Один из браконьеров был другом детства графского сына, но его мольбы не тронули каменное сердце виконта. Крестьяне могли убить случайных свидетелей их преступления, но на сына сеньора их руки не поднялись. Путешественникам пришлось проследовать за жестоким молодым человеком, который внушал им только отвращение. В случае отказа их могли изловить и казнить. Абу-Аль-Хаир ворчал вполголоса, а Гедеон вторил ему.
— Я всё понимаю, но мне даже жалко стало этих несчастных. Как я был наивен, когда считал войну хорошим способом попрактиковаться. Кругом одни страдания, мёртвые люди и животные, голод, болезни.
— А мне их не жалко, — возразил Жиль, прикладывая горсть снега к свежей шишке на лбу, — эти вилланы знали, что им будет за охоту в графских лесах.
— Не от хорошей жизни они пошли на это, — тихо сказала Катрин и тут же предупредила попутчиков, — скажете, что этот заяц принадлежит нам. По счастью, он белого цвета, а такие не водятся в наших краях. Про то, что попугай — подарок графа де Шароле лучше не упоминать. Не поймут. Скажут: «С какой радости сыну правителя дарить такой необычный подарок оруженосцу». Скажем, что едем в Нормандию и везём подарки моему отцу.
— Нет, — гнул свою линию Абу-Аль-Хаир, — убить зайца плохо, убить человека ещё хуже, но тут есть свои смягчающие обстоятельства. Может быть, их семьи голодают. Хотя, конечно, это не оправдание. Но не казнят же их? — тут он вопросительно посмотрел на Арно.
— Скорее всего, должны казнить. Крестьяне не имеют право охотиться и рубить деревья в лесах феодала. Поэтому они и напали на нас, чтобы не оставлять очевидцев их деяния.
— То есть, за зайца в ваших землях наказывают, как за человека, — удивился Абу-Аль-Хаир.
— А разве в ваших землях всё по-другому? — спросила Катрин.
— Честно говоря, я не сталкивался с подобным в своей стране. Но у нас этими вопросами занимается суд, а не какой-то местный царёк. В наших землях смертная казнь положена за кражу, убийство, прелюбодеяние и, — тут мавританский лекарь покраснел, — за злоупотребление виноградной лозой. А за взяточничество человек отделывается изгнанием или тюрьмой. Известна история о персидском судье, который жил около тысячи лет назад. С этого несчастного содрали заживо кожу и обили кресло нового судьи.
Мишель вздрогнул.
— К чему такая жестокость?
— Чтобы новый судья знал, что брать взятки нехорошо. А новый судья был сыном предыдущего.
— Какой ужас! — воскликнули присутствующие так громко, что Тьерри обернулся. Он ехал на лошади, а деревенские жители, которых призвал виконт, вели своих связанных односельчан на расправу. На лицах вилланов без труда можно было прочитать сочувствие, но ослушаться они не посмели. Пришлые всадники замыкали эту своеобразную кавалькаду. Настроение у Катрин было самое паршивое. Её мышцы, непривычные к долгим поездкам верхом и бегу по заснеженному лесу, ныли, вой ветра отдавался похоронным гулом в ушах. Как назло зарядила снежная буря, её бархатный плащ промок и зубы выбивали дробь. Жилю было ещё хуже. Через некоторое время паренька начало тошнить, что объяснялось сильнейшим ударом пращи. Абу-Аль-Хаир решил, что подростку необходим отдых, укрепляющие отвары и повязка на лоб.
Путешественники надеялись, что хозяин всё же окажет им гостеприимство. Жоффруа де Пардильяк был безжалостен по отношению к вилланам, но гостей встретил вполне радушно. Ему не нужны были их свидетельства, чтобы вынести приговор, но с равными себе по рождению граф всё же церемонился больше, чем с вассалами.
Однако, — тут тонкие губы Жоффруа сложились в недобрую улыбку, — возможно, он сможет потребовать выкуп за этих рыцарей, чьи оруженосцы разгуливают в бархате и щеголяют в золоте. Опытный взгляд графа сразу отметил бархатный плащ Катрин, подбитый волчьим мехом, экзотическую птицу и маленького белого зайчонка. Вероятно, эти звери стоят баснословные деньги. По слухам, Маргарита Баварская, жена герцога Бургундского, держит у себя красивого бело-розового какаду, морских свинок и дикобраза, а Изабелла Баварская больше тридцати лет назад заказала жемчужный ошейник для своей кошки. В прошлом веке некий английский проповедник обрушился со шквалом критики на кошек, которых содержат богатые дамы в то время, как бедняки голодают. Этих богословов хлебом не корми, только дай повод повозмущаться чужим богатством. Попугаи, обезьянки, лебеди, ежи зачастую служили признаком достатка своих хозяев. Сам Жоффруа подарил своей жене соловья в золотой клетке. Но неизвестный вредитель открыл клетку, и птица упорхнула на свободу. Злоумышленника так и не нашли. В возмещение граф заказал для жены жемчужное ожерелье, сказав со смехом, что теперь она ничем не отличается от королевской кошки. Мало кто знал истинное предназначение этой драгоценности.
Обратил внимание граф и на перчатки темноволосого рыцаря, расшитые золотом и жемчугом. В отличие от Изабеллы де Монсальви, он не обратил внимания на кривые стежки, а оценил чужое богатство.
«Выкуп-то потребовать можно, — рассуждал сребролюбивый феодал. — А вдруг это переодетые принцы или приближённые самого дофина Карла или ещё какой-нибудь титулованной особы? Так можно потерять не только деньги, но и свободу, если не саму жизнь».
Но может эти знатные господа будут благодарны за приют и сами пожелают гостеприимного хозяина отблагодарить по-королевски. Жоффруа был уже не в том возрасте, чтобы рисковать бездумно, как в славные денёчки своей юности. Хотя время было самое прекрасное! Тогда он делал всё, что хотел. Чтобы развеять чувство ностальгии, граф устроил импровизированный суд над провинившимися вилланами. Те не отпирались, не взывали к великодушию безжалостного, как скала сеньора, не молили о снисхождении. Они знали, что их последний час пробил. Так зачем унижаться без толку? Но эта молчаливая покорность только разозлила графа де Пардильяка. Он планировал просто повесить виновных, но теперь передумал. Он приказал вспороть преступникам животы и зашить в них заячьи шкурки и освежеванные тушки, цинично заметив, что раз они хотели получить зайца в свою ненасытную утробу, то долг хорошего сеньора удовлетворить нужды крестьян. По счастью, Жиль в это время спал, хотя барон из рода Монморанси-Лавалей был привычен к подобным вещам. Тот же Миле де Туар, чья дочь впоследствии станет женой Жиля, превосходил своей жестокостью весьма многих. Но Катрин, уже успевшая подкрепиться, отдохнуть, выкупаться и соснуть пару часиков, стала свидетельницей этой бессмысленной жестокости. Жестокости тем более ужасной, что так поступали не англичане, а мирные французы. Она едва успела добежать до ночного сосуда. Рвало её долго и нещадно. Только когда желудок молодой женщины избавился от пищи, она успокоилась. На пороге стоял удивлённый Абу-Аль-Хаир.
— Не мог же хозяин постоялого двора нас отравить? Я знаю несколько противоядий, но на их приготовление нужно время.
— Ах, Абу, дело не в этом. Просто я давно не наблюдала подобного.
И Катрин рассказала про страшный графский суд. Негодованию маленького лекаря не было предела.
— И эти люди зовут нас варварами и мавританскими собаками, вонючими нехристями, недостойными смахивать пыль с их благочестивых сапог? Три тысячи шайтанов! Вот хвалёное христианское смирение, всепрощение и любовь к ближнему. Из-за нескольких зайцев этот…— тут эмоциональный лекарь грязно выругался. Катрин была поражена. Она видела Абу-Аль-Хаира разным. Он мог быть серьёзным, насмешливым, надменным, рассудительным, ироничным, но в таком гневе девушка видела целителя в первый раз. — Что бы он сделал за оленя? Посадил на его рога, как на кол?
— Очень может быть, — невесело заметила Катрин, — лучше бы этот аристократ воевал бы с англичанами, чем наводил страх на всю округу.
— Честно говоря, я уже хочу пуститься в путь. Как сказал мудрейший Омар Хайям:
— Не делай зла — вернется бумерангом,
Не плюй в колодец — будешь воду пить,
Не оскорбляй того, кто ниже рангом,
А вдруг придется, что-нибудь просить.
Не предавай друзей, их не заменишь,
И не теряй любимых — не вернешь,
Не лги себе — со временем проверишь,
Что этой ложью сам себя ты предаёшь
— У Омара Хайяма есть цитаты на все случаи жизни, — сквозь слёзы улыбнулась Катрин.
— Ещё бы, — самодовольно ответил Абу-Аль-Хаир, — он прекрасно знал жизнь. И вижу, что восточная мудрость пришлась по вкусу свободолюбивой француженке больше, чем гостеприимство её соотечественников. Один и тот же поступок можно истолковать по-разному. Всё зависит от мотивов. Разве Арно и Мишель не покарали злодеев? Они восстановили справедливость, а этот поступок можно назвать только изуверством, хотя в обоих случаях люди имели право вершить суд. Если человек украдёт вещь, то он поступит плохо. А если у этого человека больная мать? Или он умирает с голоду. Но закону нет дела до таких тонкостей. Опасно наделять одного человека властью над чужой жизнью и смертью.
— Ты прав, Абу-Аль-Хаир. Мы завтра же отправимся в путь.
— Завтра не получится. Мальчику нужен покой.
Катрин ничего не сказала, но прошествовала к комнате Жиля. Лекарь последовал за ней. Вначале она была слишком утомлённой и продрогшей, чтобы рассматривать чужое жилище, но теперь колдунья с любопытством оглядывала окружающую обстановку. На белёных стенах висели в основном охотничьи трофеи. Аррасские гобелены встречались относительно редко и отличались слишком кричащими красками, но отнюдь не многообразием сюжетов и мастерством ткачей. А вот ковры были вполне дорогие, привезённые, как определил Абу-Аль-Хаир, из Бурсы, Персии и Самарканда. Катрин поддалась искушению и разулась, чтобы ощутить завораживающую мягкость овечьей и верблюжьей шерсти. Там где не было ковров, пол был выложен свежим тростником, аиром и прочими болотными травами. Катрин сморщила хорошенький носик. Тростник источал слабый аромат собачьей мочи. Двери и лестница были из мореного дуба, музыкальные инструменты, очевидно, принадлежащие супруге графа де Пардильяка, сделаны из розового дерева и инкрустированы золотом.
Катрин достала из своей чересседельной сумки неведомые Абу-Аль-Хаиру травы, ступку и пестик. Получившуюся кашицу целительница приложила ко лбу юного страдальца и шишка стала исчезать на глазах. Затем она смешала содержимое нескольких флаконов и заставила Жиля выпить. Тот капризно жмурился от отвращения, но выпил всё до последней капли. Катрин поглядела в окно. Солнце уже находилось в зените. Завтра в это время они будут как можно дальше от негостеприимного замка. Катрин обычно наблюдала время по расположению светил, но здесь находились песочные часы. Когда пробило пять часов пополудни, то мрачный слуга графа передал гостям приглашение спуститься к ужину. Катрин понимала, что им предстоит выдержать эту пытку, чтобы потом забыть пребывание в стенах этого ужасного замка как страшный сон. Впрочем, если поездка в Бургундию была радужной, хотя и несколько скучной, то путь в Бретань напоминал дорогу в Ад. Но не дочери Дьявола бояться адского пламени.
Хрупкие руки Катрин сотворили очередное чудо. Жиль был здоров, готов тронуться в путь, хотя былое воодушевление и веселье развеялось как дым от минувшего пожарища. Только остывшие угольки и остались. Тут Жиль одёрнул себя. Не нужно думать о пожарах, паводках, бурях и прочих бедствиях. Так и несчастье можно напророчить. Их дружной, но такой невезучей компании для полного счастья только пожара не доставало. Хотя это уже было по дороге к Катрин. Но тогда Жиль спасся сам и выручил всю компанию. В то время он был самонадеян, упрям, высокомерен и не желал слушать поучений ворчливого, подозрительного и вечно всем недовольного Барнабе. Что взять со старика!
Но сейчас сам Жиль стал суеверным, как старуха на пороге смерти и осторожным, как поселянка, несущая от колодца полный кувшин с водой. Путь до родной хижины предстоит неблизкий и нелёгкий.
Только одна оплошка — и все труды пойдут насмарку. Жиль усмехнулся, может праща несчастного браконьера поставила его мозги на место, может нежные руки Катрин охладили горячую баронскую голову, а может просто Жиль начал понимать то, что он и так изрядно набедокурил за время своих странствий.
Подросток порывисто вскочил с постели, упал на колени и принялся молиться Святому Николаю, бывшему покровителем странников. Потом он вознёс молитвы основателям и покровителям Бретани: Святому Самсону Дольскому, Святому Бриаку, Святому Тудвалу, Святому Мало, Святому Павлу Аврелиану, Святому Корентину из Кемпера и Святому Патерну Уэльскому.
Абу-Аль-Хаир с удивлением наблюдал за религиозным пылом и неподдельным рвением юноши, граничащим с экстазом. Жиль де Лаваль всю свою жизнь бросался из крайности в крайность. Он не признавал полумер, сгорал дотла и снова возрождался, готовый грешить и каяться. Его набожность странным образом сочеталась с желанием выйти за рамки, совершить сделку с Дьяволом, заниматься недозволенными науками. В ком-нибудь другом подобное могло показаться лицемерием. Но Жиль истово верил в Бога, что не мешало ему на протяжении своей жизни дружить с дочерью Дьявола, заниматься алхимией, некромантией, магией и астрологией.
Когда Абу-Аль-Хаир поближе познакомился с жителями Бретани, то понял, что подобная черта была присуща не только Жилю. Потомки кельтов, впитавшие с материнским молоком суеверия, магию друидов, существенно отличались от жителей иных французских провинций.
Жиль достаточно быстро овладел собой. Благодаря своевременной медицинской помощи, он был готов спуститься к ужину. От былой тошноты, головокружения и слабости осталось только воспоминание. Сейчас к Жилю вернулся его обычный аппетит, и он готов был слопать целого поросёнка. Арно казался непривычно хмурым и протянул своим товарищам по несчастью коричневые травинки.
— По словам Сары, эта трава станет универсальным противоядием на всю жизнь, — заметил рыцарь.
— Неужели, ты полагаешь, что нас могут отравить? — изумился Мишель. — Какая выгода от нашей смерти графу де Пардильяку?
— Никакой, — согласился Арно, — но не все могут контролировать свои слова и поступки, — тут виконт де Монсальви выразительно посмотрел на Жиля. На лбу паренька была повязка, надетая для маскировки. В противном случае людям показалось бы подозрительным исчезновение шишки на голове подростка. В то время обвинение в колдовстве можно было заработать проще простого. Катрин опасность не грозила, а вот Абу-Аль-Хаир мог бы поплатиться жизнью за малейшее подозрение, которое могло возникнуть у обитателей замка. И без того челядинцы графа с осуждением поглядывали на необычного лекаря.
— Так в чём же дело? — воскликнула Катрин, теряя терпение.
— Я говорил с этим недоумком, с этим глупым сосунком, с этим ходячим недоразумением.
— С графским сыном? — догадался проницательный Абу-Аль-Хаир.
— С кем же ещё, — усмехнулся Арно. — Слуги в этом доме молчаливы, как статуи. Граф пока ещё не снизошёл до беседы со мной. А вот виконт де Пардильяк принялся мне жаловаться на жизнь и в особенности на мачеху. Он сравнил её со всеми распутницами прошлого. Особенно меня повеселило сравнение с Сапфо, которая прославилась поэтическим даром, но никак не распутством. А ещё он сказал, что у Сапфо были фиалковые глаза как у моего оруженосца.
— Я всё понимаю, но мне даже жалко стало этих несчастных. Как я был наивен, когда считал войну хорошим способом попрактиковаться. Кругом одни страдания, мёртвые люди и животные, голод, болезни.
— А мне их не жалко, — возразил Жиль, прикладывая горсть снега к свежей шишке на лбу, — эти вилланы знали, что им будет за охоту в графских лесах.
— Не от хорошей жизни они пошли на это, — тихо сказала Катрин и тут же предупредила попутчиков, — скажете, что этот заяц принадлежит нам. По счастью, он белого цвета, а такие не водятся в наших краях. Про то, что попугай — подарок графа де Шароле лучше не упоминать. Не поймут. Скажут: «С какой радости сыну правителя дарить такой необычный подарок оруженосцу». Скажем, что едем в Нормандию и везём подарки моему отцу.
— Нет, — гнул свою линию Абу-Аль-Хаир, — убить зайца плохо, убить человека ещё хуже, но тут есть свои смягчающие обстоятельства. Может быть, их семьи голодают. Хотя, конечно, это не оправдание. Но не казнят же их? — тут он вопросительно посмотрел на Арно.
— Скорее всего, должны казнить. Крестьяне не имеют право охотиться и рубить деревья в лесах феодала. Поэтому они и напали на нас, чтобы не оставлять очевидцев их деяния.
— То есть, за зайца в ваших землях наказывают, как за человека, — удивился Абу-Аль-Хаир.
— А разве в ваших землях всё по-другому? — спросила Катрин.
— Честно говоря, я не сталкивался с подобным в своей стране. Но у нас этими вопросами занимается суд, а не какой-то местный царёк. В наших землях смертная казнь положена за кражу, убийство, прелюбодеяние и, — тут мавританский лекарь покраснел, — за злоупотребление виноградной лозой. А за взяточничество человек отделывается изгнанием или тюрьмой. Известна история о персидском судье, который жил около тысячи лет назад. С этого несчастного содрали заживо кожу и обили кресло нового судьи.
Мишель вздрогнул.
— К чему такая жестокость?
— Чтобы новый судья знал, что брать взятки нехорошо. А новый судья был сыном предыдущего.
— Какой ужас! — воскликнули присутствующие так громко, что Тьерри обернулся. Он ехал на лошади, а деревенские жители, которых призвал виконт, вели своих связанных односельчан на расправу. На лицах вилланов без труда можно было прочитать сочувствие, но ослушаться они не посмели. Пришлые всадники замыкали эту своеобразную кавалькаду. Настроение у Катрин было самое паршивое. Её мышцы, непривычные к долгим поездкам верхом и бегу по заснеженному лесу, ныли, вой ветра отдавался похоронным гулом в ушах. Как назло зарядила снежная буря, её бархатный плащ промок и зубы выбивали дробь. Жилю было ещё хуже. Через некоторое время паренька начало тошнить, что объяснялось сильнейшим ударом пращи. Абу-Аль-Хаир решил, что подростку необходим отдых, укрепляющие отвары и повязка на лоб.
Путешественники надеялись, что хозяин всё же окажет им гостеприимство. Жоффруа де Пардильяк был безжалостен по отношению к вилланам, но гостей встретил вполне радушно. Ему не нужны были их свидетельства, чтобы вынести приговор, но с равными себе по рождению граф всё же церемонился больше, чем с вассалами.
Однако, — тут тонкие губы Жоффруа сложились в недобрую улыбку, — возможно, он сможет потребовать выкуп за этих рыцарей, чьи оруженосцы разгуливают в бархате и щеголяют в золоте. Опытный взгляд графа сразу отметил бархатный плащ Катрин, подбитый волчьим мехом, экзотическую птицу и маленького белого зайчонка. Вероятно, эти звери стоят баснословные деньги. По слухам, Маргарита Баварская, жена герцога Бургундского, держит у себя красивого бело-розового какаду, морских свинок и дикобраза, а Изабелла Баварская больше тридцати лет назад заказала жемчужный ошейник для своей кошки. В прошлом веке некий английский проповедник обрушился со шквалом критики на кошек, которых содержат богатые дамы в то время, как бедняки голодают. Этих богословов хлебом не корми, только дай повод повозмущаться чужим богатством. Попугаи, обезьянки, лебеди, ежи зачастую служили признаком достатка своих хозяев. Сам Жоффруа подарил своей жене соловья в золотой клетке. Но неизвестный вредитель открыл клетку, и птица упорхнула на свободу. Злоумышленника так и не нашли. В возмещение граф заказал для жены жемчужное ожерелье, сказав со смехом, что теперь она ничем не отличается от королевской кошки. Мало кто знал истинное предназначение этой драгоценности.
Обратил внимание граф и на перчатки темноволосого рыцаря, расшитые золотом и жемчугом. В отличие от Изабеллы де Монсальви, он не обратил внимания на кривые стежки, а оценил чужое богатство.
«Выкуп-то потребовать можно, — рассуждал сребролюбивый феодал. — А вдруг это переодетые принцы или приближённые самого дофина Карла или ещё какой-нибудь титулованной особы? Так можно потерять не только деньги, но и свободу, если не саму жизнь».
Но может эти знатные господа будут благодарны за приют и сами пожелают гостеприимного хозяина отблагодарить по-королевски. Жоффруа был уже не в том возрасте, чтобы рисковать бездумно, как в славные денёчки своей юности. Хотя время было самое прекрасное! Тогда он делал всё, что хотел. Чтобы развеять чувство ностальгии, граф устроил импровизированный суд над провинившимися вилланами. Те не отпирались, не взывали к великодушию безжалостного, как скала сеньора, не молили о снисхождении. Они знали, что их последний час пробил. Так зачем унижаться без толку? Но эта молчаливая покорность только разозлила графа де Пардильяка. Он планировал просто повесить виновных, но теперь передумал. Он приказал вспороть преступникам животы и зашить в них заячьи шкурки и освежеванные тушки, цинично заметив, что раз они хотели получить зайца в свою ненасытную утробу, то долг хорошего сеньора удовлетворить нужды крестьян. По счастью, Жиль в это время спал, хотя барон из рода Монморанси-Лавалей был привычен к подобным вещам. Тот же Миле де Туар, чья дочь впоследствии станет женой Жиля, превосходил своей жестокостью весьма многих. Но Катрин, уже успевшая подкрепиться, отдохнуть, выкупаться и соснуть пару часиков, стала свидетельницей этой бессмысленной жестокости. Жестокости тем более ужасной, что так поступали не англичане, а мирные французы. Она едва успела добежать до ночного сосуда. Рвало её долго и нещадно. Только когда желудок молодой женщины избавился от пищи, она успокоилась. На пороге стоял удивлённый Абу-Аль-Хаир.
— Не мог же хозяин постоялого двора нас отравить? Я знаю несколько противоядий, но на их приготовление нужно время.
— Ах, Абу, дело не в этом. Просто я давно не наблюдала подобного.
И Катрин рассказала про страшный графский суд. Негодованию маленького лекаря не было предела.
— И эти люди зовут нас варварами и мавританскими собаками, вонючими нехристями, недостойными смахивать пыль с их благочестивых сапог? Три тысячи шайтанов! Вот хвалёное христианское смирение, всепрощение и любовь к ближнему. Из-за нескольких зайцев этот…— тут эмоциональный лекарь грязно выругался. Катрин была поражена. Она видела Абу-Аль-Хаира разным. Он мог быть серьёзным, насмешливым, надменным, рассудительным, ироничным, но в таком гневе девушка видела целителя в первый раз. — Что бы он сделал за оленя? Посадил на его рога, как на кол?
— Очень может быть, — невесело заметила Катрин, — лучше бы этот аристократ воевал бы с англичанами, чем наводил страх на всю округу.
— Честно говоря, я уже хочу пуститься в путь. Как сказал мудрейший Омар Хайям:
— Не делай зла — вернется бумерангом,
Не плюй в колодец — будешь воду пить,
Не оскорбляй того, кто ниже рангом,
А вдруг придется, что-нибудь просить.
Не предавай друзей, их не заменишь,
И не теряй любимых — не вернешь,
Не лги себе — со временем проверишь,
Что этой ложью сам себя ты предаёшь
— У Омара Хайяма есть цитаты на все случаи жизни, — сквозь слёзы улыбнулась Катрин.
— Ещё бы, — самодовольно ответил Абу-Аль-Хаир, — он прекрасно знал жизнь. И вижу, что восточная мудрость пришлась по вкусу свободолюбивой француженке больше, чем гостеприимство её соотечественников. Один и тот же поступок можно истолковать по-разному. Всё зависит от мотивов. Разве Арно и Мишель не покарали злодеев? Они восстановили справедливость, а этот поступок можно назвать только изуверством, хотя в обоих случаях люди имели право вершить суд. Если человек украдёт вещь, то он поступит плохо. А если у этого человека больная мать? Или он умирает с голоду. Но закону нет дела до таких тонкостей. Опасно наделять одного человека властью над чужой жизнью и смертью.
— Ты прав, Абу-Аль-Хаир. Мы завтра же отправимся в путь.
— Завтра не получится. Мальчику нужен покой.
Катрин ничего не сказала, но прошествовала к комнате Жиля. Лекарь последовал за ней. Вначале она была слишком утомлённой и продрогшей, чтобы рассматривать чужое жилище, но теперь колдунья с любопытством оглядывала окружающую обстановку. На белёных стенах висели в основном охотничьи трофеи. Аррасские гобелены встречались относительно редко и отличались слишком кричащими красками, но отнюдь не многообразием сюжетов и мастерством ткачей. А вот ковры были вполне дорогие, привезённые, как определил Абу-Аль-Хаир, из Бурсы, Персии и Самарканда. Катрин поддалась искушению и разулась, чтобы ощутить завораживающую мягкость овечьей и верблюжьей шерсти. Там где не было ковров, пол был выложен свежим тростником, аиром и прочими болотными травами. Катрин сморщила хорошенький носик. Тростник источал слабый аромат собачьей мочи. Двери и лестница были из мореного дуба, музыкальные инструменты, очевидно, принадлежащие супруге графа де Пардильяка, сделаны из розового дерева и инкрустированы золотом.
Катрин достала из своей чересседельной сумки неведомые Абу-Аль-Хаиру травы, ступку и пестик. Получившуюся кашицу целительница приложила ко лбу юного страдальца и шишка стала исчезать на глазах. Затем она смешала содержимое нескольких флаконов и заставила Жиля выпить. Тот капризно жмурился от отвращения, но выпил всё до последней капли. Катрин поглядела в окно. Солнце уже находилось в зените. Завтра в это время они будут как можно дальше от негостеприимного замка. Катрин обычно наблюдала время по расположению светил, но здесь находились песочные часы. Когда пробило пять часов пополудни, то мрачный слуга графа передал гостям приглашение спуститься к ужину. Катрин понимала, что им предстоит выдержать эту пытку, чтобы потом забыть пребывание в стенах этого ужасного замка как страшный сон. Впрочем, если поездка в Бургундию была радужной, хотя и несколько скучной, то путь в Бретань напоминал дорогу в Ад. Но не дочери Дьявола бояться адского пламени.
Прода от 17.09.2025, 11:42
Хрупкие руки Катрин сотворили очередное чудо. Жиль был здоров, готов тронуться в путь, хотя былое воодушевление и веселье развеялось как дым от минувшего пожарища. Только остывшие угольки и остались. Тут Жиль одёрнул себя. Не нужно думать о пожарах, паводках, бурях и прочих бедствиях. Так и несчастье можно напророчить. Их дружной, но такой невезучей компании для полного счастья только пожара не доставало. Хотя это уже было по дороге к Катрин. Но тогда Жиль спасся сам и выручил всю компанию. В то время он был самонадеян, упрям, высокомерен и не желал слушать поучений ворчливого, подозрительного и вечно всем недовольного Барнабе. Что взять со старика!
Но сейчас сам Жиль стал суеверным, как старуха на пороге смерти и осторожным, как поселянка, несущая от колодца полный кувшин с водой. Путь до родной хижины предстоит неблизкий и нелёгкий.
Только одна оплошка — и все труды пойдут насмарку. Жиль усмехнулся, может праща несчастного браконьера поставила его мозги на место, может нежные руки Катрин охладили горячую баронскую голову, а может просто Жиль начал понимать то, что он и так изрядно набедокурил за время своих странствий.
Подросток порывисто вскочил с постели, упал на колени и принялся молиться Святому Николаю, бывшему покровителем странников. Потом он вознёс молитвы основателям и покровителям Бретани: Святому Самсону Дольскому, Святому Бриаку, Святому Тудвалу, Святому Мало, Святому Павлу Аврелиану, Святому Корентину из Кемпера и Святому Патерну Уэльскому.
Абу-Аль-Хаир с удивлением наблюдал за религиозным пылом и неподдельным рвением юноши, граничащим с экстазом. Жиль де Лаваль всю свою жизнь бросался из крайности в крайность. Он не признавал полумер, сгорал дотла и снова возрождался, готовый грешить и каяться. Его набожность странным образом сочеталась с желанием выйти за рамки, совершить сделку с Дьяволом, заниматься недозволенными науками. В ком-нибудь другом подобное могло показаться лицемерием. Но Жиль истово верил в Бога, что не мешало ему на протяжении своей жизни дружить с дочерью Дьявола, заниматься алхимией, некромантией, магией и астрологией.
Когда Абу-Аль-Хаир поближе познакомился с жителями Бретани, то понял, что подобная черта была присуща не только Жилю. Потомки кельтов, впитавшие с материнским молоком суеверия, магию друидов, существенно отличались от жителей иных французских провинций.
Жиль достаточно быстро овладел собой. Благодаря своевременной медицинской помощи, он был готов спуститься к ужину. От былой тошноты, головокружения и слабости осталось только воспоминание. Сейчас к Жилю вернулся его обычный аппетит, и он готов был слопать целого поросёнка. Арно казался непривычно хмурым и протянул своим товарищам по несчастью коричневые травинки.
— По словам Сары, эта трава станет универсальным противоядием на всю жизнь, — заметил рыцарь.
— Неужели, ты полагаешь, что нас могут отравить? — изумился Мишель. — Какая выгода от нашей смерти графу де Пардильяку?
— Никакой, — согласился Арно, — но не все могут контролировать свои слова и поступки, — тут виконт де Монсальви выразительно посмотрел на Жиля. На лбу паренька была повязка, надетая для маскировки. В противном случае людям показалось бы подозрительным исчезновение шишки на голове подростка. В то время обвинение в колдовстве можно было заработать проще простого. Катрин опасность не грозила, а вот Абу-Аль-Хаир мог бы поплатиться жизнью за малейшее подозрение, которое могло возникнуть у обитателей замка. И без того челядинцы графа с осуждением поглядывали на необычного лекаря.
— Так в чём же дело? — воскликнула Катрин, теряя терпение.
— Я говорил с этим недоумком, с этим глупым сосунком, с этим ходячим недоразумением.
— С графским сыном? — догадался проницательный Абу-Аль-Хаир.
— С кем же ещё, — усмехнулся Арно. — Слуги в этом доме молчаливы, как статуи. Граф пока ещё не снизошёл до беседы со мной. А вот виконт де Пардильяк принялся мне жаловаться на жизнь и в особенности на мачеху. Он сравнил её со всеми распутницами прошлого. Особенно меня повеселило сравнение с Сапфо, которая прославилась поэтическим даром, но никак не распутством. А ещё он сказал, что у Сапфо были фиалковые глаза как у моего оруженосца.
