имущество и служебные собаки полугосударственного кинологического учреждения использовались в интересах частных зарубежных лиц, а полученные от этих мероприятий средства проходили мимо официальной бухгалтерии, к этому добавятся ещё несколько весьма неприятных обвинений, а сам центр будет закрыт.
Я почувствовала, как неприятный холод пробежал по всей моей спине, однако заставила себя не отводить глаз от сурового допросчика, явно успевшего изучить заключение подосланной им комиссии.
– Для начала, господин Генеральный прокурор, неплохо было бы установить и доказать, какие именно полномочия я использовала вопреки интересам службы, какую личную заинтересованность при этом имела и чем таким нелегальным я занималась в сотрудничестве с итальянцами, не говоря уже о том, какие именно тайны я или мой муж им открывали, – спокойно ответила я.
Прищурившись, Генпрокурор подался ко мне через стол.
– Вы решили читать мне лекцию по уголовному праву, капитан? Или учить меня как расследование проводить?
– Нет. Просто хотелось бы уточнить, какие доказательства моей вины в предъявленных Вами обвинениях у Вас имеются.
– Начнём с простого, с вопроса на который уже ответили Ваши подчинённые, присутствующие здесь, инструктор–кинолог и техник. Будет интересно услышать Ваши ответы, и посмотреть, насколько сильно они будут отличаться. Итак, свидетель утверждает, что по воскресеньям территория центра закрывалась для сотрудников, после чего там проводились мероприятия с участием собак, иностранных граждан и лиц, не состоящих в штате учреждения. А вот в последующие понедельники в учреждении работало ограниченное количество людей по причине некого уборочного дня, когда нанятая вами внешняя фирма убирала тренировочную площадку, которая, по словам опять–таки свидетеля, выглядела как поле после битвы. Это правда?
Я усмехнулась, хотя внутри меня всё сильнее нарастало беспокойство, ведь я понятия не имела, что именно ответили на этот вопрос собаковод и технарь и насколько их версии совпадут с моей.
– У моего бывшего секретаря слишком богатая фантазия.
– Вы не ответили на то, что я перечислил, – недовольно приподнял бровь Генпрокурор.
– Убираться на тренировочном поле и в самом здании центра – это нормальная практика кинологических учреждений. В нашем внутреннем штате уборщиков нет, вот мы и пользуемся услугами внешней фирмы, – старалась я держать уравновешенный тон и выглядеть невозмутимой. – Что же касается воскресной деятельности, то иногда, особенно перед важными выступлениями наших питомцев на выставках или в каких–либо конкурсах, мы готовим их и по выходным. Тем не менее никакого закрытого доступа сотрудников к зданию не существует.
Хмыкнув, Рыжик бесцеремонно влез в разговор:
– Но меня же сторож не пускал!
– Потому что в те дни ты не работал и в учреждении тебе было делать нечего. Ты служил моим личным секретарём, а не кинологом, поваром, техником или ветеринаром. Твоё нахождение на рабочем месте было оговорено в соглашении, и выходные в него не входили.
Инструктор–кинолог едва заметно улыбнулся, а Генпрокурор медленно перевёл взгляд на Рыжика.
– Что Вы там говорили мне про соглашение?
– Так её муженёк припахал меня работать не только в конторе, но и на кухне, и на тренировочном поле. За это я получал оклад повыше, а потом эти обязанности у меня отобрали, а зарплату урезали. В конце полкан избил меня, влепил три необоснованных выговора и заставил подписать увольнительное по собственному желанию. Чуть в окно не выбросил, псих.
Генпрокурор выслушал его до конца, не перебивая, после чего так же спокойно перевёл взгляд на меня.
– Что Вы скажете на это, капитан?
– Не вижу связи нашей сегодняшней встречи с практикой работы с сотрудниками центра. Однако отвечу, что все выговоры имели под собой крепкие основания, а уволился он действительно по собственному желанию. Избил же его мой супруг за попытку меня изнасиловать в пустом здании центра. Так что пусть скажет спасибо, что мы дело на него не завели.
– Да врёт она всё! – несдержанно выкрикнул Рыжик и приподнялся со стула. – И про меня, и про нелегальные мероприятия. Я видел какие–то бумаги, по которым они закупали инвентарь за налик, расписывали план поля, готовились к чему–то.
– Вам слова не давали! – рявкнул на него Генпрокурор.
Рыжик мгновенно замолчал и медленно опустился обратно на стул. Генпрокурор даже не посмотрел, подчинился ли тот, словно заранее знал, что одного окрика будет достаточно, после чего снова обратился ко мне:
– Я уже говорил, что вы проблемная женщина, капитан. Даже не удивлён услышанному. Словно дежавю. Помнится, мой старый друг пострадал не меньше при схожих обстоятельствах, – намекнул он на бывшего министра МВД, избитого моим мужем после того, как этот подонок взял меня силой.
От его слов у меня неприятно сжалось внутри. Я ничего не ответила и лишь отвела глаза в сторону, понимая, что Генпрокурор намеренно напомнил мне об этом эпизоде, дабы ещё раз показать, что помнит всё, что происходило вокруг меня, и бывшего министра мне не простил.
– Итак, Вы, капитан, утверждаете, что никакой незаконной деятельностью центр не занимается, однако перед выступлением ваших ищеек на крупных мероприятиях вы трое готовите их и по воскресеньям?
– Совершенно верно, – кивнула я.
– Инструктор–кинолог, повторите, что Вы сказали мне на эту тему при личной беседе, – скомандовал Генпрокурор, и я замерла, стараясь сохранить спокойное выражение лица.
– Я... я сказал, что время от времени, по выходным, мы проводим аджилити, такой же, как вчера. Участвуют только наши собаки.
Показания собаковода слегка разнились с моими, ведь я не употребляла слова «аджилити», а услышав его, произнесённое в том кабинете и в том контексте, я вдруг поняла, насколько близко стою у края пропасти, упав в которую уже не вылезу назад. Слово прозвучало совершенно обыденно, однако там оно приобретало для меня совершенно другой смысл. В нём заключалось всё то, что Генпрокурор пытался раскопать, и был к этому очень близок: собачьи соревнования, ставки, иностранцы и незаконный доход. Всеми силами я должна была выкрутиться и защитить то дело, благодаря которому имела возможность навсегда уехать из страны, где меня ожидали вечные подозрения, страх, враги и взрывной характер супруга.
– Какова в мероприятиях Ваша роль? – спросил Генпрокурор инструктора–кинолога.
– Я составлял трассы, выбирал животных, следил за нагрузкой и контролировал состояние собак после прохождения препятствий. Никаких незаконных мероприятий, о которых говорит секретарь, я не видел, – уверенно ответил преданный собаковод.
Генпрокурор чуть наклонил голову, словно принял ответ к сведению, но не собирался на этом останавливаться.
– Денежные ставки были?
– Нет.
– Незарегистрированные соревнования с посторонними собаками?
– Нет.
– Использование собак в целях, не связанных с деятельностью центра?
– Тоже нет. Иногда присутствовали иностранные гости, иногда сотрудники или партнёры учреждения, но собаки были наши, а мероприятия носили тренировочный или демонстрационный характер.
– «Иностранные гости», – с жутковатой издёвкой повторил Генпрокурор, словно именно эти два слова представляли для него наибольший интерес. После короткой паузы он перевёл взгляд на техника. – А Вы что добавили на нашем предыдущем допросе, помните?
– Что это... это делалось для иностранных гостей, – опустил тот голову, то ли понимая, что взболтнул лишнего, ибо посторонние не имели права находиться на поле во время тренировок ищеек, то ли осознавая, что наши версии всё больше разнятся.
В кабинете снова стало тихо.
Генпрокурор не торопился продолжать. Он смотрел на опустившего голову техника так, словно давал ему возможность самому осознать, насколько неудачно тот сформулировал свой ответ.
– И что Вы делали на встречах с иностранцами и на собачьих соревнованиях, устроенных для них?
– Техническое обеспечение. Звук, освещение, оборудование. Ну и изначально на совещаниях мы договаривались о том, как всё должно выглядеть с технической стороны.
– Подтверждаете сказанное инструктором?
– Полностью. Никакой нелегальной коммерческой деятельности на территории центра при мне не велось. Если говорить конкретно о воскресных мероприятиях, которые имеет в виду секретарь, то я ни разу не видел ни передачи наличных денег, ни незаконной аренды собак, ни каких–либо подпольных соревнований, – не поднимая головы отчеканил технарь.
Рыжик презрительно усмехнулся, явно не желая мириться с тем, как быстро его обвинения встретили смелое сопротивление:
– Конечно, так они всё и скажут! Да они же с ней заодно!
Вновь прищурившись, Генпрокурор скрестил пальцы у подбородка и продолжил допрос:
– Вам слово, капитан.
Да, лейтенант, этот мужчина наводил на меня страх с первой встречи, но за многие годы я повзрослела и научилась держать маску невозмутимости, несмотря на дрожащее нутро и неприятный холод, который неизменно охватывал меня рядом с ним.
– Всё действительно так, как говорят мои коллеги. Мы проводили аджилити, чтобы держать ищеек в форме перед крупными мероприятиями – выставками, конкурсами, служебными заданиями. Это один из методов тренировок. Отсюда и документы, которые видел мой бывший секретарь. И да, иногда я покупаю инвентарь на собственные деньги, чтобы дрессировать собак, а делаю я это по одной простой причине – чтобы сохранить государственный бюджет на что–то более необходимое.
– Допустим. А иностранцы, присутствующие на этих ваших аджилити–тренировках? Зачем вам посторонние при обычной практике дрессировки? Или всё же, как высказался Ваш техник, игры были организованы специально для них, а не для предстоящих конкурсов?
– Как Вы знаете, при нашем центре кинологии состоял итальянский акционер. Наши иностранные гости – его знакомые, которые также хотят стать спонсорами или акционерами учреждения. Это не запрещено законом, мы ведь имеем и частный сектор, благодаря которому отчасти и существуем. Можно сказать, что мы совмещали: демонстрировали умение наших ищеек потенциальным акционерам и одновременно тренировали питомцев к внешним мероприятиям.
– Какие ещё акционеры и спонсоры? – встрепенулся Рыжик. – Они ваши подельники!
Я медленно повернула к нему голову, стараясь не показать, насколько меня раздражало его присутствие.
– Откуда тебе это знать?
– Слышал разговоры.
– Чьи?
– Твои с ними! – неопределённо махнул он рукой в сторону окна.
– А ты что, по–итальянски говоришь? Большая часть наших бесед происходит на иностранном языке ввиду того, что местного они не знают.
Рыжик замолчал, а Генпрокурор тем временем медленно открыл синюю папку, лежавшую перед ним, и достал оттуда ещё какие–то документы. Этот негромкий звук почему–то прозвучал в наступившей тишине особенно отчётливо, и я вдруг поймала себя на мысли, что никто в кабинете не решался даже пошевелиться без необходимости.
– Хорошо, тогда следующий вопрос. Что конкретно обсуждалось на ваших закрытых встречах с итальянцами?
– Возможное приобретение улучшенного оборудования, вступление в акционеры, – ответила я без заминки.
– При закрытых дверях?
– Дверь не была заперта, а лишь закрыта. Не вижу в этом ничего необычного, господин Генеральный прокурор.
– А почему тогда меня выгоняли из приёмной?
– Сам же сказал, чтобы не было лишних ушей. Ты же всё время подслушивал и делал свои ложные выводы, от которых я жутко устала.
– Врёшь!
– Молодой человек! – ударил Генпрокурор пальцами по столу. – Ещё один подобный выпад, и разговаривать будете со мной в другом помещении, а оно Вам явно не понравится.
Он произнёс это без крика, однако в его голосе было столько холодной окончательности, что Рыжик мгновенно откинулся на спинку стула и недовольно поджал губы. После этого никто в кабинете уже не позволял себе перебивать Генерального прокурора.
– Есть ли распоряжения, согласно которым секретарь обязан присутствовать на каждой встрече начальника учреждения? – продолжил он.
– Нет, – отчётливо ответила я.
– Тогда само по себе его отсутствие ничего не доказывает, – нехотя заключил он и снова обратился ко мне: – Но остаётся ещё один вопрос. Ваши отношения с бывшим итальянским акционером выходят далеко за рамки обычного служебного знакомства, судя по тому, что, даже уже не имея доли в учреждении, он присутствовал вчера на аджилити.
– Дружеские отношения законом не запрещены.
Генпрокурор несколько секунд молча смотрел на меня, словно взвешивал не столько мой ответ, сколько то, насколько далеко я готова зайти в своей уверенности.
– Капитан, Вы понимаете, что действуете вопреки протоколу? Вы допускаете на территорию центра посторонних, иностранных граждан, и это вызывает подозрение. Вчера Вы заявили комиссии, посланной мной, что показательные соревнования во имя обмена опытом с итальянцами придумали Вы, а не Ваш супруг, хотя он говорил иное. Это так?
Я на секунду задумалась. Полковник не желал, чтобы я ввязывалась в эту ситуацию, которую, на самом деле, сама и создала, однако его состояние здоровья и так было нерадостным, и вешать на него лишние проблемы с Генеральной прокуратурой я не хотела.
– Это правда, – коротко ответила я после паузы. – Супруг хотел меня защитить, но это я уговорила его на демонстративный аджилити. Тем не менее, я не раскрывала иностранным подданным никаких служебных тайн.
– А как Вы докажете последнее? – взглянул он на меня морозным взглядом.
– А как Вы докажете обратное? – позволила я себе дерзость.
В кабинете стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.
Генпрокурор медленно откинулся на спинку кресла и некоторое время просто смотрел на меня. В его лице не появилось ни раздражения, ни злобы, и показалось, что он не сердился на мою дерзость лишь потому, что уже мысленно записал её в отдельную графу и теперь ждал подходящего момента, чтобы предъявить мне этот счёт.
– Вы сегодня чрезвычайно смелая, капитан.
– Сегодня моего мужа нет рядом, чтобы отвечать вместо меня. Приходится защищаться самой.
Фраза вырвалась прежде, чем я успела её обдумать.
Генпрокурор некоторое время смотрел мне прямо в глаза, затем неожиданно перевёл взгляд на медицинскую справку, лежавшую возле его руки.
– А Вас нужно защищать?
– Полковник всегда меня оберегает, даже беспочвенно, – поспешно ответила я, понимая, что выдала лишнего.
Генпрокурор усмехнулся, а после налил воды в свой стакан и, отпив её, продолжил допрос:
– Именно о Вашем супруге мы сейчас и поговорим. Согласно показаниям Вашего секретаря, полковник прекрасно знал обо всём происходившем в центре и неоднократно помогал Вам устранять последствия. Думаю, вчерашняя комиссия и послужила причиной приступа. Однако, он доблестно взял всю вину на себя, даже заняв место руководителя, хотя это Вы – начальница центра, и отвечать надлежало Вам. Но судя по Вашему разбитому лицу, от мужа Вы получили именно за то, что ему пришлось Вас «защищать».
– Мой муж – офицер, честный и преданный службе. На территории центра, который он курирует нет места чему–то неофициальному.
Я почувствовала, как неприятный холод пробежал по всей моей спине, однако заставила себя не отводить глаз от сурового допросчика, явно успевшего изучить заключение подосланной им комиссии.
– Для начала, господин Генеральный прокурор, неплохо было бы установить и доказать, какие именно полномочия я использовала вопреки интересам службы, какую личную заинтересованность при этом имела и чем таким нелегальным я занималась в сотрудничестве с итальянцами, не говоря уже о том, какие именно тайны я или мой муж им открывали, – спокойно ответила я.
Прищурившись, Генпрокурор подался ко мне через стол.
– Вы решили читать мне лекцию по уголовному праву, капитан? Или учить меня как расследование проводить?
– Нет. Просто хотелось бы уточнить, какие доказательства моей вины в предъявленных Вами обвинениях у Вас имеются.
– Начнём с простого, с вопроса на который уже ответили Ваши подчинённые, присутствующие здесь, инструктор–кинолог и техник. Будет интересно услышать Ваши ответы, и посмотреть, насколько сильно они будут отличаться. Итак, свидетель утверждает, что по воскресеньям территория центра закрывалась для сотрудников, после чего там проводились мероприятия с участием собак, иностранных граждан и лиц, не состоящих в штате учреждения. А вот в последующие понедельники в учреждении работало ограниченное количество людей по причине некого уборочного дня, когда нанятая вами внешняя фирма убирала тренировочную площадку, которая, по словам опять–таки свидетеля, выглядела как поле после битвы. Это правда?
Я усмехнулась, хотя внутри меня всё сильнее нарастало беспокойство, ведь я понятия не имела, что именно ответили на этот вопрос собаковод и технарь и насколько их версии совпадут с моей.
– У моего бывшего секретаря слишком богатая фантазия.
– Вы не ответили на то, что я перечислил, – недовольно приподнял бровь Генпрокурор.
– Убираться на тренировочном поле и в самом здании центра – это нормальная практика кинологических учреждений. В нашем внутреннем штате уборщиков нет, вот мы и пользуемся услугами внешней фирмы, – старалась я держать уравновешенный тон и выглядеть невозмутимой. – Что же касается воскресной деятельности, то иногда, особенно перед важными выступлениями наших питомцев на выставках или в каких–либо конкурсах, мы готовим их и по выходным. Тем не менее никакого закрытого доступа сотрудников к зданию не существует.
Хмыкнув, Рыжик бесцеремонно влез в разговор:
– Но меня же сторож не пускал!
– Потому что в те дни ты не работал и в учреждении тебе было делать нечего. Ты служил моим личным секретарём, а не кинологом, поваром, техником или ветеринаром. Твоё нахождение на рабочем месте было оговорено в соглашении, и выходные в него не входили.
Инструктор–кинолог едва заметно улыбнулся, а Генпрокурор медленно перевёл взгляд на Рыжика.
– Что Вы там говорили мне про соглашение?
– Так её муженёк припахал меня работать не только в конторе, но и на кухне, и на тренировочном поле. За это я получал оклад повыше, а потом эти обязанности у меня отобрали, а зарплату урезали. В конце полкан избил меня, влепил три необоснованных выговора и заставил подписать увольнительное по собственному желанию. Чуть в окно не выбросил, псих.
Генпрокурор выслушал его до конца, не перебивая, после чего так же спокойно перевёл взгляд на меня.
– Что Вы скажете на это, капитан?
– Не вижу связи нашей сегодняшней встречи с практикой работы с сотрудниками центра. Однако отвечу, что все выговоры имели под собой крепкие основания, а уволился он действительно по собственному желанию. Избил же его мой супруг за попытку меня изнасиловать в пустом здании центра. Так что пусть скажет спасибо, что мы дело на него не завели.
– Да врёт она всё! – несдержанно выкрикнул Рыжик и приподнялся со стула. – И про меня, и про нелегальные мероприятия. Я видел какие–то бумаги, по которым они закупали инвентарь за налик, расписывали план поля, готовились к чему–то.
– Вам слова не давали! – рявкнул на него Генпрокурор.
Рыжик мгновенно замолчал и медленно опустился обратно на стул. Генпрокурор даже не посмотрел, подчинился ли тот, словно заранее знал, что одного окрика будет достаточно, после чего снова обратился ко мне:
– Я уже говорил, что вы проблемная женщина, капитан. Даже не удивлён услышанному. Словно дежавю. Помнится, мой старый друг пострадал не меньше при схожих обстоятельствах, – намекнул он на бывшего министра МВД, избитого моим мужем после того, как этот подонок взял меня силой.
От его слов у меня неприятно сжалось внутри. Я ничего не ответила и лишь отвела глаза в сторону, понимая, что Генпрокурор намеренно напомнил мне об этом эпизоде, дабы ещё раз показать, что помнит всё, что происходило вокруг меня, и бывшего министра мне не простил.
– Итак, Вы, капитан, утверждаете, что никакой незаконной деятельностью центр не занимается, однако перед выступлением ваших ищеек на крупных мероприятиях вы трое готовите их и по воскресеньям?
– Совершенно верно, – кивнула я.
– Инструктор–кинолог, повторите, что Вы сказали мне на эту тему при личной беседе, – скомандовал Генпрокурор, и я замерла, стараясь сохранить спокойное выражение лица.
– Я... я сказал, что время от времени, по выходным, мы проводим аджилити, такой же, как вчера. Участвуют только наши собаки.
Показания собаковода слегка разнились с моими, ведь я не употребляла слова «аджилити», а услышав его, произнесённое в том кабинете и в том контексте, я вдруг поняла, насколько близко стою у края пропасти, упав в которую уже не вылезу назад. Слово прозвучало совершенно обыденно, однако там оно приобретало для меня совершенно другой смысл. В нём заключалось всё то, что Генпрокурор пытался раскопать, и был к этому очень близок: собачьи соревнования, ставки, иностранцы и незаконный доход. Всеми силами я должна была выкрутиться и защитить то дело, благодаря которому имела возможность навсегда уехать из страны, где меня ожидали вечные подозрения, страх, враги и взрывной характер супруга.
– Какова в мероприятиях Ваша роль? – спросил Генпрокурор инструктора–кинолога.
– Я составлял трассы, выбирал животных, следил за нагрузкой и контролировал состояние собак после прохождения препятствий. Никаких незаконных мероприятий, о которых говорит секретарь, я не видел, – уверенно ответил преданный собаковод.
Генпрокурор чуть наклонил голову, словно принял ответ к сведению, но не собирался на этом останавливаться.
– Денежные ставки были?
– Нет.
– Незарегистрированные соревнования с посторонними собаками?
– Нет.
– Использование собак в целях, не связанных с деятельностью центра?
– Тоже нет. Иногда присутствовали иностранные гости, иногда сотрудники или партнёры учреждения, но собаки были наши, а мероприятия носили тренировочный или демонстрационный характер.
– «Иностранные гости», – с жутковатой издёвкой повторил Генпрокурор, словно именно эти два слова представляли для него наибольший интерес. После короткой паузы он перевёл взгляд на техника. – А Вы что добавили на нашем предыдущем допросе, помните?
– Что это... это делалось для иностранных гостей, – опустил тот голову, то ли понимая, что взболтнул лишнего, ибо посторонние не имели права находиться на поле во время тренировок ищеек, то ли осознавая, что наши версии всё больше разнятся.
В кабинете снова стало тихо.
Генпрокурор не торопился продолжать. Он смотрел на опустившего голову техника так, словно давал ему возможность самому осознать, насколько неудачно тот сформулировал свой ответ.
– И что Вы делали на встречах с иностранцами и на собачьих соревнованиях, устроенных для них?
– Техническое обеспечение. Звук, освещение, оборудование. Ну и изначально на совещаниях мы договаривались о том, как всё должно выглядеть с технической стороны.
– Подтверждаете сказанное инструктором?
– Полностью. Никакой нелегальной коммерческой деятельности на территории центра при мне не велось. Если говорить конкретно о воскресных мероприятиях, которые имеет в виду секретарь, то я ни разу не видел ни передачи наличных денег, ни незаконной аренды собак, ни каких–либо подпольных соревнований, – не поднимая головы отчеканил технарь.
Рыжик презрительно усмехнулся, явно не желая мириться с тем, как быстро его обвинения встретили смелое сопротивление:
– Конечно, так они всё и скажут! Да они же с ней заодно!
Вновь прищурившись, Генпрокурор скрестил пальцы у подбородка и продолжил допрос:
– Вам слово, капитан.
Да, лейтенант, этот мужчина наводил на меня страх с первой встречи, но за многие годы я повзрослела и научилась держать маску невозмутимости, несмотря на дрожащее нутро и неприятный холод, который неизменно охватывал меня рядом с ним.
– Всё действительно так, как говорят мои коллеги. Мы проводили аджилити, чтобы держать ищеек в форме перед крупными мероприятиями – выставками, конкурсами, служебными заданиями. Это один из методов тренировок. Отсюда и документы, которые видел мой бывший секретарь. И да, иногда я покупаю инвентарь на собственные деньги, чтобы дрессировать собак, а делаю я это по одной простой причине – чтобы сохранить государственный бюджет на что–то более необходимое.
– Допустим. А иностранцы, присутствующие на этих ваших аджилити–тренировках? Зачем вам посторонние при обычной практике дрессировки? Или всё же, как высказался Ваш техник, игры были организованы специально для них, а не для предстоящих конкурсов?
– Как Вы знаете, при нашем центре кинологии состоял итальянский акционер. Наши иностранные гости – его знакомые, которые также хотят стать спонсорами или акционерами учреждения. Это не запрещено законом, мы ведь имеем и частный сектор, благодаря которому отчасти и существуем. Можно сказать, что мы совмещали: демонстрировали умение наших ищеек потенциальным акционерам и одновременно тренировали питомцев к внешним мероприятиям.
– Какие ещё акционеры и спонсоры? – встрепенулся Рыжик. – Они ваши подельники!
Я медленно повернула к нему голову, стараясь не показать, насколько меня раздражало его присутствие.
– Откуда тебе это знать?
– Слышал разговоры.
– Чьи?
– Твои с ними! – неопределённо махнул он рукой в сторону окна.
– А ты что, по–итальянски говоришь? Большая часть наших бесед происходит на иностранном языке ввиду того, что местного они не знают.
Рыжик замолчал, а Генпрокурор тем временем медленно открыл синюю папку, лежавшую перед ним, и достал оттуда ещё какие–то документы. Этот негромкий звук почему–то прозвучал в наступившей тишине особенно отчётливо, и я вдруг поймала себя на мысли, что никто в кабинете не решался даже пошевелиться без необходимости.
– Хорошо, тогда следующий вопрос. Что конкретно обсуждалось на ваших закрытых встречах с итальянцами?
– Возможное приобретение улучшенного оборудования, вступление в акционеры, – ответила я без заминки.
– При закрытых дверях?
– Дверь не была заперта, а лишь закрыта. Не вижу в этом ничего необычного, господин Генеральный прокурор.
– А почему тогда меня выгоняли из приёмной?
– Сам же сказал, чтобы не было лишних ушей. Ты же всё время подслушивал и делал свои ложные выводы, от которых я жутко устала.
– Врёшь!
– Молодой человек! – ударил Генпрокурор пальцами по столу. – Ещё один подобный выпад, и разговаривать будете со мной в другом помещении, а оно Вам явно не понравится.
Он произнёс это без крика, однако в его голосе было столько холодной окончательности, что Рыжик мгновенно откинулся на спинку стула и недовольно поджал губы. После этого никто в кабинете уже не позволял себе перебивать Генерального прокурора.
– Есть ли распоряжения, согласно которым секретарь обязан присутствовать на каждой встрече начальника учреждения? – продолжил он.
– Нет, – отчётливо ответила я.
– Тогда само по себе его отсутствие ничего не доказывает, – нехотя заключил он и снова обратился ко мне: – Но остаётся ещё один вопрос. Ваши отношения с бывшим итальянским акционером выходят далеко за рамки обычного служебного знакомства, судя по тому, что, даже уже не имея доли в учреждении, он присутствовал вчера на аджилити.
– Дружеские отношения законом не запрещены.
Генпрокурор несколько секунд молча смотрел на меня, словно взвешивал не столько мой ответ, сколько то, насколько далеко я готова зайти в своей уверенности.
– Капитан, Вы понимаете, что действуете вопреки протоколу? Вы допускаете на территорию центра посторонних, иностранных граждан, и это вызывает подозрение. Вчера Вы заявили комиссии, посланной мной, что показательные соревнования во имя обмена опытом с итальянцами придумали Вы, а не Ваш супруг, хотя он говорил иное. Это так?
Я на секунду задумалась. Полковник не желал, чтобы я ввязывалась в эту ситуацию, которую, на самом деле, сама и создала, однако его состояние здоровья и так было нерадостным, и вешать на него лишние проблемы с Генеральной прокуратурой я не хотела.
– Это правда, – коротко ответила я после паузы. – Супруг хотел меня защитить, но это я уговорила его на демонстративный аджилити. Тем не менее, я не раскрывала иностранным подданным никаких служебных тайн.
– А как Вы докажете последнее? – взглянул он на меня морозным взглядом.
– А как Вы докажете обратное? – позволила я себе дерзость.
В кабинете стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.
Генпрокурор медленно откинулся на спинку кресла и некоторое время просто смотрел на меня. В его лице не появилось ни раздражения, ни злобы, и показалось, что он не сердился на мою дерзость лишь потому, что уже мысленно записал её в отдельную графу и теперь ждал подходящего момента, чтобы предъявить мне этот счёт.
– Вы сегодня чрезвычайно смелая, капитан.
– Сегодня моего мужа нет рядом, чтобы отвечать вместо меня. Приходится защищаться самой.
Фраза вырвалась прежде, чем я успела её обдумать.
Генпрокурор некоторое время смотрел мне прямо в глаза, затем неожиданно перевёл взгляд на медицинскую справку, лежавшую возле его руки.
– А Вас нужно защищать?
– Полковник всегда меня оберегает, даже беспочвенно, – поспешно ответила я, понимая, что выдала лишнего.
Генпрокурор усмехнулся, а после налил воды в свой стакан и, отпив её, продолжил допрос:
– Именно о Вашем супруге мы сейчас и поговорим. Согласно показаниям Вашего секретаря, полковник прекрасно знал обо всём происходившем в центре и неоднократно помогал Вам устранять последствия. Думаю, вчерашняя комиссия и послужила причиной приступа. Однако, он доблестно взял всю вину на себя, даже заняв место руководителя, хотя это Вы – начальница центра, и отвечать надлежало Вам. Но судя по Вашему разбитому лицу, от мужа Вы получили именно за то, что ему пришлось Вас «защищать».
– Мой муж – офицер, честный и преданный службе. На территории центра, который он курирует нет места чему–то неофициальному.
