Никто не обиделся.
В Ордене давно понимали: идти в гору к неизвестной дыре — не честь и не позор. Просто очередная смена.
В арсенале мечи ждали молча.
Каждый взял свой. Мечи в Ордене не меняли по прихоти. Клинок, с которым уже ходил в грязь, был надёжнее любого нового. Щиты — тоже свои: со знакомыми вмятинами, с застрявшими в кромке зубами тварей.
Лекарь молча протянул каждому по маленькой глиняной бутылочке.
— Выпейте перед самым входом, — сказал. — Если в голове начнут шептать стены — глушите этим. Лучше блевать, чем слушать.
— Внизу всё равно вытошнит, — буркнул Скаур. — Какая разница от чего.
Коней вывели во двор.
Низкие, крепкие, с толстыми шеями. Глаза — тёмные, внимательные. Они не ржали громко; только фыркали, видя, что седлают их не для прогулки.
Гаст проверил подпругу, лёгкость меча в ножнах, оттяжку плаща.
— Знаете, куда едем? — спросил он, глядя на своих.
Скаур только усмехнулся своим рыжим шрамом:
— Вниз, — сказал. — Опять.
— Вот и хорошо, — кивнул Гаст. — Ступайте уже. Пока снегом не завалило.
Седой у ворот, тот самый, что всегда ворчал, когда кто-то уходил, сплюнул в сторону.
— Вернитесь, — сказал. — Не ради нас. Ради того, чтобы хоть кто-то сказал, что там правда, а не очередные байки.
— Вернёмся, — ответил Гаст, — и расскажем.
Ворота поднялись.
Холод сразу вцепился в лица. Ветер ударил неприятно, но их это только подстегнуло. Кони шагнули вперёд, в серую круговерть.
Три воина выехали за стены.
Для крепости это был обычный день.
Для Гаста — ещё одно дело, которое пока значилось в его голове как: «странная Скверна в горах, мальчишка выжил, проверить».
Пока всё просто.
Зима. Лес. Горы.
И работа: посмотреть, что там за «мясо ходит» и что за «люди в стенах», и решить: можно ли это решить обычным мечом.
«Кто видел чудовище в книге, думает, что знает,
как оно дышит. Пока не услышит этот
звук у себя за спиной».
Андрогаст
Сердце билось в горле, когда холодный воздух Леса ударил в лицо. Это было не Сердце мира — её собственное. Но второй глухой стук, где-то под подошвами, никуда не делся.
День выдался серым. Небо висело низко, будто нехотя. Сырой ветер гонял по холмам клочья тумана. Земля под ногами чавкала — ночью прошёл мелкий дождь.
Обитель осталась далеко позади — белым зубцом на горизонте. Теперь она была похожа на чужой замок, а не на место, которая она звала домом всю свою жизнь.
Мирия шла, пригибаясь под ветром. Плащ тянул назад, цеплялся за сухие кусты. Сумка била по боку. Ноги в тонких сандалиях мёрзли — каждый шаг по мокрой земле отзывался холодом.
Впереди тянулась чёрная полоса. Лес.
Чем ближе, тем отчётливее становился запах: прелой листвы, мокрой коры, старой гнили. Не тот лесной дух, о котором читала в книгах, — тяжёлый, мёртвый, как в склепе.
Она остановилась на кромке.
Деревья стояли густо, ствол к стволу. Кора у них была чёрная, местами серая, как старые шрамы. Ветки — кривые, смотрят вниз, как пальцы. Листья — чёрно-бурые, скрученные. Интересно было, как они вообще держатся.
Лес почти не шумел. Ветра внутри не было. Отсюда казалось, что там — замкнутая, глухая тишина.
— Чёрный Лес, — выдохнула она.
Слова прозвучали неправдой. В книгах он был ещё страшен, но всё равно «место». Здесь — живое чёрное пятно.
Она сжала ремень сумки покрепче.
— Если я здесь развернусь… — начала вслух и не договорила. Повернуть назад казалось хуже, чем шагнуть вперёд.
Она подняла подол плаща и вошла между деревьев.
Свет тут же стал другим.
Он не исчез, но стал тусклым, серым. Лучи, пробивавшиеся сверху, ломались на ветках, превращаясь в рваные полосы. Тени были не чёрными, а густыми, будто в них можно было увязнуть.
Под ногами — ковёр из сгнивших листьев вперемешку с обломками веток. Никаких тропинок — только редкие, чуть более ровные участки. Иногда земля под ним проваливалась, и нога уходила по щиколотку в холодную жижу.
Каждое дерево казалось на одно лицо. Если обернуться, не сразу поймёшь, откуда пришёл.
Мирия сперва старалась идти прямо, держась какого-то выбранного направления. На третьем десятке шагов поняла, что уже не знает, в каком направлении движется. Сзади и спереди — одни и те же стволы.
Она остановилась, вслушалась.
Тишина.
Не абсолютная — лес жил. Где-то капала вода. Где-то мягко шевельнулось что-то мелкое. Но привычных лесных звуков — птичьих криков, треска сучьев — почти не было.
— Прекрасное место, — сказала она вслух. — Терон бы оценил.
Звук её голоса прозвучал чужеродно. Сразу захотелось говорить тише.
Она шагнула дальше. И ещё. Обходя коряги, перешагивая через корни.
Через полчаса она уже еле передвигала ноги: мышцы ноют, спина болит. Сандалии набились грязью. Мокрые ремешки натёрли кожу.
Голова начала немного кружиться — то ли от запаха гнили, то ли от голода.
«Надо остановиться, перевести дух,» мелькнуло. Она огляделась: кругом одни и те же деревья. Нигде ни просвета, ни полянки.
Она опёрлась о ствол ближайшего. Кора под ладонью оказалась гладкой, чуть теплой, совсем не как у нормального дерева. Под пальцами нащупывались бугорки — будто крупные вены.
Позади нее внезапно раздался тяжелый вздох.
Она отдёрнула руку.
— Наверное лучше ничего не трогать. Мирри, ты уже не в Обители — вырвалось у нее с каким-то нервным смешком.
Первым пришёл не звук, а запах.
Даже на фоне Леса он был другим. Резкий, сладковатый, с явным мясным духом. Пахло не просто гнилью, а свежим, тёплым мясом, которое кто-то ел не так давно грязными зубами.
Она зажала рот ладонью, чтобы не закашлять.
Потом пришёл звук.
Хриплое сопение. Тяжёлое, влажное. Как будто кто-то огромный тянет воздух через слипшиеся от крови ноздри. Между этими вдохами — чавканье, всхлипывающие звуки.
Где-то рядом.
Она медленно двинулась, стараясь ступать боком за стволами, к источнику.
В выемке между корнями лежала туша.
Когда-то — олень. Рога валялись в стороне, как выломанные сучья. Тело было разодрано: шкура сорвана с боков, мясо вывернуто наружу. Кости блестели мокрым белым мрамором; с рёбер свисали светлые полосы сухожилий. Живот вспорот, изнутри словно грязные, мокрые черви выползли наружу остатки внутренностей.
Над этим всем, вкопавшись лапами в землю, возился он.
Он был крупнее обычной собаки и меньше лошади. Тело — бугристое, неправильное. В одних местах кожа висела лоскутами, в других её не было вовсе — голая, блестящая красноватая плоть. Под ней, в некоторых местах, было заметны какие-то волнообразные движения, будто там шевелилось что-то живое.
Спина — с горбом. На холке торчали жёсткие, чёрные, как обгоревшие, клочья шерсти. Вдоль хребта местами поблёскивали оголённые позвонки.
Лапы — длинные, чересчур. С суставами на странных, лишних местах. Лапа иногда сгибалась там, где у обычного зверя её просто нет. Когти — чёрные, кривые, длиннее пальцев. Сейчас большая их часть была полностью погружена в землю, но на одной лапе, что стояла на туше, они виднелись во всей красе.
Хвост… лучше было не смотреть на хвост. Слишком много разорванной плоти, похожей на присохшие кости и солнцем высушенные кишки.
На голове, когда-то, возможно, был обычный звериный череп. Теперь он казался слишком вытянутым. Челюсть растянулась, обнажив два ряда мелких, ровных, как у рыбы, зубов. Глазницы были глубоки; в них блестело что-то тёмное, влажное. Из-под одной глазницы тянулся вниз тонкий, розовый отросток, похожий на дополнительный язык.
Языки — обычный и этот — по очереди вытаскивали куски мяса из груди оленя и заталкивали глубоко в глотку. Звук того, как зубы крошат кости, был самым невыносимым.
Мирия на миг забыла, что нужно дышать.
Вот они, картинки из книг, только без рамки, мелькнуло и тут же ушло.
Под ногой предательски хрустнула ветка.
Голова варга дёрнулась.
Он остановился, замер. Рты чуть приоткрылись. Ноздри втянули воздух громко, как кузнечные мехи. Мгновение — и он развернулся к ней.
Глаза — пустые, тёмные, но взгляд в них был. Не звериный — голодный.
Он издал низкий, глухой звук. Не рычание, не лай. Скорее — грубый вопрос: «Кто?»
Ответить нечем.
— Назад… — чуть слышно сказала она. Больше себе.
Варг сделал шаг.
Грудь качнулась, оголённые кости слегка натянулись. По ранам прошла новая порция слизи. Из уголка рта, если это можно было так назвать, потянулся тонкий ручеёк чёрного.
Ещё шаг.
Он не спешил. Добыча всё равно никуда не денется.
Мирия отступила, нащупав пяткой корень. Взгляд не отрывался от зверя.
Бить или бежать? — мысль была короткой, сухой.
Бег — глупость. В корнях и кочках он её догонит быстрее. Оставалась Сила. Та самая, что Лес пил, как воду.
Она подняла левую руку.
Обычно в Обители это был подготовленный жест: выстроенная формула, выверенная нота. Сейчас — просто инстинкт.
— Прочь! — выкрикнула она коротко.
Слово вырвалось с воздухом, а вместе с ним — и то, что копилось внутри последние дни: страх за мать, ярость на Темницу, жгучее раздражение от бессилия. Всё это смешалось и рвануло наружу.
Свет ударил. Не красивая чистая линия, а вспышка, рваный сгусток.
Он попал варгу в грудь.
Кожа и мясо там взорвались белым пламенем. Запахнуло палёным — не волосами, не деревом, а именно сырой плотью. Звук был такой, будто воду вылили на раскалённый железный лист.
Варг взвыл.
Вой был неожиданно высокий, почти человеческий. Он отшатнулся, дернулся, попытался оторвать от себя пламя, лапами разгребая то место, куда пришёлся удар. Когти цепляли собственную плоть, рвали её, кидали в стороны. С кусками мяса отлетали и какие-то чёрные, твёрдые образования — то ли кости, то ли нечто новое.
На миг показалось, что он рухнет.
Но Лес вокруг не остался в стороне.
По земле, как по ткани, прошла дрожь. В воздухе запахло иначе — свежим, мокрым мхом, холодным ветром из-под земли. Тьма под корнями будто потянулась вверх. Свет, который она выплеснула, не исчез просто так. Он начал проваливаться — вниз, к корням. И через эти корни что-то шло обратно — в того, кому она его всадила.
Пламя на груди варга стало тускнеть. Белое — сереть. Жёлтый дым сменился серым.
Под обгоревшей кожей шло движение. Как если бы кто-то изнутри лепил новую грудь. На обожжённой поверхности начали нарастать новые наросты — не кожа, а сырая, блестящая масса.
— Нет… — прохрипела она.
Но уже поздно.
Варг вскочил снова. Грудь у него теперь была ещё уродливее, из неё торчали какие-то лишние костяные отростки. Глаза — если это были глаза — похолодели.
Он ринулся.
Она не успела придумать второй приём.
Всё, что оставалось — уходить в сторону, как учили, когда деревянная дубинка летит в голову.
Она бросилась вправо.
Корень под ногой. Плащ зацепился. Тело не успело. Она споткнулась, полетела вниз. Земля ударила в бок, выбив из лёгких весь воздух. В рот попала грязь.
Варг пронёсся мимо на полшага — не так она ушла. Лапой он всё же задел её ногу. Что-то острое, тяжёлое, с силой врезалось в бедро чуть выше колена.
Боль пришла сразу.
Не жгучая, как от Света, а тупая, раздирающая. Будто кто-то пробил ногу и застрял внутри.
Она заорала. Не красиво, не сдержанно — просто крик боли.
Тело варга пролетело дальше, врезалось в дерево. Ствол застонал — скрипуче, как живой. Сверху посыпалась труха.
Мирия попыталась подняться. Нога не слушалась.
Под пальцами ощущалась липкая, тёплая влага. Она глянула — и сразу отвернулась. В бедре торчал кусок чёрного когтя, длинный, как палец. Вокруг — кровь, много. Тёмная, густая, растекается по грязи.
Голова закружилась.
Варг уже выбирался из-под дерева. На его боку теперь болтался кусок коры, вросший в мясо; там, где он врезался, кора и плоть слиплись. Ему было больно, но это только злило.
Он снова шёл к ней. Медленнее, но шёл.
Она поползла назад, опираясь руками. Каждое движение ноги отзывалось вспышкой боли. Земля под ладонями была холодная, мокрая; под пальцами — сырой мох, скользкая гниль. Сумка осталась где-то в стороне.
— Уходи… — выдохнула она. Ей уже казалось, что слова не выйдут.
Варг подошёл почти вплотную. Вонь от него накрыла с головой. Из распахнутой пасти свисал обгоревший, чёрный, как древесный уголь, язык; под ним ещё шевелился второй, розоватый.
Он наклонил голову, глядя на неё своими тёмными провалами. Капля чёрной жижи упала ей на плащ, прожгла маленькое пятно.
Он уже не спешил. Добыча лежала, почти не шевелилась. Можно было есть медленно.
Он потянулся вперёд.
Мирия зажмурилась, прикрыла голову руками.
Сначала был звук.
Металл по кости. Звонкий, резкий, как удар молний о скалу.
Потом — запах. Не только гнили, но и свежей крови, горячей, с металлическим привкусом.
Потом — тень.
Над ней мелькнуло что-то тёмное, длинное. Варг захлёбываясь рыкнул. Его тело дёрнулось.
Мирия разжала глаза.
Над ней, между ней и чудовищем, стоял человек.
Высокий, плечистый. Плащ — тёмный, до колен, по краю — грязные подолы. Под ним — кожаный кафтан, тёмный, с нашитыми на плечах и груди пластинами, потертыми на сгибах. Ноги — в высоких сапогах, по швам — светлые, истёртые от долгих дорог полосы.
В правой руке — меч.
Клинок был не блестящий, не серебристый, не как обычный стальной, а тёмный. Чёрный, с еле заметным матовым отблеском, словно его ковали из ночи и холодного железа. Лезвие было узкое, с лёгкой кривизной, как у охотничьего ножа, только длиннее.
Сейчас этот клинок вошёл в шею варга.
Чудовище рванулось. Из раны хлынула густая, почти чёрная жидкость. Она не разбрызгивалась, а стекала тяжёлыми струями. Там, где падала, земля шипела.
— Лежать, — коротко сказал человек зверю, как псу.
Голос — низкий, спокойный, без крика.
Он провернул клинок. Что-то хрустнуло внутри варга — не кость, а что-то более мягкое, но важное. Тело дёрнулось ещё раз, лапы судорожно скребанули по земле, когти вырвали мох и грязь. Потом всё это тяжело рухнуло на бок.
Чёрный меч выдернули из шеи одним точным движением. Ни капли жижи не задержалось на металле — всё соскользнуло, как с гладкого камня.
Человек на миг замер, прислушиваясь к Лесу. Тот молчал. Только где-то вдалеке прокатился слабый, недовольный скрип.
Он обернулся к ней.
Лицо у него было… слишком правильным для таких мест.
Высокие скулы, узкий прямой нос, чёткая линия челюсти. Губы — тонкие, но не злые. Глаза — серые, светлые, но глубоко посаженные. Брови темнее волос, отчего взгляд казался ещё выразительнее. На скуле — тонкий шрам, едва заметный, как случайная царапина от ветки.
Волосы — тёмные, скорее чёрные, чем каштановые, немного вьющиеся на концах. Собраны в свободный хвост кожаным шнурком. Пара прядей выбилась и прилипла к лбу.
Он был красив. Не как витражные герои — гладкие и безупречные, — а как человек, на которого трудно не смотреть.
Он смотрел на неё сверху вниз. Взгляд — спокойный, внимательный. Без жалости, без насмешки.
— Жива? — спросил он.
— Похоже, — просипела она.
Слова дались с трудом — горло пересохло.
Он присел на корточки рядом. Плащ слегка распахнулся; под ним виднелись ремни с ножами, небольшими мешочками, какой-то тёмной бутылочкой. Всё по делу.
Его взгляд скользнул к её ноге.
Она тоже посмотрела — и снова пожалела.
Коготь вошёл сбоку, чуть выше колена. Торчал наполовину. Вокруг — тёмно-красное, расползающееся пятно. Ткань разорвана. На коже — грязь, кровь, кусочки чёрного.
В Ордене давно понимали: идти в гору к неизвестной дыре — не честь и не позор. Просто очередная смена.
В арсенале мечи ждали молча.
Каждый взял свой. Мечи в Ордене не меняли по прихоти. Клинок, с которым уже ходил в грязь, был надёжнее любого нового. Щиты — тоже свои: со знакомыми вмятинами, с застрявшими в кромке зубами тварей.
Лекарь молча протянул каждому по маленькой глиняной бутылочке.
— Выпейте перед самым входом, — сказал. — Если в голове начнут шептать стены — глушите этим. Лучше блевать, чем слушать.
— Внизу всё равно вытошнит, — буркнул Скаур. — Какая разница от чего.
Коней вывели во двор.
Низкие, крепкие, с толстыми шеями. Глаза — тёмные, внимательные. Они не ржали громко; только фыркали, видя, что седлают их не для прогулки.
Гаст проверил подпругу, лёгкость меча в ножнах, оттяжку плаща.
— Знаете, куда едем? — спросил он, глядя на своих.
Скаур только усмехнулся своим рыжим шрамом:
— Вниз, — сказал. — Опять.
— Вот и хорошо, — кивнул Гаст. — Ступайте уже. Пока снегом не завалило.
Седой у ворот, тот самый, что всегда ворчал, когда кто-то уходил, сплюнул в сторону.
— Вернитесь, — сказал. — Не ради нас. Ради того, чтобы хоть кто-то сказал, что там правда, а не очередные байки.
— Вернёмся, — ответил Гаст, — и расскажем.
Ворота поднялись.
Холод сразу вцепился в лица. Ветер ударил неприятно, но их это только подстегнуло. Кони шагнули вперёд, в серую круговерть.
Три воина выехали за стены.
Для крепости это был обычный день.
Для Гаста — ещё одно дело, которое пока значилось в его голове как: «странная Скверна в горах, мальчишка выжил, проверить».
Пока всё просто.
Зима. Лес. Горы.
И работа: посмотреть, что там за «мясо ходит» и что за «люди в стенах», и решить: можно ли это решить обычным мечом.
Глава VI. Чёрный Лес
«Кто видел чудовище в книге, думает, что знает,
как оно дышит. Пока не услышит этот
звук у себя за спиной».
Андрогаст
***
Сердце билось в горле, когда холодный воздух Леса ударил в лицо. Это было не Сердце мира — её собственное. Но второй глухой стук, где-то под подошвами, никуда не делся.
День выдался серым. Небо висело низко, будто нехотя. Сырой ветер гонял по холмам клочья тумана. Земля под ногами чавкала — ночью прошёл мелкий дождь.
Обитель осталась далеко позади — белым зубцом на горизонте. Теперь она была похожа на чужой замок, а не на место, которая она звала домом всю свою жизнь.
Мирия шла, пригибаясь под ветром. Плащ тянул назад, цеплялся за сухие кусты. Сумка била по боку. Ноги в тонких сандалиях мёрзли — каждый шаг по мокрой земле отзывался холодом.
Впереди тянулась чёрная полоса. Лес.
Чем ближе, тем отчётливее становился запах: прелой листвы, мокрой коры, старой гнили. Не тот лесной дух, о котором читала в книгах, — тяжёлый, мёртвый, как в склепе.
Она остановилась на кромке.
Деревья стояли густо, ствол к стволу. Кора у них была чёрная, местами серая, как старые шрамы. Ветки — кривые, смотрят вниз, как пальцы. Листья — чёрно-бурые, скрученные. Интересно было, как они вообще держатся.
Лес почти не шумел. Ветра внутри не было. Отсюда казалось, что там — замкнутая, глухая тишина.
— Чёрный Лес, — выдохнула она.
Слова прозвучали неправдой. В книгах он был ещё страшен, но всё равно «место». Здесь — живое чёрное пятно.
Она сжала ремень сумки покрепче.
— Если я здесь развернусь… — начала вслух и не договорила. Повернуть назад казалось хуже, чем шагнуть вперёд.
Она подняла подол плаща и вошла между деревьев.
***
Свет тут же стал другим.
Он не исчез, но стал тусклым, серым. Лучи, пробивавшиеся сверху, ломались на ветках, превращаясь в рваные полосы. Тени были не чёрными, а густыми, будто в них можно было увязнуть.
Под ногами — ковёр из сгнивших листьев вперемешку с обломками веток. Никаких тропинок — только редкие, чуть более ровные участки. Иногда земля под ним проваливалась, и нога уходила по щиколотку в холодную жижу.
Каждое дерево казалось на одно лицо. Если обернуться, не сразу поймёшь, откуда пришёл.
Мирия сперва старалась идти прямо, держась какого-то выбранного направления. На третьем десятке шагов поняла, что уже не знает, в каком направлении движется. Сзади и спереди — одни и те же стволы.
Она остановилась, вслушалась.
Тишина.
Не абсолютная — лес жил. Где-то капала вода. Где-то мягко шевельнулось что-то мелкое. Но привычных лесных звуков — птичьих криков, треска сучьев — почти не было.
— Прекрасное место, — сказала она вслух. — Терон бы оценил.
Звук её голоса прозвучал чужеродно. Сразу захотелось говорить тише.
Она шагнула дальше. И ещё. Обходя коряги, перешагивая через корни.
Через полчаса она уже еле передвигала ноги: мышцы ноют, спина болит. Сандалии набились грязью. Мокрые ремешки натёрли кожу.
Голова начала немного кружиться — то ли от запаха гнили, то ли от голода.
«Надо остановиться, перевести дух,» мелькнуло. Она огляделась: кругом одни и те же деревья. Нигде ни просвета, ни полянки.
Она опёрлась о ствол ближайшего. Кора под ладонью оказалась гладкой, чуть теплой, совсем не как у нормального дерева. Под пальцами нащупывались бугорки — будто крупные вены.
Позади нее внезапно раздался тяжелый вздох.
Она отдёрнула руку.
— Наверное лучше ничего не трогать. Мирри, ты уже не в Обители — вырвалось у нее с каким-то нервным смешком.
***
Первым пришёл не звук, а запах.
Даже на фоне Леса он был другим. Резкий, сладковатый, с явным мясным духом. Пахло не просто гнилью, а свежим, тёплым мясом, которое кто-то ел не так давно грязными зубами.
Она зажала рот ладонью, чтобы не закашлять.
Потом пришёл звук.
Хриплое сопение. Тяжёлое, влажное. Как будто кто-то огромный тянет воздух через слипшиеся от крови ноздри. Между этими вдохами — чавканье, всхлипывающие звуки.
Где-то рядом.
Она медленно двинулась, стараясь ступать боком за стволами, к источнику.
В выемке между корнями лежала туша.
Когда-то — олень. Рога валялись в стороне, как выломанные сучья. Тело было разодрано: шкура сорвана с боков, мясо вывернуто наружу. Кости блестели мокрым белым мрамором; с рёбер свисали светлые полосы сухожилий. Живот вспорот, изнутри словно грязные, мокрые черви выползли наружу остатки внутренностей.
Над этим всем, вкопавшись лапами в землю, возился он.
***
Он был крупнее обычной собаки и меньше лошади. Тело — бугристое, неправильное. В одних местах кожа висела лоскутами, в других её не было вовсе — голая, блестящая красноватая плоть. Под ней, в некоторых местах, было заметны какие-то волнообразные движения, будто там шевелилось что-то живое.
Спина — с горбом. На холке торчали жёсткие, чёрные, как обгоревшие, клочья шерсти. Вдоль хребта местами поблёскивали оголённые позвонки.
Лапы — длинные, чересчур. С суставами на странных, лишних местах. Лапа иногда сгибалась там, где у обычного зверя её просто нет. Когти — чёрные, кривые, длиннее пальцев. Сейчас большая их часть была полностью погружена в землю, но на одной лапе, что стояла на туше, они виднелись во всей красе.
Хвост… лучше было не смотреть на хвост. Слишком много разорванной плоти, похожей на присохшие кости и солнцем высушенные кишки.
На голове, когда-то, возможно, был обычный звериный череп. Теперь он казался слишком вытянутым. Челюсть растянулась, обнажив два ряда мелких, ровных, как у рыбы, зубов. Глазницы были глубоки; в них блестело что-то тёмное, влажное. Из-под одной глазницы тянулся вниз тонкий, розовый отросток, похожий на дополнительный язык.
Языки — обычный и этот — по очереди вытаскивали куски мяса из груди оленя и заталкивали глубоко в глотку. Звук того, как зубы крошат кости, был самым невыносимым.
Мирия на миг забыла, что нужно дышать.
Вот они, картинки из книг, только без рамки, мелькнуло и тут же ушло.
Под ногой предательски хрустнула ветка.
Голова варга дёрнулась.
Он остановился, замер. Рты чуть приоткрылись. Ноздри втянули воздух громко, как кузнечные мехи. Мгновение — и он развернулся к ней.
Глаза — пустые, тёмные, но взгляд в них был. Не звериный — голодный.
Он издал низкий, глухой звук. Не рычание, не лай. Скорее — грубый вопрос: «Кто?»
Ответить нечем.
— Назад… — чуть слышно сказала она. Больше себе.
Варг сделал шаг.
Грудь качнулась, оголённые кости слегка натянулись. По ранам прошла новая порция слизи. Из уголка рта, если это можно было так назвать, потянулся тонкий ручеёк чёрного.
Ещё шаг.
Он не спешил. Добыча всё равно никуда не денется.
Мирия отступила, нащупав пяткой корень. Взгляд не отрывался от зверя.
Бить или бежать? — мысль была короткой, сухой.
Бег — глупость. В корнях и кочках он её догонит быстрее. Оставалась Сила. Та самая, что Лес пил, как воду.
***
Она подняла левую руку.
Обычно в Обители это был подготовленный жест: выстроенная формула, выверенная нота. Сейчас — просто инстинкт.
— Прочь! — выкрикнула она коротко.
Слово вырвалось с воздухом, а вместе с ним — и то, что копилось внутри последние дни: страх за мать, ярость на Темницу, жгучее раздражение от бессилия. Всё это смешалось и рвануло наружу.
Свет ударил. Не красивая чистая линия, а вспышка, рваный сгусток.
Он попал варгу в грудь.
Кожа и мясо там взорвались белым пламенем. Запахнуло палёным — не волосами, не деревом, а именно сырой плотью. Звук был такой, будто воду вылили на раскалённый железный лист.
Варг взвыл.
Вой был неожиданно высокий, почти человеческий. Он отшатнулся, дернулся, попытался оторвать от себя пламя, лапами разгребая то место, куда пришёлся удар. Когти цепляли собственную плоть, рвали её, кидали в стороны. С кусками мяса отлетали и какие-то чёрные, твёрдые образования — то ли кости, то ли нечто новое.
На миг показалось, что он рухнет.
Но Лес вокруг не остался в стороне.
По земле, как по ткани, прошла дрожь. В воздухе запахло иначе — свежим, мокрым мхом, холодным ветром из-под земли. Тьма под корнями будто потянулась вверх. Свет, который она выплеснула, не исчез просто так. Он начал проваливаться — вниз, к корням. И через эти корни что-то шло обратно — в того, кому она его всадила.
Пламя на груди варга стало тускнеть. Белое — сереть. Жёлтый дым сменился серым.
Под обгоревшей кожей шло движение. Как если бы кто-то изнутри лепил новую грудь. На обожжённой поверхности начали нарастать новые наросты — не кожа, а сырая, блестящая масса.
— Нет… — прохрипела она.
Но уже поздно.
Варг вскочил снова. Грудь у него теперь была ещё уродливее, из неё торчали какие-то лишние костяные отростки. Глаза — если это были глаза — похолодели.
Он ринулся.
***
Она не успела придумать второй приём.
Всё, что оставалось — уходить в сторону, как учили, когда деревянная дубинка летит в голову.
Она бросилась вправо.
Корень под ногой. Плащ зацепился. Тело не успело. Она споткнулась, полетела вниз. Земля ударила в бок, выбив из лёгких весь воздух. В рот попала грязь.
Варг пронёсся мимо на полшага — не так она ушла. Лапой он всё же задел её ногу. Что-то острое, тяжёлое, с силой врезалось в бедро чуть выше колена.
Боль пришла сразу.
Не жгучая, как от Света, а тупая, раздирающая. Будто кто-то пробил ногу и застрял внутри.
Она заорала. Не красиво, не сдержанно — просто крик боли.
Тело варга пролетело дальше, врезалось в дерево. Ствол застонал — скрипуче, как живой. Сверху посыпалась труха.
Мирия попыталась подняться. Нога не слушалась.
Под пальцами ощущалась липкая, тёплая влага. Она глянула — и сразу отвернулась. В бедре торчал кусок чёрного когтя, длинный, как палец. Вокруг — кровь, много. Тёмная, густая, растекается по грязи.
Голова закружилась.
Варг уже выбирался из-под дерева. На его боку теперь болтался кусок коры, вросший в мясо; там, где он врезался, кора и плоть слиплись. Ему было больно, но это только злило.
Он снова шёл к ней. Медленнее, но шёл.
Она поползла назад, опираясь руками. Каждое движение ноги отзывалось вспышкой боли. Земля под ладонями была холодная, мокрая; под пальцами — сырой мох, скользкая гниль. Сумка осталась где-то в стороне.
— Уходи… — выдохнула она. Ей уже казалось, что слова не выйдут.
Варг подошёл почти вплотную. Вонь от него накрыла с головой. Из распахнутой пасти свисал обгоревший, чёрный, как древесный уголь, язык; под ним ещё шевелился второй, розоватый.
Он наклонил голову, глядя на неё своими тёмными провалами. Капля чёрной жижи упала ей на плащ, прожгла маленькое пятно.
Он уже не спешил. Добыча лежала, почти не шевелилась. Можно было есть медленно.
Он потянулся вперёд.
Мирия зажмурилась, прикрыла голову руками.
***
Сначала был звук.
Металл по кости. Звонкий, резкий, как удар молний о скалу.
Потом — запах. Не только гнили, но и свежей крови, горячей, с металлическим привкусом.
Потом — тень.
Над ней мелькнуло что-то тёмное, длинное. Варг захлёбываясь рыкнул. Его тело дёрнулось.
Мирия разжала глаза.
Над ней, между ней и чудовищем, стоял человек.
Высокий, плечистый. Плащ — тёмный, до колен, по краю — грязные подолы. Под ним — кожаный кафтан, тёмный, с нашитыми на плечах и груди пластинами, потертыми на сгибах. Ноги — в высоких сапогах, по швам — светлые, истёртые от долгих дорог полосы.
В правой руке — меч.
Клинок был не блестящий, не серебристый, не как обычный стальной, а тёмный. Чёрный, с еле заметным матовым отблеском, словно его ковали из ночи и холодного железа. Лезвие было узкое, с лёгкой кривизной, как у охотничьего ножа, только длиннее.
Сейчас этот клинок вошёл в шею варга.
Чудовище рванулось. Из раны хлынула густая, почти чёрная жидкость. Она не разбрызгивалась, а стекала тяжёлыми струями. Там, где падала, земля шипела.
— Лежать, — коротко сказал человек зверю, как псу.
Голос — низкий, спокойный, без крика.
Он провернул клинок. Что-то хрустнуло внутри варга — не кость, а что-то более мягкое, но важное. Тело дёрнулось ещё раз, лапы судорожно скребанули по земле, когти вырвали мох и грязь. Потом всё это тяжело рухнуло на бок.
Чёрный меч выдернули из шеи одним точным движением. Ни капли жижи не задержалось на металле — всё соскользнуло, как с гладкого камня.
Человек на миг замер, прислушиваясь к Лесу. Тот молчал. Только где-то вдалеке прокатился слабый, недовольный скрип.
Он обернулся к ней.
***
Лицо у него было… слишком правильным для таких мест.
Высокие скулы, узкий прямой нос, чёткая линия челюсти. Губы — тонкие, но не злые. Глаза — серые, светлые, но глубоко посаженные. Брови темнее волос, отчего взгляд казался ещё выразительнее. На скуле — тонкий шрам, едва заметный, как случайная царапина от ветки.
Волосы — тёмные, скорее чёрные, чем каштановые, немного вьющиеся на концах. Собраны в свободный хвост кожаным шнурком. Пара прядей выбилась и прилипла к лбу.
Он был красив. Не как витражные герои — гладкие и безупречные, — а как человек, на которого трудно не смотреть.
Он смотрел на неё сверху вниз. Взгляд — спокойный, внимательный. Без жалости, без насмешки.
— Жива? — спросил он.
— Похоже, — просипела она.
Слова дались с трудом — горло пересохло.
Он присел на корточки рядом. Плащ слегка распахнулся; под ним виднелись ремни с ножами, небольшими мешочками, какой-то тёмной бутылочкой. Всё по делу.
Его взгляд скользнул к её ноге.
Она тоже посмотрела — и снова пожалела.
Коготь вошёл сбоку, чуть выше колена. Торчал наполовину. Вокруг — тёмно-красное, расползающееся пятно. Ткань разорвана. На коже — грязь, кровь, кусочки чёрного.
