За такое он бы не стал ни прикрывать, ни защищать меня. Полковник действительно взял разговор с комиссией на себя, но это не означает, что он заминал преступление. Он занимает руководящую должность в системе и считает себя ответственным за центр. То, что впоследствии его поведение стало эмоциональным и неадекватным связано с личными переживаниями и, как Вы видите, имеет медицинское объяснение.
– Возможно, но не факт, – с подозрением в голосе ответил Генпрокурор.
– Ваши сотрудники прибыли непосредственно во время мероприятия, – продолжила я убеждать его в обратном, – осмотрели территорию, видели собак, препятствия, участников и гостей. Никто не скрывался, никто не прекращал аджилити после появления комиссии, никто не пытался вывезти документы или уничтожить бухгалтерию. Мы не ведём чёрную деятельность и не сливаем итальянцам секреты воспитания питомцев.
– Так что, эти игры были легальными? – с удивлённой физиономией задал Рыжик вопрос, ответ на который он, видимо, доселе не знал:
– Конечно, да! – прикрикнул Генпрокурор. – Иначе нарушители закона не сидели бы здесь напротив меня, а раскаивались в своих преступлениях в камерах предварительного заключения! Это же очевидно!
Почувствовав, что положение начинает играть против Рыжика и в нашу пользу, я решила воспользоваться моментом, сделав вид, что не обратила внимание на изумление секретаря.
– Если у генпрокуратуры есть основания подозревать меня в злоупотреблении или превышении полномочий, назначьте финансовую проверку, запросите сервер бухгалтерии, журналы проходной, записи камер, распоряжения по выходным мероприятиям и ветеринарные документы. Допрашивайте сотрудников, если желаете. Я предоставлю доступ ко всему. Но полагаться на слова секретаря, который ни разу не был на воскресном мероприятии и не имеет ни единого фактического доказательства какой–то нелегальной деятельности в моём центре, но строит обвинения на догадках и на основании того, что несколько раз не прошёл через шлагбаум, я считаю недостаточным и оскорбительным.
– Это не догадки! Я знаю намного больше! – выкрикнул Рыжик.
– Тогда рассказывайте конкретно, – приказал Генпрокурор. – Даты, суммы, фамилии, номера счетов, детали мероприятий, количество собак. Что именно Вы видели лично?
Рыжик открыл рот, но толком ответить ничего не смог.
– Ну… точные даты я не записывал… по воскресеньям.
– Незаконный вывоз или ввоз собак, о котором Вы рассказывали мне, наблюдали?
– Сам не видел, но макаронник и моя бывшая начальница сами признались, что перепродают ищеек из Италии заграницу, а аджилити устраивают, чтобы проверить, насколько они хороши.
– В ваших словах нет конкретики, молодой человек! На основании чего Вы заявили прокуратуре, что в государственном учреждении осуществляется противоправная деятельность?
– Потому что мне это было очевидно!
– Вам было очевидно, – подчеркнул Генпрокурор, медленно и отчётливо произнося каждое слово. – Это было Ваше субъективное мнение! У Вас нет ни доказательств, ни точных данных, ничего. Что Вы о себе возомнили?! Я предъявляю Вам обвинение за наговор на полугосударственный центр кинологии и введение Генеральной прокуратуры в заблуждение. Да и за дезертирство мне ответите! Не вздумайте прятаться или бежать из страны! Из–под земли найдём! Будете до конца жизни горбатиться, чтобы долги перед государством выплатить!
Генпрокурор гневно хлопнул ладонью по папке, и от неожиданности Рыжик так остолбенел, что несколько секунд даже не мог вдохнуть воздуха в лёгкие. Ещё недавно он держался самоуверенно, бросал обвинения и перебивал меня, а теперь сидел, прижавшись к спинке стула, и смотрел на Генпрокурора с таким выражением, словно только сейчас понял, в чьём кабинете находится и насколько далеко зашёл.
– Допрос окончен, господин Генеральный прокурор? – спросила я невзначай, очень надеясь на это.
– С Вами он только начинается, а остальные свободны! – отдал он приказ.
Мужчины молча поднялись со своих мест и покинули кабинет. Дверь закрылась, и вместе с ней словно исчезла последняя возможность спрятаться за присутствием других людей. Я же осталась сидеть, нервно сглатывая, ибо оставаться с Генпрокурором наедине означало говорить «по душам», а душу этот мужчина умел вытянуть из подозреваемого.
– Вы спросили окончен ли «допрос», капитан? О, нет, это была лишь мягкая дружественная беседа. Вы же знаете, как хорошо я умею проводить допросы и вытаскивать правду из любого лгуна. И из Вас тоже вытяну! – указал он на меня корявым от старости пальцем.
Я почувствовала, как по спине снова пробежал пугающий холод, но заставила себя остаться на месте и выдержать его взгляд.
– Почему Вы считаете, что я вру? Мне кажется, что только что мы все убедились в том, что, кроме как фантазиями секретаря, дело больше ничем не пахнет. Нет доказательств, только слова.
– Согласен. Только вот есть одна проблема. Я Вам не верю.
– Это Ваше право, но, чтобы меня обвинить, необходимо доказать мою вину.
На лице Генпрокурора появилась коварная усмешка, ещё больше пугающая меня.
– Хотел бы – доказал, капитан. Вы бы все у меня в КПЗ посидели, поседели, да поумнели! А уже седыми, но мудрыми раскололись бы, как миленькие! Вы же помните мои методы! А ещё я мог бы инициировать глубокую проверку Вашей деятельности в кинологическом центре и, воспользовавшись Вашим щедрым предложением предоставить комиссии доступ ко всем данным и бумагам учреждения, доказать гораздо большее, чем то, чем Вы занимаетесь по выходным.
Он поднялся с кресла и медленно стал ходить взад–вперёд по кабинету, заложив руки за спину. Его шаги были неторопливыми и размеренными. Он никуда не спешил, потому что, очевидно, был уверен, что рано или поздно получит от меня всё, что ему было нужно.
– Что именно Вы хотите услышать, господин Генпрокурор?
Остановившись у окна, он несколько секунд смотрел наружу, а затем повернулся ко мне.
– Вы – женщина, постоянно играющая с огнём, поэтому муж Вас и бьёт. Он устал защищать свою фаерщицу, а она всё никак не остановится, крутя факелы над головой. Опасное это дело, капитан!
– Что именно навело Вас на мысли о том, что я вру и чего Вы от меня хотите? – спросила я, стараясь говорить спокойно, но уже жутко нервничая внутри.
– Ваши показания разнились с показаниями инструктора–кинолога и техника. Те утверждали, что время от времени в центре проводятся аджилити для итальянцев. Вы же назвали это подготовкой к важным внешним мероприятиям, а потом «подтянули» свою версию под слова подчинённых. Далее – эти уборки по понедельникам, инвентарь, купленный на собственные деньги, итальянцы, присутствующие на всех воскресных мероприятиях... и многое, многое другое...
Генпрокурор встал за моей спиной и наклонился к моему уху. Я ощутила тот самый холодный запах его одеколона и всё то же морозное дыхание, исходящее от него, что и много лет назад, и я вновь почувствовала себя не просто допрашиваемой, а человеком, которого медленно загоняют в угол.
– И все вы трое рассказываете одну и ту же удобную историю о том, что никогда не организовывали и не видели ничего нелегального на территории центра. Враньё! Просто все вы одна шайка мошенников, кроме рыжего секретаря. Он был единственным, кто говорил здесь правду. А правда эта лежит где–то между нелегальными аджилити и незаконной перепродажей собак, как он и утверждал. Только выбесил меня своей бестолковостью, вот и полетела с плеч его дурная голова!
– Это не так! Мы всё делаем официально!
– Не перебивайте! Встречи за закрытыми дверьми проводились Вами, итальянцами, технарём и собаководом. Почему иностранцы были так заинтересованы в организации мероприятий и почему Ваш главный кинолог лично принимал участие в них, а не ставил своих подчинённых? У него же целый табор детей, так неужели воскресные дни ему не хотелось провести рядом с ребятнёй?! Хотелось, но доля от незаконных мероприятий означала сытое будущее для табора. Вот он и молчит как рыба. А техник… просто дурак.
– Ваша комиссия вчера видела всё своими глазами. Мы проводили легальные аджилити. Участвовали собаки учреждения, а не какие–то со стороны, хэндлерами выступали наши кинологи. Ничего нелегального в этих соревнованиях не было!
Генпрокурор вернулся к столу, сел, положил перед собой ладони и некоторое время пристально смотрел на меня.
– Позвольте перечислить, что может ждать лично Вас. Злоупотребление должностными полномочиями – если будет установлено, что Вы использовали служебное положение в личных интересах или в интересах третьих лиц. Превышение должностных полномочий – если выяснится, что Вы допустили посторонних лиц на режимную территорию без соответствующих оснований. Мошенничество – если деньги от проведения мероприятий или продажи собак действительно получались и скрывались от учреждения. Незаконная предпринимательская деятельность, если Вы организовывали коммерческие мероприятия на базе учреждения без необходимых разрешений. Незаконное использование государственного имущества: территория, служебные животные, рабочее время сотрудников.
– Вы сейчас перечисляете возможные квалификации, а не доказанные преступления.
– Вы не дослушали… – жёстко осадил меня Генпрокурор. – И ещё вернёмся к делу о «Левом пошиве». Во время операции, которой Вы руководили, Вы использовали информацию, полученную через заключённую, чего произойти было не должно. Использовали несанкционированное техническое средство, незаконно пронесённое на территорию колонии. Арестовали человека, не имея на то оснований. А потом... допустили журналистку к материалам, которые находились в стадии проверки. Вы вообще понимаете, что сделали? Вы дали прессе доступ к деталям следствия!
Я замерла, осознавая, что Генпрокурор узнал о репортаже прежде, чем я успела его выпустить в свет, и теперь он мог бы запросто замять преступления, творившиеся в тюрьме.
– Я не передавала ей материалы дела.
– Снова врёте! Я перехватил репортаж, который должен был быть опубликован по Вашему сигналу, и выяснил, что Вы предоставили журналистке закрытые данные следствия, а также выписали разрешение на посещение женской колонии с целью интервью. И я хочу знать, кто дал Вам право превращать расследование в публичное шоу?
– Когда государственные органы бездействуют, приходится искать другие способы добиться реакции, – вновь сдерзила я Генпрокурору.
– Очень опасная фраза, капитан. Сейчас я представляю эти органы. Вы уверены, что хотите, чтобы я действовал, основываясь на всех перечисленных мной обвинениях? Вас не только накажут по закону, бросив в колонию на долгие годы, но и сдерут все звёздочки с Ваших погон.
– Зачем Вы это делаете? – внимательно взглянула я в его глаза.
– Я мечтаю, чтобы вы сгнили в тюрьме, как мой друг, чья смерть и мучения на Ваших руках.
– Бывший министр был подонком, контрабандистом и больным ублюдком – волком в овечьей шкуре.
– Не Вам его судить! – вскочил Генпрокурор и повысил голос так, что стены кабинета, казалось, задрожали. – Он был моим другом, которого Вы уничтожили.
Я тоже поднялась с места, понимая, что разговор окончательно перестал быть обычным служебным разбирательством.
– Хотите уничтожить меня?
Он несколько мгновений стоял напротив меня, тяжело дыша после вспышки гнева, однако затем его лицо снова стало холодным до странного посинения. Эмоции исчезли с него так же быстро, как появились, словно он просто позволил себе на несколько секунд показать то, что обычно прятал глубоко внутри.
– Я замну все обвинения против Вас и даже закрою глаза на нелегальную деятельность в Вашем учреждении, если... – выдал он спокойным тоном.
Я не сразу поверила собственным ушам.
– Если?
Генпрокурор посмотрел мне прямо в глаза, и в этот момент я впервые поняла, что весь этот допрос, все угрозы, перечисление статей и даже его ярость из–за бывшего министра могли быть лишь частью гораздо более циничной игры.
– Если Вы исполните мой приказ и забудете о «Левом пошиве» и... если я буду иметь свою долю с Ваших «демонстративных» воскресных аджилити.
– Я поняла, – горько усмехнулась я. – С нелегального пошива в колонии Вы тоже имели процент, не так ли? Боже, сколько же ещё незаконных делишек Вы прикрываете по всей стране и наживаетесь на этом?!
– Знайте своё место, капитан! Даю Вам сутки на раздумья, а после – инициирую полноценное расследование и завожу на Вас дело.
Напуганная ультиматумом, поставленным мне Генпрокурором, я буквально выбежала из его кабинета и, уже не в силах держать ровное дыхание, хватала воздух ртом, торопясь к своему автомобилю. Оказавшись внутри и захлопнув дверцу, я вцепилась в руль и прижалась к нему лбом, пытаясь побороть тревогу и дрожь во всём теле. Я должна была придумать выход из этой ситуации и действовать незамедлительно, ведь сутки, которые он дал мне на принятие решения, уже пошли. Достав из бардачка пятидесятимиллилитровую бутылочку водки, я разом опустошила её и вскоре немного успокоилась. Первый шаг к разрешению проблемы стал тотчас очевиден: мне было необходимо переговорить с репортёршей и федеральным адвокатом.
– Мы не учли одну деталь, – начала я беседу с ним по телефону из своего кабинета, куда помчалась сразу после генпрокуратуры.
– Больше ни слова, я подъеду к Вам в кинологический центр, все разговоры – с глазу на глаз.
– Поняла, – ответила я и положила трубку, осознав, что все мои телефонные переговоры могли прослушиваться.
Посидев пару секунд без каких–либо действий и отрывочно дыша от волнения, которое, конечно же, не отступило полностью, я набрала репортёршу независимой прессы, чтобы прояснить ситуацию с изъятым пакетом материалов для планируемого выпуска. К своему ужасу, я не получила ответа ни на первый, ни на последующие звонки. На сердце мне было жутко, страшно и одновременно горько, но я уверяла себя, что журналистка просто занята работой и ничего плохого с ней не случилось.
И вот, когда федеральный адвокат стоял напротив меня, я, пытаясь говорить уравновешенно, без истеричных ноток в голосе, поведала ему о своём визите к Генпрокурору:
– Он изучил все документы и мой раппорт по «Левому пошиву» и перечислил все обвинения, которые может предъявить мне за нарушения протокола. Все эти пункты мы с Вами предугадали. Но Генпрокурор перехватил материалы, на основе которых я готовила громкий репортаж об этом преступлении, который собиралась опубликовать через знакомую нам с Вами журналистку из независимой прессы. И теперь на меня легла ещё одна статья за разглашение закрытых данных следствия. А после он «попросил» забыть о нелегальном пошиве взамен на обещание не заводить на меня дело по всем этим эпизодам. У меня сутки, чтобы сделать «правильный» выбор.
– Госпожа, я просил Вас не предпринимать никаких шагов, не согласованных со мной. Так объясните, почему Вы не упомянули о том, что уже готовите скандальный репортаж и передали журналистке материалы?
– Но мы же изначально договаривались с Вами, что перед судом над преступниками репортёрша опубликует разгромную статью и сделает видео для телеканала, а Вы – подстрахуете всех нас, обратившись в офис ООН по защите свободы слова и, в случае необходимости, подав иск против Генпрокуратуры в международный суд.
– Возможно, но не факт, – с подозрением в голосе ответил Генпрокурор.
– Ваши сотрудники прибыли непосредственно во время мероприятия, – продолжила я убеждать его в обратном, – осмотрели территорию, видели собак, препятствия, участников и гостей. Никто не скрывался, никто не прекращал аджилити после появления комиссии, никто не пытался вывезти документы или уничтожить бухгалтерию. Мы не ведём чёрную деятельность и не сливаем итальянцам секреты воспитания питомцев.
– Так что, эти игры были легальными? – с удивлённой физиономией задал Рыжик вопрос, ответ на который он, видимо, доселе не знал:
– Конечно, да! – прикрикнул Генпрокурор. – Иначе нарушители закона не сидели бы здесь напротив меня, а раскаивались в своих преступлениях в камерах предварительного заключения! Это же очевидно!
Почувствовав, что положение начинает играть против Рыжика и в нашу пользу, я решила воспользоваться моментом, сделав вид, что не обратила внимание на изумление секретаря.
– Если у генпрокуратуры есть основания подозревать меня в злоупотреблении или превышении полномочий, назначьте финансовую проверку, запросите сервер бухгалтерии, журналы проходной, записи камер, распоряжения по выходным мероприятиям и ветеринарные документы. Допрашивайте сотрудников, если желаете. Я предоставлю доступ ко всему. Но полагаться на слова секретаря, который ни разу не был на воскресном мероприятии и не имеет ни единого фактического доказательства какой–то нелегальной деятельности в моём центре, но строит обвинения на догадках и на основании того, что несколько раз не прошёл через шлагбаум, я считаю недостаточным и оскорбительным.
– Это не догадки! Я знаю намного больше! – выкрикнул Рыжик.
– Тогда рассказывайте конкретно, – приказал Генпрокурор. – Даты, суммы, фамилии, номера счетов, детали мероприятий, количество собак. Что именно Вы видели лично?
Рыжик открыл рот, но толком ответить ничего не смог.
– Ну… точные даты я не записывал… по воскресеньям.
– Незаконный вывоз или ввоз собак, о котором Вы рассказывали мне, наблюдали?
– Сам не видел, но макаронник и моя бывшая начальница сами признались, что перепродают ищеек из Италии заграницу, а аджилити устраивают, чтобы проверить, насколько они хороши.
– В ваших словах нет конкретики, молодой человек! На основании чего Вы заявили прокуратуре, что в государственном учреждении осуществляется противоправная деятельность?
– Потому что мне это было очевидно!
– Вам было очевидно, – подчеркнул Генпрокурор, медленно и отчётливо произнося каждое слово. – Это было Ваше субъективное мнение! У Вас нет ни доказательств, ни точных данных, ничего. Что Вы о себе возомнили?! Я предъявляю Вам обвинение за наговор на полугосударственный центр кинологии и введение Генеральной прокуратуры в заблуждение. Да и за дезертирство мне ответите! Не вздумайте прятаться или бежать из страны! Из–под земли найдём! Будете до конца жизни горбатиться, чтобы долги перед государством выплатить!
Генпрокурор гневно хлопнул ладонью по папке, и от неожиданности Рыжик так остолбенел, что несколько секунд даже не мог вдохнуть воздуха в лёгкие. Ещё недавно он держался самоуверенно, бросал обвинения и перебивал меня, а теперь сидел, прижавшись к спинке стула, и смотрел на Генпрокурора с таким выражением, словно только сейчас понял, в чьём кабинете находится и насколько далеко зашёл.
– Допрос окончен, господин Генеральный прокурор? – спросила я невзначай, очень надеясь на это.
– С Вами он только начинается, а остальные свободны! – отдал он приказ.
Мужчины молча поднялись со своих мест и покинули кабинет. Дверь закрылась, и вместе с ней словно исчезла последняя возможность спрятаться за присутствием других людей. Я же осталась сидеть, нервно сглатывая, ибо оставаться с Генпрокурором наедине означало говорить «по душам», а душу этот мужчина умел вытянуть из подозреваемого.
– Вы спросили окончен ли «допрос», капитан? О, нет, это была лишь мягкая дружественная беседа. Вы же знаете, как хорошо я умею проводить допросы и вытаскивать правду из любого лгуна. И из Вас тоже вытяну! – указал он на меня корявым от старости пальцем.
Я почувствовала, как по спине снова пробежал пугающий холод, но заставила себя остаться на месте и выдержать его взгляд.
– Почему Вы считаете, что я вру? Мне кажется, что только что мы все убедились в том, что, кроме как фантазиями секретаря, дело больше ничем не пахнет. Нет доказательств, только слова.
– Согласен. Только вот есть одна проблема. Я Вам не верю.
– Это Ваше право, но, чтобы меня обвинить, необходимо доказать мою вину.
На лице Генпрокурора появилась коварная усмешка, ещё больше пугающая меня.
– Хотел бы – доказал, капитан. Вы бы все у меня в КПЗ посидели, поседели, да поумнели! А уже седыми, но мудрыми раскололись бы, как миленькие! Вы же помните мои методы! А ещё я мог бы инициировать глубокую проверку Вашей деятельности в кинологическом центре и, воспользовавшись Вашим щедрым предложением предоставить комиссии доступ ко всем данным и бумагам учреждения, доказать гораздо большее, чем то, чем Вы занимаетесь по выходным.
Он поднялся с кресла и медленно стал ходить взад–вперёд по кабинету, заложив руки за спину. Его шаги были неторопливыми и размеренными. Он никуда не спешил, потому что, очевидно, был уверен, что рано или поздно получит от меня всё, что ему было нужно.
– Что именно Вы хотите услышать, господин Генпрокурор?
Остановившись у окна, он несколько секунд смотрел наружу, а затем повернулся ко мне.
– Вы – женщина, постоянно играющая с огнём, поэтому муж Вас и бьёт. Он устал защищать свою фаерщицу, а она всё никак не остановится, крутя факелы над головой. Опасное это дело, капитан!
– Что именно навело Вас на мысли о том, что я вру и чего Вы от меня хотите? – спросила я, стараясь говорить спокойно, но уже жутко нервничая внутри.
– Ваши показания разнились с показаниями инструктора–кинолога и техника. Те утверждали, что время от времени в центре проводятся аджилити для итальянцев. Вы же назвали это подготовкой к важным внешним мероприятиям, а потом «подтянули» свою версию под слова подчинённых. Далее – эти уборки по понедельникам, инвентарь, купленный на собственные деньги, итальянцы, присутствующие на всех воскресных мероприятиях... и многое, многое другое...
Генпрокурор встал за моей спиной и наклонился к моему уху. Я ощутила тот самый холодный запах его одеколона и всё то же морозное дыхание, исходящее от него, что и много лет назад, и я вновь почувствовала себя не просто допрашиваемой, а человеком, которого медленно загоняют в угол.
– И все вы трое рассказываете одну и ту же удобную историю о том, что никогда не организовывали и не видели ничего нелегального на территории центра. Враньё! Просто все вы одна шайка мошенников, кроме рыжего секретаря. Он был единственным, кто говорил здесь правду. А правда эта лежит где–то между нелегальными аджилити и незаконной перепродажей собак, как он и утверждал. Только выбесил меня своей бестолковостью, вот и полетела с плеч его дурная голова!
– Это не так! Мы всё делаем официально!
– Не перебивайте! Встречи за закрытыми дверьми проводились Вами, итальянцами, технарём и собаководом. Почему иностранцы были так заинтересованы в организации мероприятий и почему Ваш главный кинолог лично принимал участие в них, а не ставил своих подчинённых? У него же целый табор детей, так неужели воскресные дни ему не хотелось провести рядом с ребятнёй?! Хотелось, но доля от незаконных мероприятий означала сытое будущее для табора. Вот он и молчит как рыба. А техник… просто дурак.
– Ваша комиссия вчера видела всё своими глазами. Мы проводили легальные аджилити. Участвовали собаки учреждения, а не какие–то со стороны, хэндлерами выступали наши кинологи. Ничего нелегального в этих соревнованиях не было!
Генпрокурор вернулся к столу, сел, положил перед собой ладони и некоторое время пристально смотрел на меня.
– Позвольте перечислить, что может ждать лично Вас. Злоупотребление должностными полномочиями – если будет установлено, что Вы использовали служебное положение в личных интересах или в интересах третьих лиц. Превышение должностных полномочий – если выяснится, что Вы допустили посторонних лиц на режимную территорию без соответствующих оснований. Мошенничество – если деньги от проведения мероприятий или продажи собак действительно получались и скрывались от учреждения. Незаконная предпринимательская деятельность, если Вы организовывали коммерческие мероприятия на базе учреждения без необходимых разрешений. Незаконное использование государственного имущества: территория, служебные животные, рабочее время сотрудников.
– Вы сейчас перечисляете возможные квалификации, а не доказанные преступления.
– Вы не дослушали… – жёстко осадил меня Генпрокурор. – И ещё вернёмся к делу о «Левом пошиве». Во время операции, которой Вы руководили, Вы использовали информацию, полученную через заключённую, чего произойти было не должно. Использовали несанкционированное техническое средство, незаконно пронесённое на территорию колонии. Арестовали человека, не имея на то оснований. А потом... допустили журналистку к материалам, которые находились в стадии проверки. Вы вообще понимаете, что сделали? Вы дали прессе доступ к деталям следствия!
Я замерла, осознавая, что Генпрокурор узнал о репортаже прежде, чем я успела его выпустить в свет, и теперь он мог бы запросто замять преступления, творившиеся в тюрьме.
– Я не передавала ей материалы дела.
– Снова врёте! Я перехватил репортаж, который должен был быть опубликован по Вашему сигналу, и выяснил, что Вы предоставили журналистке закрытые данные следствия, а также выписали разрешение на посещение женской колонии с целью интервью. И я хочу знать, кто дал Вам право превращать расследование в публичное шоу?
– Когда государственные органы бездействуют, приходится искать другие способы добиться реакции, – вновь сдерзила я Генпрокурору.
– Очень опасная фраза, капитан. Сейчас я представляю эти органы. Вы уверены, что хотите, чтобы я действовал, основываясь на всех перечисленных мной обвинениях? Вас не только накажут по закону, бросив в колонию на долгие годы, но и сдерут все звёздочки с Ваших погон.
– Зачем Вы это делаете? – внимательно взглянула я в его глаза.
– Я мечтаю, чтобы вы сгнили в тюрьме, как мой друг, чья смерть и мучения на Ваших руках.
– Бывший министр был подонком, контрабандистом и больным ублюдком – волком в овечьей шкуре.
– Не Вам его судить! – вскочил Генпрокурор и повысил голос так, что стены кабинета, казалось, задрожали. – Он был моим другом, которого Вы уничтожили.
Я тоже поднялась с места, понимая, что разговор окончательно перестал быть обычным служебным разбирательством.
– Хотите уничтожить меня?
Он несколько мгновений стоял напротив меня, тяжело дыша после вспышки гнева, однако затем его лицо снова стало холодным до странного посинения. Эмоции исчезли с него так же быстро, как появились, словно он просто позволил себе на несколько секунд показать то, что обычно прятал глубоко внутри.
– Я замну все обвинения против Вас и даже закрою глаза на нелегальную деятельность в Вашем учреждении, если... – выдал он спокойным тоном.
Я не сразу поверила собственным ушам.
– Если?
Генпрокурор посмотрел мне прямо в глаза, и в этот момент я впервые поняла, что весь этот допрос, все угрозы, перечисление статей и даже его ярость из–за бывшего министра могли быть лишь частью гораздо более циничной игры.
– Если Вы исполните мой приказ и забудете о «Левом пошиве» и... если я буду иметь свою долю с Ваших «демонстративных» воскресных аджилити.
– Я поняла, – горько усмехнулась я. – С нелегального пошива в колонии Вы тоже имели процент, не так ли? Боже, сколько же ещё незаконных делишек Вы прикрываете по всей стране и наживаетесь на этом?!
– Знайте своё место, капитан! Даю Вам сутки на раздумья, а после – инициирую полноценное расследование и завожу на Вас дело.
Глава 65. Дописать мечту
Напуганная ультиматумом, поставленным мне Генпрокурором, я буквально выбежала из его кабинета и, уже не в силах держать ровное дыхание, хватала воздух ртом, торопясь к своему автомобилю. Оказавшись внутри и захлопнув дверцу, я вцепилась в руль и прижалась к нему лбом, пытаясь побороть тревогу и дрожь во всём теле. Я должна была придумать выход из этой ситуации и действовать незамедлительно, ведь сутки, которые он дал мне на принятие решения, уже пошли. Достав из бардачка пятидесятимиллилитровую бутылочку водки, я разом опустошила её и вскоре немного успокоилась. Первый шаг к разрешению проблемы стал тотчас очевиден: мне было необходимо переговорить с репортёршей и федеральным адвокатом.
– Мы не учли одну деталь, – начала я беседу с ним по телефону из своего кабинета, куда помчалась сразу после генпрокуратуры.
– Больше ни слова, я подъеду к Вам в кинологический центр, все разговоры – с глазу на глаз.
– Поняла, – ответила я и положила трубку, осознав, что все мои телефонные переговоры могли прослушиваться.
Посидев пару секунд без каких–либо действий и отрывочно дыша от волнения, которое, конечно же, не отступило полностью, я набрала репортёршу независимой прессы, чтобы прояснить ситуацию с изъятым пакетом материалов для планируемого выпуска. К своему ужасу, я не получила ответа ни на первый, ни на последующие звонки. На сердце мне было жутко, страшно и одновременно горько, но я уверяла себя, что журналистка просто занята работой и ничего плохого с ней не случилось.
И вот, когда федеральный адвокат стоял напротив меня, я, пытаясь говорить уравновешенно, без истеричных ноток в голосе, поведала ему о своём визите к Генпрокурору:
– Он изучил все документы и мой раппорт по «Левому пошиву» и перечислил все обвинения, которые может предъявить мне за нарушения протокола. Все эти пункты мы с Вами предугадали. Но Генпрокурор перехватил материалы, на основе которых я готовила громкий репортаж об этом преступлении, который собиралась опубликовать через знакомую нам с Вами журналистку из независимой прессы. И теперь на меня легла ещё одна статья за разглашение закрытых данных следствия. А после он «попросил» забыть о нелегальном пошиве взамен на обещание не заводить на меня дело по всем этим эпизодам. У меня сутки, чтобы сделать «правильный» выбор.
– Госпожа, я просил Вас не предпринимать никаких шагов, не согласованных со мной. Так объясните, почему Вы не упомянули о том, что уже готовите скандальный репортаж и передали журналистке материалы?
– Но мы же изначально договаривались с Вами, что перед судом над преступниками репортёрша опубликует разгромную статью и сделает видео для телеканала, а Вы – подстрахуете всех нас, обратившись в офис ООН по защите свободы слова и, в случае необходимости, подав иск против Генпрокуратуры в международный суд.
