Нужда была у всех одна: сапоги рядом с тряпками, голодные губы, одинаковые взгляды.
Мария была тут тоже — маленькая, годовалая. Матвей посадил её на корень рядом с собой. Она держалась за его рукав, тянула пальцы к углю, пачкалась и радовалась. Иногда вытягивала шею и смотрела на ткань так серьёзно, будто это зверь, которого надо приручить.
Матвей вывел крупно:
АЗ
— Это «аз», — сказал он. — Первый знак. Значит «я».
Дети повторили. Кто?то уверенно, кто?то с задержкой. Один мальчишка сбился и покраснел так, что уши стали пунцовыми. Матвей просто кивнул ему: ещё раз.
Прошка, сидевший сбоку, подтолкнул мальчишку локтем — по?товарищески.
— Прошка, покажи, — попросил Матвей.
Прошка поднялся. За лето он вытянулся, стал жёстче в плечах. Взял уголь и разложил букву на движения — без умничанья:
— Палочка. Ещё. Перекладина.
Буква вышла ровная. Прошка отступил и вернул уголь с таким уважением, будто держал нож.
Матвей повернулся к тонкому хантыйскому мальчику с чёлкой, лезущей в глаза.
— Няр, давай твоё имя. Начнём с «Н».
Он начертил знак медленно, чтобы рука ребёнка успевала за глазом.
Няр держал бересту так, будто она сейчас треснет. Уголь — как что?то опасное. Он смотрел на линию и молчал: страх мешался с упрямством.
Прошка присел рядом, не нависая.
— Ты сети плетёшь? — спросил он тихо.
Няр кивнул, и в лице мелькнула гордость.
— Тогда и тут сможешь. Узлы другие, а терпение то же.
Няр осторожно вывел первую букву. Криво, угловато — но свою. Потом вторую. Замер, глядя на тёмные следы, словно увидел подтверждение: получилось.
Сбоку фыркнул Кондрат — сын Богдана Брязги. Он сидел чуть в стороне, в сапогах, которые недавно были отцовскими. На поясе болтался деревянный ножик, и Кондрат теребил ремешок, будто ему тесно среди детей.
— Малюй, малюй, — пробормотал он громко. — Буквы — бабье. Мужику сабля нужна.
Пара мальчишек прыснули, а потом сразу притихли: знали, Матвей такое пресекает быстро.
Матвей поднял голову. Голос у него был ровный.
— Сабля пригодится, когда драка придёт, — сказал он. — А пока учись головой. Сядь как все.
Кондрат сплюнул в сторону и сел, но злость осталась — в губах, в том, как он упирался носком сапога в землю.
Мария потянулась к его сапогу и хлопнула ладонью по коже — как по барабану. Кондрат дёрнул ногой, хотел оттолкнуть, увидел Матвея и замер. Мария засмеялась своим коротким смехом и снова потянула пальцы к углю.
Урок пошёл дальше. Дети выводили «аз» на бересте — у кого?то буква расползалась, у кого?то выходила похожей на шалаш.
Сафар, один из татарских ребят, держал уголь аккуратно, как кисть, и старательно не пачкал пальцы; Няр пачкал всё, зато не отводил глаз.
***
К полудню урок прервался из?за хлеба.
На дальнем корне сидел Митька — сын вдовы Авдотьи. Перед ним, на чистой тряпице, лежал ломоть с тёмной коркой. Митька к нему не тянулся — держал рядом, будто боялся, что если начнёт, то не остановится. То сжимал пальцы, то разжимал, проверяя взглядом: корка ещё здесь?
У Авдотьи хлеб появлялся редко. Утром она дала ему этот ломоть и сказала тихо, почти стыдясь своей жёсткости:
— Съешь сам. Не таскай по двору. Мало.
Митька кивнул. Он держал ломоть как тайну, прятал от глаз.
Кондрат видел.
У Брязги дома тоже стало пусто. Богдан уходил по делам и возвращался злой. Вчера бросил: «Крутись». Мать развела руками. Кондрат ел жидкую кашу, а рот всё равно оставался пустым и сухим. Мысль о хлебе возвращалась снова и снова — как зуд под ребром.
Митька вскочил и побежал к бочке за водой. Тряпицу с ломтём оставил на корне, прижал краешек камешком — как будто это поможет.
Кондрат сделал шаг. Потом ещё. Вокруг были заняты: Матвей объяснял, Прошка показывал кому?то на ткани. Кондрат сунул ломоть за пазуху быстро, ловко — и от этого стало ещё стыднее.
Митька вернулся и сразу понял. Увидел корку, выпирающую под рубахой, и лицо Кондрата — слишком спокойное.
— Эй! — крикнул Митька. — Это мой!
Он швырнул кружку. Вода брызнула на землю, кружка ударилась о корень и укатилась. Кондрат отступил.
— Тихо, — прошипел он. — Вернул бы.
— Вор! — выдохнул Митька, и слово вышло горячим. — Отдай!
Он налетел на Кондрата. Кондрат толкнул его, потом ударил ладонью в лицо — по носу. У Митьки сразу пошла кровь. Он завыл и вцепился Кондрату в рубаху, как в спасение.
Дети вскочили. Кто?то крикнул: «Держи!» — как на драке взрослых. Кто?то, наоборот, попятился. Няр прильнул к стволу, прижал бересту к груди, как последнюю вещь.
Баба Дарья налетела, как буря:
— А ну расцепились! Сейчас я вам обоим уши надеру!
Она схватила Кондрата за вихор.
— Дарья, стой, — сказал Матвей.
Голос был спокойный, и рука Дарьи замерла. Злость ещё кипела, но она слушалась Матвея: он не раз вытаскивал людей из беды без лишних криков.
Матвей подошёл ближе. На Митькиной губе блестела кровь, на Кондратовой щеке — грязная полоса от ладони.
— Руки убрали, — сказал Матвей. — Сейчас говорим по делу.
— Да чего тут словом? — вскинулась Дарья. — Ремня!
Марфа оказалась рядом с тряпкой и миской воды, будто выросла из земли. Буркнула, отрезая лишний шум:
— Ремень потом. Сейчас лицо умыть.
Она вытерла Митьке кровь по?деловому — как умеют те, кто давно живёт рядом с ранами. Митька всхлипнул, но притих.
Матвей оглядел тех, кто начал сбиваться ближе, как на зрелище.
— Кто видел — остаётся. Трое. Остальные разошлись, — сказал он. — Это дело.
Прошка шагнул вперёд сразу:
— Я видел.
Няр поднял руку, не глядя на Кондрата.
Сафар остался тоже — молча, но не прячась за спины.
Дарья отошла на пару шагов, скрестила руки и осталась стоять. Ей хотелось, чтобы дошло. Только она умела это по?своему.
Матвей сел на корень. Мария, испачканная углём, сидела рядом и держалась за его кафтан. Она смотрела на мальчишек так серьёзно, будто сейчас решается, кому можно доверять.
— Разберём по?людски, — сказал Матвей негромко. — Как было. И что делаем следом.
Мария дотронулась пальцами до края миски и сказала своё короткое, любимое:
— Я.
Матвей кивнул ей, как взрослой, и повернулся к Митьке.
— Что было сегодня?
— Ломоть мой, — выпалил Митька. — Мама дала. Я за водой. Возвращаюсь — нет. Он спрятал!
— Кондрат, — сказал Матвей. — Говори.
Кондрат упрямо смотрел в землю. Потом вытащил ломоть из?за пазухи. Корка надломилась.
— Взял, — сказал он глухо. — Без спроса.
Митька дёрнулся, но Марфа положила ему ладонь на плечо — тяжёлую, короткую. Митька стиснул зубы.
— Зачем? — спросил Матвей.
Кондрат сглотнул. Слова шли с трудом.
— Жрать хотел. Дома пусто. Отец сказал… «крутись». Я увидел — и взял.
Матвей посмотрел на Митьку.
— Если бы попросил, ты бы дал?
Митька замялся, вспоминая материну сухую руку и как она резала хлеб, не глядя на сына.
— Может… кусочек, — выдавил он. — Если бы попросил. Но он взял. Как у чужого.
Матвей кивнул.
— Теперь скажите: кому больно?
— Мне, — сказал Митька сразу. — И маме будет. Она… — он замолчал, не находя слов.
Матвей повернулся к Кондрату.
Кондрат молчал, потом выдохнул:
— Мне тоже. Стыдно.
Сказал так, будто ему в горло насыпали песка.
Матвей посмотрел на свидетелей.
— Прошка?
— Видел, как взял, — коротко сказал Прошка. — И как Митька вернулся. Потом уже не ломоть был — потом злость пошла.
— Няр?
Няр сказал тихо, с паузами:
— Старший рядом — драка бы не разгорелась.
Сафар добавил спокойно:
— Лучше спросить, чем прятать.
Матвей кивнул.
— Теперь по делу, — сказал он. — Если сейчас это просто замолчим, завтра будет драка по?взрослому.
Митька поднял подбородок, губы дрожали от обиды.
— Пусть его при всех высекут, — сказал он.
Матвей спросил просто:
— Ты хочешь, чтобы его били?
— Хочу, — выдохнул Митька.
Матвей кивнул: услышал.
— Понимаю.
Он помолчал секунду.
— Только ремень хлеба не добавит. И легче вам от него не станет.
Митька опустил глаза. Злость не исчезла, но стала тише.
Мария потянулась к ломтю маленькой ладонью. Кондрат дёрнулся, будто сейчас отберёт, и сам же остановился. Матвей мягко отвёл Мариину руку.
— Решаем так, — сказал он.
Он посмотрел на Кондрата:
— Ломоть — верни.
Кондрат протянул ломоть. Митька взял и сжал так, что корка треснула.
— Теперь вы оба идёте к Авдотье и говорите правду, — сказал Матвей. — Потом вы оба идёте к вдове Ульяне на дрова. Вместе. Один — за то, что взял без спроса. Второй — за то, что полез в драку. Руки в крови — тоже ответ.
Митька хотел возразить, но Марфа сказала сухо:
— Молчать. Это умно.
Матвей посмотрел на мальчишек:
— Согласны?
Митька кивнул, не поднимая глаз.
Кондрат кивнул резко, один раз.
— Идите, — сказал Матвей. — Урок не окончен.
***
После всего дети вернулись на корни, будто Яблоня не отпускала их без дела.
Няр поднял бересту. Пальцы у него дрожали меньше. Он провёл по своим буквам ногтем и тихо сказал:
— Это… я.
Прошка кивнул:
— Ты.
Матвей снова повернулся к ткани и вывел следующую букву. Мария, устав, прислонилась к его бедру и стала теребить край рубахи — будто пересчитывала складки.
Кондрат и Митька ушли вместе, молча. Два мальчишки, которые минуту назад хотели друг друга порвать, шли рядом и смотрели под ноги.
***
К вечеру Архип, острожный писарь, услышал про драку и про разбор.
Он не любил, когда вчера решили одно, а завтра уже «не помню» и «не я». Бумаги у него было мало, он берег её для дел, где без бумаги нельзя. Но бересты было сколько угодно.
Архип достал ровный кусок, разгладил ладонью, заточил грифель. Посидел над берестой, как над тяжёлой мыслью.
Потом вывел, криво, но старательно:
«Под Яблоней дети сцепились из?за хлеба. Хлеб вернули. Пошли к вдове — колоть дрова вместе. Сказали матери правду».
Перечитал. Сомневался, будто лишнее сказал. Добавил второй строкой:
«Няр написал своё имя».
Выдохнул, словно сделал работу топором.
Матвей заглянул к нему под вечер. Увидел бересту.
— Это что? — спросил он.
— Чтобы держалось, — буркнул Архип и сунул бересту за пазуху, как нож. — Завтра начнут врать — а тут будет, чем по лбу щёлкнуть.
Матвей посмотрел внимательно.
— Повесишь — языки потянут, — сказал он.
Архип пожал плечами.
— Потянут. Пусть. Только я прибью не про стыд, а про то, что сделали дальше.
Матвей кивнул.
— Ладно. Только если начнут доносить — снимешь.
Архип поднял ладонь, показал коротко: понял.
***
Под Яблоней вечером снова собрались люди.
Кто?то чинил сеть. Кто?то грел ладони о кружку горячей воды. Дети спорили о буквах шёпотом, чтобы не мешать тем, кто читает. Мария, сонная, сидела у Матвея на руках и пыталась ухватить край ткани.
Архип подошёл к нижней ветке и прибил бересту маленьким гвоздиком — так, чтобы прочесть мог любой. Гвоздик был ржавый и один. Архип забил его криво с первого раза и тихо выругался, потом поправил — чтобы держалось.
Фёкла, вытирая руки о передник, прищурилась:
— Это что за писанина?
— Память, — сказал Архип. — Чтоб помнили, как разошлись после драки.
Богдан Брязга подошёл, прочёл, скривился.
— А про плохое писать станешь? — спросил он настороженно.
Архип ткнул пальцем в корень.
— Плохое мы и так помним. Я прибил это, чтобы помнить, что сделали потом.
Прошка уже держал другой кусок бересты.
— Можно? — спросил он.
Архип протянул грифель.
Прошка подумал и вывел старательно:
«Сафар дал Няру шапку. Няр зашил дырку».
Архип прочёл и хмыкнул:
— Вот. Живое.
Кто?то нарисовал кружок и поставил внутри точку. Кто?то написал одну букву и гордился так, будто поймал рыбу руками.
Сергей подошёл тихо, посмотрел на бересту, на угольные пальцы, на детей, которые уже не прятали свои кривые линии.
— Держится, — сказал он коротко.
Мария ткнула пальцем в строку про «имя», потом подняла голову и выговорила яснее, чем днём:
— Я.
Матвей прижал её к себе.
Листья шуршали над головами ровно. В остроге было голодно, бедно, трудно — и всё равно под Яблоней оставалось место, где можно было сцепиться, потом разойтись, вернуть хлеб и прибить к ветке простую бересту: что сделали потом.
Глава 14. Щель во льду
Поздняя осень, около 1601 года.
Мирон пришёл в Тобольск на третий день после первого снега — с запахом рыбы и дыма в одежде и с чужим холодом в глазах.
На площади он отмолчался. К Матвею зашёл уже вечером, когда в избе поели, а огонь в печи стоял спокойно, не метался.
Поставил у порога мешок, сел на лавку, обхватил кружку обеими ладонями и грелся, пока пальцы не перестали выдавать дорогу мелкой дрожью.
У печи сидел Фёдор — один из стрельцов. Худой, неразговорчивый, с привычкой слушать не людей, а место: как в щели свистит, как доска отвечает шагу. За это его и прозвали Слушателем.
— Лёд нынче иной, — сказал Мирон наконец.
И вытащил из мешка сеть.
С виду — обычная, рыбацкая, из сухих жил, местами починенная грубо, крупными узлами. Но в нескольких ячейках нить стояла странно: не провисала, не играла, а держала палец, как тугая жила.
Матвей просунул палец — и наткнулся на упругое сопротивление. Нить не резала, но не пускала.
— Я там рыбу ставил всегда, — Мирон говорил без жалобы, как о погоде. — Место верное. А нынче — пусто.
— Сеть снимаешь, а она уходит боком. Рыба рядом ходит: пузыри идут, тень мелькает. В ячейку — никак. И лёд там звук глушит. Шагаешь — а под ногой будто не лёд.
Фёдор чуть наклонил голову, будто примерял слова на слух, и промолчал.
Пётр, сидевший у стены, подался вперёд.
— Где это?
— Севернее. Там, где раньше протока была. Теперь — гладь.
И на этой глади, — Мирон постучал костяшками по столу, — будто тонко. Наст несёт, а внутри проваливается.
Матвей разложил сеть на столе осторожно, как старую бересту, которую лишний раз не тронешь.
— Люди пропадали? — спросил он.
Мирон покачал головой.
— Пока нет. Я один ходил. Увидел — ушёл.
Но видел и другое: птица над тем местом круг делает и сторонится. Собака туда не тянет. У оленя уши назад.
Один из стрельцов, что грел руки у печи, фыркнул:
— Знаки… Место плохое — вот и всё.
Мирон глянул на него так, что тот осёкся и отвернулся.
Пётр тронул узел на сети. Лицо его стало внимательнее, чем обычно, и чуть бледнее.
— Там сжимает, — сказал он тихо. — Как мокрый ремень на морозе: затвердевает, и всё.
Фёдор поднял глаза от печи и сказал коротко, как отметку:
— Там пусто.
Мирон не отводил взгляда от Петра.
— Понимаешь.
— Чую, — ответил Пётр. — Назвать не умею.
Матвей поднял голову.
— Сходим, — сказал он. — Посмотрим и запомним. И без лихости.
Мирон выдохнул, будто весь день носил воздух в груди.
— Тогда берите тех, кто не суетится, — сказал он. — И верёвки хорошие. Лёд шуток не любит.
***
Вышли рано, когда по дворам ещё не стучали коромысла и дым только начинал подниматься из труб.
