— Погоди ты! — я вырвался из его рук. — Это всё правда! — Он достал из-под плаща свой заряженный арбалет. — Клянусь памятью матери! — Фил нахмурился, но спустя мгновение убрал арбалет обратно. — Я и не знал, что ты настолько верующий, — с удивлением произнёс я.
— Вера — это всё, что у меня осталось. — Всё ещё не отрывая взгляд, говорил он.
— Прости, я не хотел как-то оскорбить твою веру. Ведь всё, что я говорю, — правда, и я могу доказать. — Я начал расстёгивать своё пальто, задрал рубашку и показал свой плоский живот, на котором вот уже пару недель красовалось изображение луны.
— Не может быть, святой знак. Но это же может быть просто татуировка. А такие богохульники, как ты, могут так осквернять знак Божий, — всё с тем же недоверием говорил Фил.
— Да нет же! На этом месте Данила Федук пронзил меня своим мечом, после чего я упал в реку, а затем проснулся, а на меня взирает бог.
— Ну, даже если и так... Если действительно за всю историю человечества один из богов решил явиться человеку, почему именно ты, так ещё и убиенный? Я понимаю, если б такое сказал царь, но ты... — Последнее даже огорчило меня. Я, конечно, знал, что Фил не слишком высокого мнения, но это уже обидно.
— Эй, ладно, а? Я не знаю. Этот твой бог, он очень непонятный, говорит много, но сущего — мало. — Последние слова подействовали как красная тряпка на быка, и Фил достал нож.
— Ах ты...
— Стой! — закричал я. — Но если это правда так, всё, что он сказал, так то, что мир в опасности и он выбрал меня. Теперь вот иногда появляется передо мной, говоря всякое, хоть и без особого смысла. — Я размахивал руками в такт своим словам.
— Хватит! Ты обезумел. Я совершил ошибку, что пошёл за тобой. Если б я знал раньше... — Он убрал нож и, развернувшись, пошёл от меня.
— Постой! Ну чем мне доказать тебе, что я говорю правду? — кричал ему вслед я.
— Отвали. Пойдёшь за мной — я убью тебя и отправлю в Инквизиторий по почте. — Ненадолго остановился Фил, чтобы вновь пойти дальше. Мне же оставалось лишь наблюдать его отдаляющуюся фигуру, жалея о том, что рассказал ему. И тут возле меня появился Ворум с неизменной ухмылкой. Он обошёл меня и, обняв за плечо, начал говорить:
— Ну, не расстраивайся. Я же говорил, что он тебе не нужен. — Ворум отошёл чуть назад, раскинув руки. — А теперь убей его.
— Что? Зачем мне это?
— Ну а что? Будет забавно. Он сильный, будет тебе тренировка. Тебе нужно будет много сил, чтобы остановить наступающее зло, надо тренироваться.
— Совсем спятил. Он мне нужен, один я не справляюсь. А теперь он ушёл. Помоги мне, Ворум, как сделать так, чтобы он мне поверил? — В этот момент Филипп остановился и удивлённо начал таращиться в мою сторону.
— Ну, если он тебе так нужен, то просто используй свои силы.
— Но как? Всё, что я могу, — говорить с ночными животными, а сейчас день.
— Вечер.
— Какая разница?
— Ну, ты можешь ускорить приближение ночи.
— Как?
— Это в твоей крови, так же легко, как поднять руку. Просто попробуй.
— Да в смысле... — Но Ворум уже исчез. И поняв, что он больше ничем не поможет, я начал действовать по его совету: всем телом призывая ночь, возводя руками к небу, представляя ночь, думая о ночи. Со стороны мои попытки были похожи на припадки сумасшедшего. И Филипп, глядя на всю эту картину, не мог оставаться в стороне. Он снова достал свой арбалет, чей болт вспыхнул сразу, как только посмотрел в мою сторону. Заметив всю ситуацию, я тут же в панике начал умолять Фила не делать этого, но он не внемлил моим словам.
— Хватит, Исаак, ты безумен, и тебя не спасти. — И был слышен свист тетивы арбалета, и был виден летящий арбалетный болт в мою сторону. Всё, что оставалось мне, — это нырнуть в тень. Здесь, где время течёт медленнее, арбалетный болт медленно плыл по пространству. Всё, что мне оставалось, — это сосредоточиться, как в прошлые годы, когда я только постигал искусство управления тенью. И ушёл я в самую глубь себя, отодвинув все эмоции, все воспоминания. Оставив только то, что было внутри, то, благодаря чему я чувствовал весь этот мир. И то, благодаря чему я чувствовал ночь. То, благодаря чему знал, почему она темна и опасна. То, благодаря чему я знал, что она добра и прекрасна. То, благодаря чему я чувствовал поток времени и знал, когда придёт ночь и закончится день. И выходя из тени, я знал, что сейчас ночь и я её воин. И осветил нас свет луны, в котором засияла моя серая кожа, и огрубели мои мышцы, и отточились рефлексы, и увернулся я от горящей стрелы, посмотрев кровавыми глазами на Филиппа.
— Не может быть, — падая ниц, проговаривал он.Весь мир перевернулся. Там, где я был уверен в своих взглядах всю свою жизнь и при любой возможности защищал их, теперь теряло всякий смысл. Бог даровал силы надменному, недалёкому человеку, что не соблюдает древние законы, живёт праздной жизнью, не думая, что будет после. Все годы, что я жил на этом свете, я жил с верой. Верой, что лишь достойным из людей улыбаются боги, одаривая их своим покровительством. Но вот он, я — живущий по канавам, боящийся каждого стражника, старый вояка, чей меч давно покрылся зазубринами и давно не пускался в бой. Я много лет был обделён судьбой, что, словно обидевшаяся девица, не хочет смотреть на меня. Я каждую ночь вспоминал свою юность, что по годам была не так далеко, но по ощущению она проходила с другим Филиппом Яником. С тем Филиппом, что не боялся вступать в бой с противником сильней него. С тем Филиппом, что улыбался милым кокеткам, а не проходил мимо с каменным лицом. С тем Филиппом, у которого была цель, что не просирал свою жизнь и свой талант понапрасну. И вот я встретил Исаака. Человека, что, несмотря на всю ту боль, что успела причинить ему судьба за столь короткое время, улыбается яркой улыбкой во все свои белоснежные. Он смеётся, счастливо проживая жизнь, несмотря на то, что это жизнь в самом тоскливом месте во всём Врановере, и несмотря на то, что единственный его компаньон ходит с вечно кислой миной. Первое время я, скрепя зубами, смотрел на Исаака. Он был последним, что осталось от человека, чьей чести я был обязан своему нынешнему состоянию. Мелкий паренёк, что не сломался, несмотря на тяжёлые обстоятельства. Он ни на минуту не задумался о том, чтобы доживать свою жизнь в тяжёлых условиях, прячась от тех, кто его оклеветал. Он, то ли от большой отваги, то ли от большой глупости, решил, что вернёт честное имя своей семьи. Этот человек впервые поразил меня. За те годы, что я жил среди черни, я успел наглядеться на самых разных людей, но такого, как Исаак, я увидел впервые. И я поверил в него, зацепился за него, как за последнюю надежду, понадеялся, что благодаря ему смогу вернуть былое имя. Именно благодаря нему я снова взялся за свой арбалет. Последние пару лет я сидел без дела, отлавливая мелкую шпану, что по большому счёту и ответить ничем не могла, даже какую-то репутацию заимел в их кругах. Но энергия, с которой Исаак загорелся делом, попала в меня. И я взялся за старое дело, в котором в прошлый раз я не преуспел. Конечно, я не сказал пареньку, что сбежал из леса, как только завидел Висельника, забыв обо всём, чему учили в твердыне. Всё же в его голове я всё ещё оставался тем сорвиголовой, что был в услужении его отца, и мне не хотелось его разочаровывать. Да и оказаться вновь в шкуре того самого горячего парня мне было приятно. А затем вместе мы смогли победить. Да, не без крови, на волоске от гибели, но смогли. И я уверовал, что вот он, мой билет в новую жизнь. И парень был того же мнения. А потом он начал говорить ересь, и вся прошлая горечь вновь окатила меня. И я было подумал: «Какой же ты глупец, Филипп, поверил в сказку. Не бывает в жизни всё так гладко. Жизнь решила поиздеваться над тобой, прислав безумца, чтоб ты поверил, что можешь выбраться из той зловонной ямы, что ты зовёшь своей жизнью». И вся та многолетняя злоба вышла наружу, направившись прямо на добродушного парня, что просто хотел рассказать правду, чтобы между нами не было тайн. И ох, если бы он тогда не смог пробудить свои способности, я бы его убил. Глупый Филипп, что мог погубить единственного друга, что ниспослала тебе судьба. И я выпил ещё один стакан. В голове гудели мысли, кружа надо мной, как назойливые мухи. Славу богу, что хозяйка гостиницы была так добра. Святой человек, что дал нам кров и выпивку. Исаак всё ещё спал у себя в комнате. Поначалу хозяйка испустила истошный вопль, когда я зашёл к ней с пареньком на плече. Она всё суетилась возле меня, предлагая всевозможную помощь. Я же отмахивался от неё, говоря, что мой друг просто устал после долгой дороги и ему нужен сон. Я заверил Людмилу — так звали хозяйку, — что мы всего лишь на одну ночь и надолго не задержимся. Она же, сказав, что можем оставаться сколько хотим, предложила чего-нибудь съесть или же выпить. От первого я благополучно отказался, негоже тратить наши скромные набитием моего пуза, я могу и простым хлебом обойтись. А вот от второго я не отказался. Всё же надо мне как-то обмозговать сложившуюся ситуацию. И так, рюмка за рюмкой, я перешёл от мыслей о богах и их подтверждённом существовании до перемалывания всех своих душевных травм и мелких надежд. А водка всё не заканчивалась и не заканчивалась, смотря на меня через ослепительный бутыль, маня прикоснуться к её блаженству. Тогда же ко мне присоединилась и хозяйка. По правде, точно не помню, когда она ко мне подсела. Я опомнился тогда, когда зажимал её на столе. И я понимал, что наутро буду жалеть о своей похоти. Хозяйка на вид в матери мне годилась. И это была не та женщина, что с годами как вино хорошеет. Нет, это была женщина полная, с большими обвисшими грудями, с морщинами, что красовались не один десяток лет, и лишь её зелёные глаза да длинная коса с годами всё так же оставались прекрасны. Но водка всё меняет. Как зелье, она превращает страшных женщин в обаятельных девиц, а все твои проблемы — лишь в повод для смеха. Я точно не знаю, кто из нас первый начал подавать признаки симпатии. Хотелось бы мне верить, что это старая женщина так изголодалась по мужским объятиям, что решила напоить незнакомца, что был всё ещё хорош собой, несмотря на годы тяжёлой жизни. Но боюсь, и я мог, спустя один-другой стакан, начать лезть со своими флюидами к первой попавшейся на глаза представительнице слабого пола. Ну а что, я слишком давно не знал женского тепла, что и такое сгодится. Я же за это время успел пробраться шаловливой рукой к её потной грудине, жадно лаская её налитый сосок, другой рукой обхватывая массивный зад, не забывая всячески ласкать её губы. Женщина, несмотря на милый вид заботливой тётушки, оказалась той ещё ненасытной бабёнкой. Она уже успела развязать мои брюки и занималась ручным ублажением моего друга, что набухал при каждом скольжении, в моменте выплёскивая всё накопившееся за месяцы холостяцкой жизни.
— Ох, не беда, малыш, есть у меня одно средство. Я принесу, жди меня, — поцеловав меня, пышка побежала куда-то, на бегу спадала её одежда, оголяя не самый представительный вид. Я же потянулся за бокалом, понимая, что без дополнительного градуса с поставленной задачей не справлюсь.
Я проснулся в незнакомой комнате от странных визгов внизу. Оглянувшись по сторонам, я заметил, что нахожусь в небольшой деревянной комнате, лёжа на двуспальной кровати, а из мебели — стоящий возле кровати шкафчик, на котором расположился притягательный стакан с водой, что манил меня своей чистотой. Поддавшись на его чары, я выхлебал всю воду до дна и уселся поудобнее, размышляя, где я оказался. Последние воспоминания в моей голове напомнили мне, что я стоял в уличной подворотне, а напротив меня с арбалетом стоял Филипп, и я попытался нырнуть в тень и... Я просыпаюсь в незнакомой комнате от странных визгов внизу. Неужели он попал, и я отрубился? А что потом, добрые люди отнесли меня домой? Я сразу же оглядел своё тело на наличие новых ран, коих я не обнаружил. Тогда, может, просто от испуга упал в обморок. Такое со мной уже было, при обстоятельствах, которые я не люблю вспоминать. Пока я думал, визги становились всё сильней и сильней. Со стороны они напоминали визг свиньи, что режут на барбекю. Но затем к ним присоединились другие вздохи и охи, похожие на громогласное звучание льва, громкие настолько, что у меня тут же заложило уши. К ним присоединились и слова, всё, что я мог разобрать, — так это жёсткую матерщину. Два человека буквально с говном друг друга смешали, отвлекаясь лишь на ещё один стон, да по мерзостней. Всё моё естество говорило мне сидеть на месте и ждать, либо же давать дёру через окно, пока хозяева заняты друг другом. Но где в моей мерзкой голове закралась мысль: «А не посмотреть ли на сие действо, чем так охотно занимались мои спасители или похитители?» И я встал. Нырнув в тень, медленно открыл дверь, медленно проходя по коридору, стараюсь не скрипеть половицами. Стены были украшены различными картинами, до которых, по правде, мне совершенно не было дела. Я медленно опустился по винтовой лестнице на первый этаж. Осторожно выглянув из-за стенки, предо мной открылась наиприятнейшая картина, о которой я только мог подумать. Мой дорогой друг Филипп, сверкая своим голым накачанным до безумия задом, пёр ритмичными толчками толстушку, чьи большие груди разлетались во все стороны. Я не мог больше смотреть на всё это действо и, вынырнув из тени, заорал что есть мочи:
— Что здесь творится?!
— Уйди отсюда на хрен, сопляк! — не выходя из женщины, заорал на меня Филипп, продолжая теребить своей рукой что-то внизу старухи.
— Да, вали отсюда! — стонала бабка поросячим визгом.
Я же, перестав смотреть, побежал скорее к выходу. Выбежав, я вдохнул чистый воздух улицы. Я закрыл за собой дверь, присел на корточки, начав истерично ржать. Да уж, чего только со мной не происходило за недавнее, но это было самое неожиданное. И всё же я был рад, что, похоже, Фил больше не хочет меня убить, а вполне наслаждается жизнью. Так я сидел, вдыхая холодный воздух, смотря на пустую улицу, усеянную десятком усадеб. Так я и сидел, пока Филипп не вышел на крылечко, теперь уже в портках. Он успел зевнуть, а затем, достав из портков трубку, поджёг её, начав жадно посасывать, смотря на те же дома, что и я.
— Ну как? — с явной иронией спросил я.
— Не спрашивай. Вырастишь — поймёшь, — выпуская клубни дыма, медленно, с наслаждением произносил Фил.
— Тогда я лучше умру молодым, — со смехом ответил я.
— Кретин. — Дав смачный подзатыльник, ответил мне Филипп. Я же, даже не смотря на боль, не мог остановить смех.
— Ладно, пошли, я баню истопил, хочу смыть всю спесь старушки. — Похлопав по плечу, Филипп, слегка шатаясь, побрёл куда-то по двору.
— Ну пошли. — Успокоившись, я опустился по лестнице во двор. На меня пару раз гавкнул местный пёс, но, поняв, что его гнев бессмыслен, он вновь забежал в свою будку. Я шёл медленно, разглядывая окрестность, идя по мягкой выстриганной траве. Я смотрел на гостиницу снизу вверх: она возвышалась надо мной на добрых шесть-восемь метров, стоя на фундаменте в человеческий рост. Украшеная красиво резными досками из чёрного дерева в древнем народном стиле.
