Арей тихо выругался сквозь зубы.
— В письме ты такого не писал, — заметил он.
— В этом страшно признаться… — пожал плечами Аллай, — …запишут в безумцы и привет. «Там не наше». Так легче. А… — он запнулся, — …когда голем вышел, стало ясно: кто-то очень долго думал, как это сделать. Не просто скрутил из костей, как Лес делает. Там… каждый кусок был на своём месте. Как будто… его собирали раз десять… пока не получилось.
Ветер снова нагнал их в лицо, унося слова вперёд, к вершине.
Гаст некоторое время молчал.
Скверна могла слепить урода за ночь, но «правильные» осквернённые — это другое. Это работа. Долгая, терпеливая. И если Аллай прав, это значит, что кто-то копается слишком близко к тому, о чём Ордену шептали только в самых старых свитках.
— Самое… странное, — вдруг добавил Аллай тихо, — было не в големе.
— А в чём? — спросил Гаст.
— В том, что… — юноша сжал поводья, пальцы побелели, — …в том, что мы увидели за ним… какие-то бесконечные ряды этих коконов что-ли… В них были вроде как люди… и не люди. Как куклы… Недоделанные.
Гаст кивнул невольно.
Это ему понравилось меньше всего.
— Ладно, — сказал он вслух. — Остальное сами увидим. — Он перевёл взгляд на край скалы впереди. — А вот и вход.
Пещера встречала не чёрной пастью, как в рассказе Аллая, а серой.
Карниз, по которому шла тропа, вывел их к узкому уступу. Справа — сырая, почти отвесная стена горы, слева — обрыв, уходящий в молочный туман. Перед ними — тёмный зев, из которого тянуло не столько теплом, сколько иной тишиной.
Аллай съежился на седле.
— Там дальше… — хрипло сказал он, — …пахнет теплом. Сразу. Как только шагни.
Ветер, ударяющий в спину сверху, тоже изменился. Став на шаг ближе ко входу, Гаст ощутил это: тонкая, как выдох из печи, струя воздуха шла наружу. Тёплая. Пахнущая сыростью и ещё чем-то — сладковатым, одним из тех запахов, которые чаще всего сопровождают мёртвых, которых давно не хоронили.
Он уже собирался отдать привычный приказ:
— Спешиваемся, — срезал он. — Факелы, проверка снаряжения. Вниз берём только то, без чего не выжи...
Как великий Старший в этот момент над головой хрипло каркнул ворон.
Птица спикировала, как чёрный камень, прямо им под ноги, вильнула крыльями в последний момент, уселась на выступ у самой арки. К правой лапке у неё был крепко привязан, свёрнутый в тонкую трубку, пергамент.
Гаст протянул руку. Развязал жгут и начал разворачивать свиток-донесение.
Печать была Орденская, с северной крепости. Почерк — быстрый, но ровный. Астар, писарь на заставе Арея.
«Мастеру-Хранителю Андрогасту.
Срочно.
Из Глухой-Рощи пришло новое известие.
Девка, вышедшая из Леса. Староста утверждает, что она «из Обители» — по виду и речи. Сперва выжгла Скверну из одного (жив), потом убила двоих и ранила нескольких, когда её назвали ведьмой.
Свет белый, горячий, не как огонь, вокруг неё сам возвращает удары.
После — ушла в Лес.
Люди напуганы.
Староста просит: «Если это по вашей части — разберитесь. Если нет — дайте знать, как нам дальше быть».
Жду указаний.
Астар».
Гаст дочитал, сжал свиток в пальцах.
Внутри что-то нехотя шевельнулось.
Белый Свет. В Лесу. Девка.
Такой белый Свет он видел только однажды — очень давно, в другом месте и в других руках. Та, чьи это были руки, теперь лежала в Обители и не вставала.
— Хранитель? — спросил Арей, ловя его взгляд. — Что там?
Гаст молча протянул ему письмо.
Юноша быстро пробежал глазами, хмурясь по мере чтения.
— Значит… — начал он. — Значит, теперь ещё и это.
— Значит, — кивнул Гаст.
Он ещё раз посмотрел на арку.
Тёплый воздух тянулся наружу, будто манил: войдите, посмотрите, что я прячу.
Аллай сглотнул, ощутимо дрожа.
— Мы… всё равно спускаемся? — спросил он глухо. — Сейчас?
— Сейчас — да, — ответил Хранитель. — Но не всем.
Он повернулся к Арею:
— Возьми двоих. Сам выбери. Ступайте в Глухую-Рощу. Найдите эту девчонку… если она ещё жива. Сначала посмотрите. Не лезьте к ней с разборками. Если это Скверна — разберёмся. Если это нечто иное… — он чуть прищурился, — …тем более разберёмся.
Арей коротко кивнул.
— Слушаюсь, Мастер, — сказал он. Голос его дрогнул только на слове «девчонку» — не от страха, от непривычности задачи.
— Помни, — добавил Гаст, — вы туда идёте не карать и не спасать. Вы туда идёте смотреть. Первое, что делает Хранитель, — смотрит. Меч — потом.
— Понял, — сказал юноша.
Он оглянулся — выбрал двоих: Трауга, рыжего, с крепкими руками, и Гарда. Те уже успели побывать в Дальних трясинах и вернуться — значит, не по книгам знали, что такое Скверна. К тому же они были в его отряде, а на дело брать не знакомых вместо своих по меньшей мере глупо.
— Вы со мной, — кратко бросил Арей. — Дорогу знаете. Лес — тоже.
— Знаем, — хмыкнул Трауг. — Только его это мало волнует.
— Ясно, принято, — буркнул Гард. — Пошли.
Они быстро сменили строевую упряжь на походную, подтянули подпруги. Долго не прощались — в Ордене не любили обрастать лишними словами на границе неизвестного.
— Если не вернётесь к тому времени, как мы выйдем наверх, — сказал им в спину Гаст, — отправим ворона в крепость – дальше по обстоятельствам. Вы соответственно шлите воронов туда же не реже раза в два дня.
Арей усмехнулся краем рта.
— Я вас услышал, Мастер – будет сделано, — отозвался он.
Трое повернули коней, ушли вниз по тропе, растворяясь в сером мареве.
Гаст смотрел им вслед недолго.
Один отряд — туда, где плоть лепят, как глину. Другой — туда, где Свет рвёт людей, как Скверна, — сухо отметил он про себя. — Для Ордена день выдался обычный.
Он развернулся к оставшимся.
— Остальные — со мной, — сказал.
Аллай сглотнул, кивнул — то ли себе, то ли им всем.
Тёплый, несвойственный горам ветер всё так же тянулся из тёмного зева.
Гаст поправил меч, шагнул под арку.
— Вниз, — произнёс он. — Посмотрим, что там за «не наше».
И камень под ногами ответил ему слабой дрожью — как сердце, которое давно никто не слушал, а потом вдруг к нему приложили ухо.
«Скверна не любит пустоты. Если Тьме не дают
новой плоти, она берёт старую — и
делает из неё то, что умеет».
Терон
День начался обычным для Глухой-Рощи.
Петухи разорались ещё в серой мгле. Кто-то ругнулся за стеной, вдруг вспомнив про неубранный вчера хлев. Шана поднялась с лавки, глухо ахнула — кости, — пошаркала к печи. В хижине запахло дымом и вчерашней похлёбкой.
— Ногу давай, — по привычке потребовала она у Мирии, даже не посмотрев.
Повязка уже не липла кровью, только мазью. Промывание жгло меньше. Шана удовлетворённо хмыкнула:
— Жить будешь. До первой дурости.
К полудню Мирия уже сидела у порога, опершись на костыль. Солнце выглянуло из-за неприветливых туч, высветило свежие следы ног в грязи, блики в лужах, мокрые бока коров.
С той стороны, где Лес, послышались голоса. Глухие, хриплые, уставшие.
— Идут, — сказала Шана, выглядывая через окошко. — Видать добычу тащат. По смеху слышно — не с пустыми руками.
Охотники возвращались цепочкой.
Впереди — Марек. Лук за спиной, колчан полупустой. Лицо усталое, щетина потемнела от пота. За плечами — туша. Большой олень, привязанный за ноги к жерди — четверо несли его, по двое с каждой стороны.
Рога у оленя были широкие, ветвистые. Шерсть — серая, жесткая. Глаза — остекленевшие. И всё бы было обычным, если бы не одно «но».
По шее и боку оленя шли чёрные прожилки. Как если бы под кожей пролили чернила. От этих прожилок шерсть местами выпадала, обнажая пятна сероватой, вялой плоти.
— Что это… — пробормотала Наста, выглядывая из-за забора. — Марек! Что у него с боком?
— То, что мне не нравится, — коротко ответил Марек, осторожно опуская жердь на землю. — Нашли его у болота. Уже битый кем-то. Но мясо ещё тёплое было.
К нему подошёл Страж. Осмотрел тушу, провёл пальцами вдоль чёрной полосы на шее.
Пальцы потом долго вытирал о траву.
— Мяса жалко, — сказал один из носильщиков, молодой, рыжий. — Полдеревни жрать хочет.
— Мясо — это одно, — буркнул Страж. — Животы ваши потом — другое.
Мирия, опираясь на костыль, подошла ближе. Шана шла рядом, бурча:
— Ногу не рви.
Запах от туши был… неправильный.
Не просто кровь и зверь. Кровь — как затхлая вода из старого колодца, где гниёт что-то. Шерсть местами слиплась, там, где чёрные прожилки подходили ближе к коже.
Мирия провела рукой над чёрной полосой, не касаясь.
Сила внутри неё, которую в деревне она старалась держать глубоко, дрогнула, как от холодного ветра.
— Это… — она сглотнула. — Это не просто рана. Тьма уже взялась за него.
— Ты уверена? — тихо спросил Марек, глядя на неё поверх туши.
— Увереннее, чем мне бы хотелось, — ответила она так же тихо.
— Скверна? — Шана не шептала. Слово прозвучало, как удар.
Несколько баб перекрестились. Кто-то оттащил от оленя ребёнка, который уже тянулся потрогать рога.
— Может, чуть-чуть вырезать, — упрямо сказал рыжий. — Чёрное обрубить, остальное в котёл. Голод не тётка.
— Голод не тётка, зато Скверна — не дядька, — рявкнула Шана.
Страж приподнял морду оленя за рога, внимательно посмотрел на глаза.
Зрачки были чуть-чуть растянуты, как если бы зверь умер не сразу. Из уголка одного глаза стекала засохшая полоска чёрного.
— В яму, — сурово сказал староста. — Целиком. Поглубже. И костром сверху. Мяса у нас ещё хватит. Люди для нас важнее.
Мужики переглянулись. Лица вытянулись — жаль, видно, было добычу после такого похода терять. Но спорить не стали.
— В яму — значит, в яму, — вздохнул Марек.
Оленя поволокли к овражку за деревней. Там, где обычно закапывали дохлых коров и старых собак.
Мирия смотрела им вслед. Свет внутри всё ещё шевелился, словно хотел что-то сказать. Или сделать.
«Если сейчас не вмешаться… будет плохо»
«Если вмешаться — тоже будет плохо.»
— Не грызи себя, — проворчала Шана у неё за плечом. — Ты их в Лес не гнала, оленя не резала. Свое уже сделала. А Скверна… — Она сплюнула в сторону. — Где болото рядом, там она всегда под боком.
«Но я вижу её раньше, чем они,» подумала Мирия. «И если промолчу…»
Нога ныла. Подлезть в яму и самой жечь тушу она всё равно не могла.
— Странно… — тихо сказала она. — Обычно такие пятна я видела только на учебных картинках. И в снах.
— Добро пожаловать в ту часть мира, где картинки выходят за рамки, — сухо отозвалась Шана. — Пойдём. Хочешь помогать — травы сортируй. Так больше толку будет.
К вечеру никто уже не помнил об олене — по крайней мере, вслух.
Деревня жила своим: бабы стирали у речки, дети орали, гоняя друг друга вокруг колодца, мужики чинили забор у болота, вставляя в щели свежие колья. Лес глухо стоял стеной, молчал.
Мирия помогала Шане: перебирать травы, крошить сушёные коренья в ступке, разливать отвар по глиняным бутылочкам.
Руки приятно уставали. Голова — меньше думала.
До тех пор, пока за дверью не раздался знакомый голос:
— Шана! Тут у нас… глаз какой-то не такой.
В хижину ввалился рыжий охотник, тот самый, что предлагал оленя обрубить. Лицо у него было багровое, потное. Под глазами залегли тёмные круги. Он щурился, как будто свет вдруг стал слишком ярким.
— Чего? — недовольно спросила Шана, не оборачиваясь.
— Да вот, — он ткнул себе под глаз. — С утра чешется, а сейчас, гляжу, чернота пошла.
Мирия поднялась со стула, опираясь на костыль, подошла ближе.
Под левым глазом у парня кожа и правда потемнела. Не синяк, не сажа. Тёмная полоса, как если бы под кожей пролили чернила. От неё вверх, к веку, тянулись тонкие ветвящиеся прожилки.
— Куда ты лез руками? — буркнула Шана. — Оленя этого, небось, трогал?
— Так тушу мы все трогали, — обиделся он. — Не один же я его тащил. И чего, теперь помирать?
— Лучше бы помолчал, — отрезала она. — Сядь.
Она провела пальцами по коже вокруг пятна, понюхала, как собака. Потом бросила быстрый взгляд на Мирию.
Та уже и без её взгляда видела: тонкая нить Тьмы тянется от пятна глубже, вглубь черепа, к глазу, к мозгу. Похожая на те, что вели от Мары к куполу, только гораздо слабее и грязнее. Скверна работала.
— Это пройдёт? — спросил парень. В голосе зазвенела паника, которую он тщетно старался спрятать за бравадой.
— Если повезёт, — ворчливо ответила Шана. — Если не будешь лезть в Лес и в болото хотя бы пару дней. Если не начнёшь чесать. Если богам не всё равно. — Она уже доставала из сундука маленький мешочек с сухими листьями. — Ложись на печь, глаз закрой. Я тебе компресс положу. Глядишь, вытянет из тебя дрянь.
— А если нет? — не выдержала Мирия.
— Если нет — узнаем, до какого места у него глаз, — отрезала Шана. — Потом будем думать.
Но к вечеру стало ясно, что дело не только в одном глазе.
Рыжий лежал у Шаны на печи, тихо постанывая. Компрессы меняли, отвар поили. Пятно под глазом то чуть бледнело, то опять темнело.
А по деревне пошли шёпоты.
У ворот, у колодца, у печей.
— Видела, что у Игната под глазом?
— Сам полез, сам и виноват.
— А ты бы не полезла к такому мясу?
— Не люблю я, когда чёрное под кожей.
— Это, небось, Лес метки ставит.
Марек вернулся к ночи, усталый, с тусклым взглядом.
От него тянуло тем же запахом, что от оленя — еле заметным, но знакомым Мирии: тёмная сырость, болото, Скверна.
Она увидела на его руке тонкую, как нитка, чёрную жилку вокруг царапины.
— Ты тоже трогал тушу? — спросила она.
— Таскали все, — пожал плечами он. — Только я не стал её разделывать. В яму — так в яму.
— Покажи руку, — тихо сказала она.
Он протянул.
Жилка шла по краю маленькой, почти зажившей ссадины. Кожа вокруг была слегка припухшая, на ощупь — теплее, чем остальная.
— Сжечь, — сказала она, не раздумывая. — Немедленно.
— Сжечь руку? — приподнял бровь Марек.
— Сжечь Скверну, — с нажимом произнесла она. — Пока она не решила, что твоё мясо ничем не хуже оленьего.
Шана, которая как раз возвращалась от печи, прислушалась.
— Что скажешь, девка? — спросила она. — Настолько всё плохо?
Мирия на миг закрыла глаза.
Свет внутри послушно откликнулся. Тёмная ниточка вокруг царапины зашевелилась, как червь, почуявший свет. Она видела, как от неё вглубь тянутся тонкие отростки — ещё не закрепившиеся, но уже цепляющиеся.
— Пока — нет, — честно ответила она. — Но будет, если оставить.
— Тогда жги, — просто сказала Шана. — Либо ты, либо она.
Марек молча кивнул. Губы у него побелели, но он ничего не сказал.
Мирия неопытно, но твёрдо поднесла ладонь к его руке. Чуть-чуть выпустила наружу Свет — тонко, полосой, как учил Терон на занятиях с ожогами.
Белый огонёк вспыхнул на коже. Небольшой, как горящая щепка.
Марек только дёрнул щекой. Зубы стиснул. Из ранки пошёл дым. Запахло палёной кожей.
Чёрная жилка скукожилась, потемнела, как нитка на огне, лопнула.
— Хватит, — хрипло сказал он.
Она отдёрнула руку.
Царапина стала чуть глубже, кожа вокруг покраснела, но Тьма отступила. Свет внутри утих.
— Вот так, — протянула Шана. — Свет Светом, а рука своя дороже.
Но рыжему на печи помогало хуже.
Всю ночь он метался, стонал, выл то шёпотом, то громко. Женщина, его мать, сидела у печи, теребила угол платка, шептала что-то вроде молитв и угроз вперемешку.
К утру под глазом у него почернело сильнее. Полоса потянулась к виску. Глаз налился мутным, белёсым, как вода в болоте.
И это был только первый.
К обеду второй охотник, что тащил оленя за задние ноги, пришёл, морщась, показывать Шане руку: на предплечье, у локтя, под кожей шло уже знакомое тонкое чёрное древо.
— В письме ты такого не писал, — заметил он.
— В этом страшно признаться… — пожал плечами Аллай, — …запишут в безумцы и привет. «Там не наше». Так легче. А… — он запнулся, — …когда голем вышел, стало ясно: кто-то очень долго думал, как это сделать. Не просто скрутил из костей, как Лес делает. Там… каждый кусок был на своём месте. Как будто… его собирали раз десять… пока не получилось.
Ветер снова нагнал их в лицо, унося слова вперёд, к вершине.
Гаст некоторое время молчал.
Скверна могла слепить урода за ночь, но «правильные» осквернённые — это другое. Это работа. Долгая, терпеливая. И если Аллай прав, это значит, что кто-то копается слишком близко к тому, о чём Ордену шептали только в самых старых свитках.
— Самое… странное, — вдруг добавил Аллай тихо, — было не в големе.
— А в чём? — спросил Гаст.
— В том, что… — юноша сжал поводья, пальцы побелели, — …в том, что мы увидели за ним… какие-то бесконечные ряды этих коконов что-ли… В них были вроде как люди… и не люди. Как куклы… Недоделанные.
Гаст кивнул невольно.
Это ему понравилось меньше всего.
— Ладно, — сказал он вслух. — Остальное сами увидим. — Он перевёл взгляд на край скалы впереди. — А вот и вход.
Пещера встречала не чёрной пастью, как в рассказе Аллая, а серой.
Карниз, по которому шла тропа, вывел их к узкому уступу. Справа — сырая, почти отвесная стена горы, слева — обрыв, уходящий в молочный туман. Перед ними — тёмный зев, из которого тянуло не столько теплом, сколько иной тишиной.
Аллай съежился на седле.
— Там дальше… — хрипло сказал он, — …пахнет теплом. Сразу. Как только шагни.
Ветер, ударяющий в спину сверху, тоже изменился. Став на шаг ближе ко входу, Гаст ощутил это: тонкая, как выдох из печи, струя воздуха шла наружу. Тёплая. Пахнущая сыростью и ещё чем-то — сладковатым, одним из тех запахов, которые чаще всего сопровождают мёртвых, которых давно не хоронили.
Он уже собирался отдать привычный приказ:
— Спешиваемся, — срезал он. — Факелы, проверка снаряжения. Вниз берём только то, без чего не выжи...
Как великий Старший в этот момент над головой хрипло каркнул ворон.
Птица спикировала, как чёрный камень, прямо им под ноги, вильнула крыльями в последний момент, уселась на выступ у самой арки. К правой лапке у неё был крепко привязан, свёрнутый в тонкую трубку, пергамент.
Гаст протянул руку. Развязал жгут и начал разворачивать свиток-донесение.
Печать была Орденская, с северной крепости. Почерк — быстрый, но ровный. Астар, писарь на заставе Арея.
«Мастеру-Хранителю Андрогасту.
Срочно.
Из Глухой-Рощи пришло новое известие.
Девка, вышедшая из Леса. Староста утверждает, что она «из Обители» — по виду и речи. Сперва выжгла Скверну из одного (жив), потом убила двоих и ранила нескольких, когда её назвали ведьмой.
Свет белый, горячий, не как огонь, вокруг неё сам возвращает удары.
После — ушла в Лес.
Люди напуганы.
Староста просит: «Если это по вашей части — разберитесь. Если нет — дайте знать, как нам дальше быть».
Жду указаний.
Астар».
Гаст дочитал, сжал свиток в пальцах.
Внутри что-то нехотя шевельнулось.
Белый Свет. В Лесу. Девка.
Такой белый Свет он видел только однажды — очень давно, в другом месте и в других руках. Та, чьи это были руки, теперь лежала в Обители и не вставала.
— Хранитель? — спросил Арей, ловя его взгляд. — Что там?
Гаст молча протянул ему письмо.
Юноша быстро пробежал глазами, хмурясь по мере чтения.
— Значит… — начал он. — Значит, теперь ещё и это.
— Значит, — кивнул Гаст.
Он ещё раз посмотрел на арку.
Тёплый воздух тянулся наружу, будто манил: войдите, посмотрите, что я прячу.
Аллай сглотнул, ощутимо дрожа.
— Мы… всё равно спускаемся? — спросил он глухо. — Сейчас?
— Сейчас — да, — ответил Хранитель. — Но не всем.
Он повернулся к Арею:
— Возьми двоих. Сам выбери. Ступайте в Глухую-Рощу. Найдите эту девчонку… если она ещё жива. Сначала посмотрите. Не лезьте к ней с разборками. Если это Скверна — разберёмся. Если это нечто иное… — он чуть прищурился, — …тем более разберёмся.
Арей коротко кивнул.
— Слушаюсь, Мастер, — сказал он. Голос его дрогнул только на слове «девчонку» — не от страха, от непривычности задачи.
— Помни, — добавил Гаст, — вы туда идёте не карать и не спасать. Вы туда идёте смотреть. Первое, что делает Хранитель, — смотрит. Меч — потом.
— Понял, — сказал юноша.
Он оглянулся — выбрал двоих: Трауга, рыжего, с крепкими руками, и Гарда. Те уже успели побывать в Дальних трясинах и вернуться — значит, не по книгам знали, что такое Скверна. К тому же они были в его отряде, а на дело брать не знакомых вместо своих по меньшей мере глупо.
— Вы со мной, — кратко бросил Арей. — Дорогу знаете. Лес — тоже.
— Знаем, — хмыкнул Трауг. — Только его это мало волнует.
— Ясно, принято, — буркнул Гард. — Пошли.
Они быстро сменили строевую упряжь на походную, подтянули подпруги. Долго не прощались — в Ордене не любили обрастать лишними словами на границе неизвестного.
— Если не вернётесь к тому времени, как мы выйдем наверх, — сказал им в спину Гаст, — отправим ворона в крепость – дальше по обстоятельствам. Вы соответственно шлите воронов туда же не реже раза в два дня.
Арей усмехнулся краем рта.
— Я вас услышал, Мастер – будет сделано, — отозвался он.
Трое повернули коней, ушли вниз по тропе, растворяясь в сером мареве.
Гаст смотрел им вслед недолго.
Один отряд — туда, где плоть лепят, как глину. Другой — туда, где Свет рвёт людей, как Скверна, — сухо отметил он про себя. — Для Ордена день выдался обычный.
Он развернулся к оставшимся.
— Остальные — со мной, — сказал.
Аллай сглотнул, кивнул — то ли себе, то ли им всем.
Тёплый, несвойственный горам ветер всё так же тянулся из тёмного зева.
Гаст поправил меч, шагнул под арку.
— Вниз, — произнёс он. — Посмотрим, что там за «не наше».
И камень под ногами ответил ему слабой дрожью — как сердце, которое давно никто не слушал, а потом вдруг к нему приложили ухо.
Глава X. Скверна среди людей
«Скверна не любит пустоты. Если Тьме не дают
новой плоти, она берёт старую — и
делает из неё то, что умеет».
Терон
***
День начался обычным для Глухой-Рощи.
Петухи разорались ещё в серой мгле. Кто-то ругнулся за стеной, вдруг вспомнив про неубранный вчера хлев. Шана поднялась с лавки, глухо ахнула — кости, — пошаркала к печи. В хижине запахло дымом и вчерашней похлёбкой.
— Ногу давай, — по привычке потребовала она у Мирии, даже не посмотрев.
Повязка уже не липла кровью, только мазью. Промывание жгло меньше. Шана удовлетворённо хмыкнула:
— Жить будешь. До первой дурости.
К полудню Мирия уже сидела у порога, опершись на костыль. Солнце выглянуло из-за неприветливых туч, высветило свежие следы ног в грязи, блики в лужах, мокрые бока коров.
С той стороны, где Лес, послышались голоса. Глухие, хриплые, уставшие.
— Идут, — сказала Шана, выглядывая через окошко. — Видать добычу тащат. По смеху слышно — не с пустыми руками.
Охотники возвращались цепочкой.
Впереди — Марек. Лук за спиной, колчан полупустой. Лицо усталое, щетина потемнела от пота. За плечами — туша. Большой олень, привязанный за ноги к жерди — четверо несли его, по двое с каждой стороны.
Рога у оленя были широкие, ветвистые. Шерсть — серая, жесткая. Глаза — остекленевшие. И всё бы было обычным, если бы не одно «но».
По шее и боку оленя шли чёрные прожилки. Как если бы под кожей пролили чернила. От этих прожилок шерсть местами выпадала, обнажая пятна сероватой, вялой плоти.
— Что это… — пробормотала Наста, выглядывая из-за забора. — Марек! Что у него с боком?
— То, что мне не нравится, — коротко ответил Марек, осторожно опуская жердь на землю. — Нашли его у болота. Уже битый кем-то. Но мясо ещё тёплое было.
К нему подошёл Страж. Осмотрел тушу, провёл пальцами вдоль чёрной полосы на шее.
Пальцы потом долго вытирал о траву.
— Мяса жалко, — сказал один из носильщиков, молодой, рыжий. — Полдеревни жрать хочет.
— Мясо — это одно, — буркнул Страж. — Животы ваши потом — другое.
Мирия, опираясь на костыль, подошла ближе. Шана шла рядом, бурча:
— Ногу не рви.
Запах от туши был… неправильный.
Не просто кровь и зверь. Кровь — как затхлая вода из старого колодца, где гниёт что-то. Шерсть местами слиплась, там, где чёрные прожилки подходили ближе к коже.
Мирия провела рукой над чёрной полосой, не касаясь.
Сила внутри неё, которую в деревне она старалась держать глубоко, дрогнула, как от холодного ветра.
— Это… — она сглотнула. — Это не просто рана. Тьма уже взялась за него.
— Ты уверена? — тихо спросил Марек, глядя на неё поверх туши.
— Увереннее, чем мне бы хотелось, — ответила она так же тихо.
— Скверна? — Шана не шептала. Слово прозвучало, как удар.
Несколько баб перекрестились. Кто-то оттащил от оленя ребёнка, который уже тянулся потрогать рога.
— Может, чуть-чуть вырезать, — упрямо сказал рыжий. — Чёрное обрубить, остальное в котёл. Голод не тётка.
— Голод не тётка, зато Скверна — не дядька, — рявкнула Шана.
Страж приподнял морду оленя за рога, внимательно посмотрел на глаза.
Зрачки были чуть-чуть растянуты, как если бы зверь умер не сразу. Из уголка одного глаза стекала засохшая полоска чёрного.
— В яму, — сурово сказал староста. — Целиком. Поглубже. И костром сверху. Мяса у нас ещё хватит. Люди для нас важнее.
Мужики переглянулись. Лица вытянулись — жаль, видно, было добычу после такого похода терять. Но спорить не стали.
— В яму — значит, в яму, — вздохнул Марек.
Оленя поволокли к овражку за деревней. Там, где обычно закапывали дохлых коров и старых собак.
Мирия смотрела им вслед. Свет внутри всё ещё шевелился, словно хотел что-то сказать. Или сделать.
«Если сейчас не вмешаться… будет плохо»
«Если вмешаться — тоже будет плохо.»
— Не грызи себя, — проворчала Шана у неё за плечом. — Ты их в Лес не гнала, оленя не резала. Свое уже сделала. А Скверна… — Она сплюнула в сторону. — Где болото рядом, там она всегда под боком.
«Но я вижу её раньше, чем они,» подумала Мирия. «И если промолчу…»
Нога ныла. Подлезть в яму и самой жечь тушу она всё равно не могла.
— Странно… — тихо сказала она. — Обычно такие пятна я видела только на учебных картинках. И в снах.
— Добро пожаловать в ту часть мира, где картинки выходят за рамки, — сухо отозвалась Шана. — Пойдём. Хочешь помогать — травы сортируй. Так больше толку будет.
***
К вечеру никто уже не помнил об олене — по крайней мере, вслух.
Деревня жила своим: бабы стирали у речки, дети орали, гоняя друг друга вокруг колодца, мужики чинили забор у болота, вставляя в щели свежие колья. Лес глухо стоял стеной, молчал.
Мирия помогала Шане: перебирать травы, крошить сушёные коренья в ступке, разливать отвар по глиняным бутылочкам.
Руки приятно уставали. Голова — меньше думала.
До тех пор, пока за дверью не раздался знакомый голос:
— Шана! Тут у нас… глаз какой-то не такой.
В хижину ввалился рыжий охотник, тот самый, что предлагал оленя обрубить. Лицо у него было багровое, потное. Под глазами залегли тёмные круги. Он щурился, как будто свет вдруг стал слишком ярким.
— Чего? — недовольно спросила Шана, не оборачиваясь.
— Да вот, — он ткнул себе под глаз. — С утра чешется, а сейчас, гляжу, чернота пошла.
Мирия поднялась со стула, опираясь на костыль, подошла ближе.
Под левым глазом у парня кожа и правда потемнела. Не синяк, не сажа. Тёмная полоса, как если бы под кожей пролили чернила. От неё вверх, к веку, тянулись тонкие ветвящиеся прожилки.
— Куда ты лез руками? — буркнула Шана. — Оленя этого, небось, трогал?
— Так тушу мы все трогали, — обиделся он. — Не один же я его тащил. И чего, теперь помирать?
— Лучше бы помолчал, — отрезала она. — Сядь.
Она провела пальцами по коже вокруг пятна, понюхала, как собака. Потом бросила быстрый взгляд на Мирию.
Та уже и без её взгляда видела: тонкая нить Тьмы тянется от пятна глубже, вглубь черепа, к глазу, к мозгу. Похожая на те, что вели от Мары к куполу, только гораздо слабее и грязнее. Скверна работала.
— Это пройдёт? — спросил парень. В голосе зазвенела паника, которую он тщетно старался спрятать за бравадой.
— Если повезёт, — ворчливо ответила Шана. — Если не будешь лезть в Лес и в болото хотя бы пару дней. Если не начнёшь чесать. Если богам не всё равно. — Она уже доставала из сундука маленький мешочек с сухими листьями. — Ложись на печь, глаз закрой. Я тебе компресс положу. Глядишь, вытянет из тебя дрянь.
— А если нет? — не выдержала Мирия.
— Если нет — узнаем, до какого места у него глаз, — отрезала Шана. — Потом будем думать.
Но к вечеру стало ясно, что дело не только в одном глазе.
Рыжий лежал у Шаны на печи, тихо постанывая. Компрессы меняли, отвар поили. Пятно под глазом то чуть бледнело, то опять темнело.
А по деревне пошли шёпоты.
У ворот, у колодца, у печей.
— Видела, что у Игната под глазом?
— Сам полез, сам и виноват.
— А ты бы не полезла к такому мясу?
— Не люблю я, когда чёрное под кожей.
— Это, небось, Лес метки ставит.
Марек вернулся к ночи, усталый, с тусклым взглядом.
От него тянуло тем же запахом, что от оленя — еле заметным, но знакомым Мирии: тёмная сырость, болото, Скверна.
Она увидела на его руке тонкую, как нитка, чёрную жилку вокруг царапины.
— Ты тоже трогал тушу? — спросила она.
— Таскали все, — пожал плечами он. — Только я не стал её разделывать. В яму — так в яму.
— Покажи руку, — тихо сказала она.
Он протянул.
Жилка шла по краю маленькой, почти зажившей ссадины. Кожа вокруг была слегка припухшая, на ощупь — теплее, чем остальная.
— Сжечь, — сказала она, не раздумывая. — Немедленно.
— Сжечь руку? — приподнял бровь Марек.
— Сжечь Скверну, — с нажимом произнесла она. — Пока она не решила, что твоё мясо ничем не хуже оленьего.
Шана, которая как раз возвращалась от печи, прислушалась.
— Что скажешь, девка? — спросила она. — Настолько всё плохо?
Мирия на миг закрыла глаза.
Свет внутри послушно откликнулся. Тёмная ниточка вокруг царапины зашевелилась, как червь, почуявший свет. Она видела, как от неё вглубь тянутся тонкие отростки — ещё не закрепившиеся, но уже цепляющиеся.
— Пока — нет, — честно ответила она. — Но будет, если оставить.
— Тогда жги, — просто сказала Шана. — Либо ты, либо она.
Марек молча кивнул. Губы у него побелели, но он ничего не сказал.
Мирия неопытно, но твёрдо поднесла ладонь к его руке. Чуть-чуть выпустила наружу Свет — тонко, полосой, как учил Терон на занятиях с ожогами.
Белый огонёк вспыхнул на коже. Небольшой, как горящая щепка.
Марек только дёрнул щекой. Зубы стиснул. Из ранки пошёл дым. Запахло палёной кожей.
Чёрная жилка скукожилась, потемнела, как нитка на огне, лопнула.
— Хватит, — хрипло сказал он.
Она отдёрнула руку.
Царапина стала чуть глубже, кожа вокруг покраснела, но Тьма отступила. Свет внутри утих.
— Вот так, — протянула Шана. — Свет Светом, а рука своя дороже.
Но рыжему на печи помогало хуже.
Всю ночь он метался, стонал, выл то шёпотом, то громко. Женщина, его мать, сидела у печи, теребила угол платка, шептала что-то вроде молитв и угроз вперемешку.
К утру под глазом у него почернело сильнее. Полоса потянулась к виску. Глаз налился мутным, белёсым, как вода в болоте.
И это был только первый.
К обеду второй охотник, что тащил оленя за задние ноги, пришёл, морщась, показывать Шане руку: на предплечье, у локтя, под кожей шло уже знакомое тонкое чёрное древо.
