могучая сила в руках такого отребья. Нужно исправить оплошность, вернуть силу к её хозяевам. И кто знает, кого ещё мы встретим на своём пути. Но одно я знаю точно: ни один дворянин, хоть сколько-нибудь пекущийся о своей чести, ни за что не поддержит меня. Ведь это мятеж против величайшего царя всех времён и народов. И ради чего? Ради сына плохо им знакомого сюзерена, мальчишки, на коего никогда не обращали внимание, чьи дети смотрели на него как на высокомерного придурка и так и не сдружились с ним. Всё, что у меня есть, — это лишь кровь Врановых, которая течёт ещё во множестве других, более достойных людей. И что же мне делать в столице? Заявиться, чтобы сразу умереть? Может, как Филипп, жить среди простого народа, иногда выполнять заказы и потихоньку копить капитал, забыть, кто я и из какой я семьи? Ну уж нет, сотни предков до меня не сдались под тяжестью невзгод, что лежали на их белоснежных плечах, и я не сдамся. Ведь я не просто скоморох, я — скоморох Исаак Патриашье Вранов, наследник княжества Врановер. И пусть мои спутники не обладают древними фамилиями, но они верны мне, а их сила не уступает древним боярам. А самое главное — у меня есть то, чего нет даже у царя Руммедского: божье покровительство, что даёт мне могучую силу, которую нужно просто обуздать. И солнечный свет озарил моё лицо, обжигая, напоминая, что его воин убьёт меня, и очень скоро. Эта мысль всегда ходила со мной, иногда отступая недалеко, достаточно, чтобы я мог её видеть, ощущать её присутствие. День — мой враг. Но, несмотря на это, я продолжаю ходить под его солнечным небосводом, дразня своим ночным существом. И когда-нибудь я доиграюсь, и всем моим надеждам придёт кровавый конец. Но пока я жив, я буду действовать, стараться найти своё место в мире, выдолбить своё имя в его истории. Спасти от неизвестной угрозы, что известна лишь мне и паре друзей.
— Ты долго будешь стоять? Фонтаны и то меньше льют, — покуривая утреннюю сигару, медленно, с поставленной в нужных местах интонацией проговорил Филипп, не отрываясь от просвета меж улиц, куда они должны отправиться со своей безумно глупой идеей. Понадеяться на глупость барона, что поверит, что шкура волка — это и есть его оборотень. Но других идей они за ночь так и не придумали, хотя пытались, и пытались долго, придумывая часы напролёт глупые идеи: от простого — спереть коней и с боем прорваться мимо стражи, до идеи сжечь их резиденцию, дабы переключить внимание на другую трагедию, чтобы они и забыли о такой мелочи, как охотники на оборотня. Но всё это Исаак дерзко отвергал, борясь за свою идею, как за жизнь собственного дитя. И они отступили. Максимилиан — быстро, слишком быстро, что казалось, что он с самого начала был за идею Исаака, но не хотел сразу брать на себя злость Филиппа, что протестовал против плана активней всех. Но когда он понял, что его идеи ничем не лучше, а чаще — гораздо сумасбродней и опасней, с громким вздохом согласился. Но по взгляду даже сейчас читалось: план — дерьмо, и он готовится к худшему. О чём говорил хотя бы его арбалет за спиной (и как он его не потерял в той суматохе, что приключилась с нами за эти пару дней?). Он сидел на ступени кареты, тихо прогибаясь спиной, ноги на ширине плеч, руки упирались в колени. На лице — жёсткая суровая мина, слишком тяжёлая для такого молодого лица, что с момента нашего знакомства изрядно поросло ярко-красной бородой. Интересно, как добиться такого цвета волос? Или этот здоровяк её красит? Слишком интимный вопрос, чтобы его задавать. Дверь распахнулась, и оттуда вышел, нет, вылетел Максимилиан. Словно волк, он перепрыгнул через Филиппа, приземлившись в звериную стойку, после чего как ни в чём не бывало встал, отряхнул от пыли руки, весело улыбнулся, глядя на меня.
— Совсем охренел, зверёныш? — прорычал как обычно Филипп, без тени наигранности. Как он умудряется на постоянной основе выдавать такой горланящий тембр голоса? Видно, связки его так же крепки, как и мышечные волокна.
— Прости, не совсем привык к новым соседям, — заливаясь смехом, пропел Макс, чей звон мог разбить стекло, если его слегка повысить. На это Филипп лишь фыркнул и попытался что-то добавить в своей саркастичной манере, но я опередил его:
— Ну, парни, готовы? — слегка приглушённым голосом, что отдавался бархатом в ушах.
— Ещё раз спрашиваю: ты уверен, что нам нужно брать его с собой? — размашистым жестом руки Филипп указал на захлопавшего глазами Максимилиана, что взирал на меня, как младенец на свою матушку, так тупо, но так нежно, что я не мог оставить его здесь. Я чувствовал, как он горит энергией от обретения друзей, о появлении смысла в его тяжёлой жизни, в которой впервые за много лет произошло что-то хорошее. Впервые он мог не надевать маску жестокого монстра, а быть собой — слегка придурковатым, но таким добрым парнишей.
— Он — наш запасной план. Если что-то пойдёт не так, нам нужна будет его сила. Сколько ещё раз я буду тебе это повторять? — устало жестикулируя всем телом, произнёс я в попытке донести, насколько мне до лампочки на все его язвительные слова в сторону нового товарища, в котором он видел несбывшуюся победу, голову, за которую должен был получить солидную награду. А теперь от него требовали не просто терпеть его, а называть его другом.
— Но он же кретин, — слишком громко прокричал Филипп.
— Я тебе не кретин, тупой ты солдафон. — И вся звонкость пропала в голосе. Повернувшись, Максимилиан сощурил свои глаза, показывая, что не собирается давать слабину перед Филиппом.
— Что ты сказал, щенок? Давно шкурка не пылала? — И он встал и подошёл, нет, протаранил Максимилиана, нависая над ним, словно пытаясь показать, насколько мал в сравнении с ним Максимилиан. Но тот даже не дрогнул. Он смотрел глаза в глаза Филиппу, словно не замечая разницы в росте. И они бы стояли целую вечность, как псы на цепи, рыча друг на друга, но не решающиеся нанести удар первым. И я не стал смотреть на их попытки показать, у кого яйца потяжелее. Я просто развернулся и побрёл к повороту, не смотря на тех, кого оставил позади. Я успел выйти на улицу, прежде чем Филипп своим громким бегом не догнал меня. Взяв мою руку, он, развернувшись, с выпученными глазами спросил:
— Ты чё, один собрался идти? — с явным недоумением говорил Фил, словно не осознавая до конца, что сейчас произошло.
— Ну а что? Мне ждать, пока вы догавкаетесь? — пытаясь как можно жёстче, выпалил я.
— Ну, ты даже шерсть не взял. — Чёрт, эта шерсть совсем вылетела из моей головы.
— Ну... ты же должен был её нести, тебя вроде считают за «главного» в замке барона. — Слово «главный» я подчеркнул пальцами-кавычками, чтобы Филипп не зазнавался и лидер он лишь для третьих лиц.
— Ну, всё равно мог взять. Ладно, сейчас. — Филипп медленно развернувшись, тихо побрёл назад с невыплеснутой злостью. А когда он ушёл, я, присмотревшись, на крыше одного из зданий заметил тихо сидящего в тени Максимилиана, что, увидев меня, отсалютовал. По плану он должен незаметно следовать за нами, и если что-то непредвиденное случится — он вмешается. А Филипп уже нависал надо мной, своим дыханием взъерошивая мои волосы. И когда я взглянул на него, то улыбнулся своей яркой улыбкой. В руке Филипп держал мешок с волчьей шкурой, и он вручил, нет — врезал его в меня, показывая, что шкура будет моей ношей. И мы пошли. По всё тому же маршруту, что был указан в листовке. Путь этот уже был настолько знаком, что я мог спокойно идти по памяти, не обращая внимания на дома и здания, что были мне уже знакомы. Шли без слов, каждый увлечённый своими мыслями, взвешивая все возможные сценарии будущих событий, составляя планы Б, В и Г на всякий случай. А где-то сзади бесшумно, незаметно Максимилиан по-акробатски перепрыгивал с крыши на крышу, так, будто это было обычным его способом передвижения. Его прыжки были длиннее и быстрее тех, на какие способны обычные люди. А всё из-за того, что он вошёл в первую форму. У любого тотема — то есть человека со способностью контролировать и превращаться в определённое существо, что когда-либо ходило по земле, — каждый тотем имеет несколько форм своего превращения в зверя, где каждая сильней предыдущей. Как сказал Максимилиан, он пока имеет три формы превращения. Первая форма, в которую он обратился сейчас, издалека не отличалась какой-либо звериностью. Но если приглядеться: волосы слишком густые и растут там, где не должны; нос слишком вздёрнут и черноват; глаза волчьи; зубы остры, как клыки зверя; мышцы немного набухшие, крепче, жилистее. Ногти настолько длинны, что стали когтями. И самое главное — хвост. Это начальная форма — Волчонок. В ней Максимилиан может даже говорить и оставаться собой, лишь немного злее и свирепее. Вторая форма — Волк, первое реальное превращение, где он становится обычным волком, как вчера. Разум ещё присутствует, хоть и сильно затуманенный. Но есть и третья форма — Оборотень. Эта форма имеет свой звериный разум, что всегда берёт контроль, если Максимилиан слишком долго ходит во второй форме. Выйти из неё тяжело, каждый раз приходится заново вспоминать, кто ты. Эта форма самая сильная и быстрая, но и самая опасная. Поэтому Максимилиан не хочет её выпускать, но она вырывается, ведь она сильнее него. Но самое страшное — что форм гораздо больше. Когда я изучал тотемов ещё в замке, то узнал, что у каждого разное количество форм, но обычно больше десяти, где каждая многократно превосходит предыдущую. У нас с Филиппом, как и у всех стихийников, есть что-то похожее, называемое Врата. Только дойти до новых врат стихийнику гораздо сложнее, чем тотему до новой формы. Многие так и остаются на первых вратах, как мы с Филиппом. Я слышал от отца только то, что, чтобы дойти до новых врат (у отца, по его словам, было семь врат, но он ни разу не открывал при мне дальше третьих), нужно выжить максимум из своих нынешних сил и, поняв, что их слишком мало, не сдаться, а захотеть стать сильнее — и твои врата откроются, высвобождая новые силы. Я пока открыл только первые, ещё в детстве, и ни разу в жизни не приблизился до следующих, хотя и не раз пытался. Но, как сказал дядя Димитрий, врата на тренировках не открыть. Мозг должен чувствовать смертельную опасность. Я как-то спросил у него, а зачем вообще существуют врата? На что, рассмеявшись, он сказал, что они нужны, чтобы та энергия, что запечатана в теле Сверха (так называли всех, в ком течёт золотая кровь, что даёт нашу силу связываться с какой-то силой, что существует в мире — будь то стихия, животные или абстрактные понятия), не убила его. Ведь она настолько сильна, что неподготовленное человеческое тело не выдерживает, и нужны годы тренировок, чтобы научиться управлять этой необузданной энергией, что постепенно меняет тебя, и ты перестаёшь быть человеком. И тогда я спросил: а что, если открыть все врата? На что с его лица сошла улыбка, и он сказал, что тогда человек перестаёт быть человеком и становится Герольдом — существом чистой магии, что возможно убить только другим Герольдом. Но доходят до этого только самые смертоносные, самые закалённые в боях войны, что постоянно сражаются с противниками сильней них. Во всём Руммеде не найдётся и сотни людей, открывших своих Герольдов. Только половина князей владеет Герольдами и, разумеется, царь. А мы тем временем дошли до резиденции.Особняк нависал над нами ,своими могучими стенами из черного камня.Я сглотнул перед вдходом,и кивнул Филипу и он постучал ровно три стука ,между каждым ,секунда вторая ожидания.И два монолита что здесь были за вороты, отворились.Два истукана пялились суровыми карими глазами пока мы шли по белой слишком хорошо уложенной плитке.Вся встречная прислуга, проходила мимо,не кидая и взгляда в нашу сторону, стараясь смотреть куда-то в пол.Сердце постукивало,уходи пока не поздно.Поздно мы в логове зверя,что ждешь от нас трофей,показатель его мужества,что ни кто не смеет трогать его скот.А мы принесли ему старую шкуру,на которой и крови то не было,но иначе не как ,не явись мы во вовремя нас бы искали по всему княжеству.Вот открываются тяжелые двери ,Филипп заходит первый ,грудь держит прямо,осанка ровней стены,все чтобы показать что мы тоже не из обычного теста.Затем иду я дыхание размеренное ,спокойное,не оглядываюсь по сторонам ,смотрю только прямо не задерживаясь не на ком из встречных.Мы идем по бесконечным коридорам и залом ,заворачивая то влево то вправо . Мучительно долго , словно знак ,бежать пока не поздно.Но я лишь опять сглатываю весь скопившийся во мне страх.Этот барон лишь пешка в сравнении с теми с кем кого я встречу в будущем.Да у него есть сотня другая людей ,и если придется ,мы спокойно разнесем их всех.Но это лишнее внимание а это может плохо сказаться на нас ,может заинтересоваться инквизиция,а эти парни дотошные ,как собаки готовы вынюхивать любые намеки,любые улики ,не останавливаясь пока не достигнут цели.Кабинет Барона встретил нас лакированным деревом кровавого цвета,что так резанировал с белоснежными стенами дворца и мы побрели по мягкому коврику . Дворецкий постучал три раза,а затем мягкий как всегда голос барона .
-Войдите.-И мы входим, дворецкий слишком медленно , слишком театрально отворяет двери.Заходя в комнату ,мои глаза начинают бегать по множеству шкафов с разного рода утварью , множеством книг,дорогих статуэток из белого фарфора ,красивые кубки золотистого цвета.Посредт комнаты,большой расписанный множеством золотистых завихрений стол черного цвета а за ним слегка тучноватый барон,с большими бакенбардами каштанового цвета
— Ты долго будешь стоять? Фонтаны и то меньше льют, — покуривая утреннюю сигару, медленно, с поставленной в нужных местах интонацией проговорил Филипп, не отрываясь от просвета меж улиц, куда они должны отправиться со своей безумно глупой идеей. Понадеяться на глупость барона, что поверит, что шкура волка — это и есть его оборотень. Но других идей они за ночь так и не придумали, хотя пытались, и пытались долго, придумывая часы напролёт глупые идеи: от простого — спереть коней и с боем прорваться мимо стражи, до идеи сжечь их резиденцию, дабы переключить внимание на другую трагедию, чтобы они и забыли о такой мелочи, как охотники на оборотня. Но всё это Исаак дерзко отвергал, борясь за свою идею, как за жизнь собственного дитя. И они отступили. Максимилиан — быстро, слишком быстро, что казалось, что он с самого начала был за идею Исаака, но не хотел сразу брать на себя злость Филиппа, что протестовал против плана активней всех. Но когда он понял, что его идеи ничем не лучше, а чаще — гораздо сумасбродней и опасней, с громким вздохом согласился. Но по взгляду даже сейчас читалось: план — дерьмо, и он готовится к худшему. О чём говорил хотя бы его арбалет за спиной (и как он его не потерял в той суматохе, что приключилась с нами за эти пару дней?). Он сидел на ступени кареты, тихо прогибаясь спиной, ноги на ширине плеч, руки упирались в колени. На лице — жёсткая суровая мина, слишком тяжёлая для такого молодого лица, что с момента нашего знакомства изрядно поросло ярко-красной бородой. Интересно, как добиться такого цвета волос? Или этот здоровяк её красит? Слишком интимный вопрос, чтобы его задавать. Дверь распахнулась, и оттуда вышел, нет, вылетел Максимилиан. Словно волк, он перепрыгнул через Филиппа, приземлившись в звериную стойку, после чего как ни в чём не бывало встал, отряхнул от пыли руки, весело улыбнулся, глядя на меня.
— Совсем охренел, зверёныш? — прорычал как обычно Филипп, без тени наигранности. Как он умудряется на постоянной основе выдавать такой горланящий тембр голоса? Видно, связки его так же крепки, как и мышечные волокна.
— Прости, не совсем привык к новым соседям, — заливаясь смехом, пропел Макс, чей звон мог разбить стекло, если его слегка повысить. На это Филипп лишь фыркнул и попытался что-то добавить в своей саркастичной манере, но я опередил его:
— Ну, парни, готовы? — слегка приглушённым голосом, что отдавался бархатом в ушах.
— Ещё раз спрашиваю: ты уверен, что нам нужно брать его с собой? — размашистым жестом руки Филипп указал на захлопавшего глазами Максимилиана, что взирал на меня, как младенец на свою матушку, так тупо, но так нежно, что я не мог оставить его здесь. Я чувствовал, как он горит энергией от обретения друзей, о появлении смысла в его тяжёлой жизни, в которой впервые за много лет произошло что-то хорошее. Впервые он мог не надевать маску жестокого монстра, а быть собой — слегка придурковатым, но таким добрым парнишей.
— Он — наш запасной план. Если что-то пойдёт не так, нам нужна будет его сила. Сколько ещё раз я буду тебе это повторять? — устало жестикулируя всем телом, произнёс я в попытке донести, насколько мне до лампочки на все его язвительные слова в сторону нового товарища, в котором он видел несбывшуюся победу, голову, за которую должен был получить солидную награду. А теперь от него требовали не просто терпеть его, а называть его другом.
— Но он же кретин, — слишком громко прокричал Филипп.
— Я тебе не кретин, тупой ты солдафон. — И вся звонкость пропала в голосе. Повернувшись, Максимилиан сощурил свои глаза, показывая, что не собирается давать слабину перед Филиппом.
— Что ты сказал, щенок? Давно шкурка не пылала? — И он встал и подошёл, нет, протаранил Максимилиана, нависая над ним, словно пытаясь показать, насколько мал в сравнении с ним Максимилиан. Но тот даже не дрогнул. Он смотрел глаза в глаза Филиппу, словно не замечая разницы в росте. И они бы стояли целую вечность, как псы на цепи, рыча друг на друга, но не решающиеся нанести удар первым. И я не стал смотреть на их попытки показать, у кого яйца потяжелее. Я просто развернулся и побрёл к повороту, не смотря на тех, кого оставил позади. Я успел выйти на улицу, прежде чем Филипп своим громким бегом не догнал меня. Взяв мою руку, он, развернувшись, с выпученными глазами спросил:
— Ты чё, один собрался идти? — с явным недоумением говорил Фил, словно не осознавая до конца, что сейчас произошло.
— Ну а что? Мне ждать, пока вы догавкаетесь? — пытаясь как можно жёстче, выпалил я.
— Ну, ты даже шерсть не взял. — Чёрт, эта шерсть совсем вылетела из моей головы.
— Ну... ты же должен был её нести, тебя вроде считают за «главного» в замке барона. — Слово «главный» я подчеркнул пальцами-кавычками, чтобы Филипп не зазнавался и лидер он лишь для третьих лиц.
— Ну, всё равно мог взять. Ладно, сейчас. — Филипп медленно развернувшись, тихо побрёл назад с невыплеснутой злостью. А когда он ушёл, я, присмотревшись, на крыше одного из зданий заметил тихо сидящего в тени Максимилиана, что, увидев меня, отсалютовал. По плану он должен незаметно следовать за нами, и если что-то непредвиденное случится — он вмешается. А Филипп уже нависал надо мной, своим дыханием взъерошивая мои волосы. И когда я взглянул на него, то улыбнулся своей яркой улыбкой. В руке Филипп держал мешок с волчьей шкурой, и он вручил, нет — врезал его в меня, показывая, что шкура будет моей ношей. И мы пошли. По всё тому же маршруту, что был указан в листовке. Путь этот уже был настолько знаком, что я мог спокойно идти по памяти, не обращая внимания на дома и здания, что были мне уже знакомы. Шли без слов, каждый увлечённый своими мыслями, взвешивая все возможные сценарии будущих событий, составляя планы Б, В и Г на всякий случай. А где-то сзади бесшумно, незаметно Максимилиан по-акробатски перепрыгивал с крыши на крышу, так, будто это было обычным его способом передвижения. Его прыжки были длиннее и быстрее тех, на какие способны обычные люди. А всё из-за того, что он вошёл в первую форму. У любого тотема — то есть человека со способностью контролировать и превращаться в определённое существо, что когда-либо ходило по земле, — каждый тотем имеет несколько форм своего превращения в зверя, где каждая сильней предыдущей. Как сказал Максимилиан, он пока имеет три формы превращения. Первая форма, в которую он обратился сейчас, издалека не отличалась какой-либо звериностью. Но если приглядеться: волосы слишком густые и растут там, где не должны; нос слишком вздёрнут и черноват; глаза волчьи; зубы остры, как клыки зверя; мышцы немного набухшие, крепче, жилистее. Ногти настолько длинны, что стали когтями. И самое главное — хвост. Это начальная форма — Волчонок. В ней Максимилиан может даже говорить и оставаться собой, лишь немного злее и свирепее. Вторая форма — Волк, первое реальное превращение, где он становится обычным волком, как вчера. Разум ещё присутствует, хоть и сильно затуманенный. Но есть и третья форма — Оборотень. Эта форма имеет свой звериный разум, что всегда берёт контроль, если Максимилиан слишком долго ходит во второй форме. Выйти из неё тяжело, каждый раз приходится заново вспоминать, кто ты. Эта форма самая сильная и быстрая, но и самая опасная. Поэтому Максимилиан не хочет её выпускать, но она вырывается, ведь она сильнее него. Но самое страшное — что форм гораздо больше. Когда я изучал тотемов ещё в замке, то узнал, что у каждого разное количество форм, но обычно больше десяти, где каждая многократно превосходит предыдущую. У нас с Филиппом, как и у всех стихийников, есть что-то похожее, называемое Врата. Только дойти до новых врат стихийнику гораздо сложнее, чем тотему до новой формы. Многие так и остаются на первых вратах, как мы с Филиппом. Я слышал от отца только то, что, чтобы дойти до новых врат (у отца, по его словам, было семь врат, но он ни разу не открывал при мне дальше третьих), нужно выжить максимум из своих нынешних сил и, поняв, что их слишком мало, не сдаться, а захотеть стать сильнее — и твои врата откроются, высвобождая новые силы. Я пока открыл только первые, ещё в детстве, и ни разу в жизни не приблизился до следующих, хотя и не раз пытался. Но, как сказал дядя Димитрий, врата на тренировках не открыть. Мозг должен чувствовать смертельную опасность. Я как-то спросил у него, а зачем вообще существуют врата? На что, рассмеявшись, он сказал, что они нужны, чтобы та энергия, что запечатана в теле Сверха (так называли всех, в ком течёт золотая кровь, что даёт нашу силу связываться с какой-то силой, что существует в мире — будь то стихия, животные или абстрактные понятия), не убила его. Ведь она настолько сильна, что неподготовленное человеческое тело не выдерживает, и нужны годы тренировок, чтобы научиться управлять этой необузданной энергией, что постепенно меняет тебя, и ты перестаёшь быть человеком. И тогда я спросил: а что, если открыть все врата? На что с его лица сошла улыбка, и он сказал, что тогда человек перестаёт быть человеком и становится Герольдом — существом чистой магии, что возможно убить только другим Герольдом. Но доходят до этого только самые смертоносные, самые закалённые в боях войны, что постоянно сражаются с противниками сильней них. Во всём Руммеде не найдётся и сотни людей, открывших своих Герольдов. Только половина князей владеет Герольдами и, разумеется, царь. А мы тем временем дошли до резиденции.Особняк нависал над нами ,своими могучими стенами из черного камня.Я сглотнул перед вдходом,и кивнул Филипу и он постучал ровно три стука ,между каждым ,секунда вторая ожидания.И два монолита что здесь были за вороты, отворились.Два истукана пялились суровыми карими глазами пока мы шли по белой слишком хорошо уложенной плитке.Вся встречная прислуга, проходила мимо,не кидая и взгляда в нашу сторону, стараясь смотреть куда-то в пол.Сердце постукивало,уходи пока не поздно.Поздно мы в логове зверя,что ждешь от нас трофей,показатель его мужества,что ни кто не смеет трогать его скот.А мы принесли ему старую шкуру,на которой и крови то не было,но иначе не как ,не явись мы во вовремя нас бы искали по всему княжеству.Вот открываются тяжелые двери ,Филипп заходит первый ,грудь держит прямо,осанка ровней стены,все чтобы показать что мы тоже не из обычного теста.Затем иду я дыхание размеренное ,спокойное,не оглядываюсь по сторонам ,смотрю только прямо не задерживаясь не на ком из встречных.Мы идем по бесконечным коридорам и залом ,заворачивая то влево то вправо . Мучительно долго , словно знак ,бежать пока не поздно.Но я лишь опять сглатываю весь скопившийся во мне страх.Этот барон лишь пешка в сравнении с теми с кем кого я встречу в будущем.Да у него есть сотня другая людей ,и если придется ,мы спокойно разнесем их всех.Но это лишнее внимание а это может плохо сказаться на нас ,может заинтересоваться инквизиция,а эти парни дотошные ,как собаки готовы вынюхивать любые намеки,любые улики ,не останавливаясь пока не достигнут цели.Кабинет Барона встретил нас лакированным деревом кровавого цвета,что так резанировал с белоснежными стенами дворца и мы побрели по мягкому коврику . Дворецкий постучал три раза,а затем мягкий как всегда голос барона .
-Войдите.-И мы входим, дворецкий слишком медленно , слишком театрально отворяет двери.Заходя в комнату ,мои глаза начинают бегать по множеству шкафов с разного рода утварью , множеством книг,дорогих статуэток из белого фарфора ,красивые кубки золотистого цвета.Посредт комнаты,большой расписанный множеством золотистых завихрений стол черного цвета а за ним слегка тучноватый барон,с большими бакенбардами каштанового цвета
