***
Степана похоронили за стеной, там, где земля уже подсохла после оттепели.
Прошка принёс свою лучшую вырезанную лошадку и положил у могилы — прямо, без игры. У него дрожали пальцы, когда он отпускал дерево, и он не прятал дрожь.
Матвей стоял рядом и чувствовал, как в груди пусто и тяжело. Хотел сказать что?то правильное — и не нашёл.
Сергей положил ладонь Прошке на плечо и сказал только:
— Помни.
Прошка кивнул.
У яблони у корней снова копилось тепло — упрямое, неуместное. Пётр сидел на руках у Лейлы тихий, слипшийся от усталости.
Он посмотрел на мокрый двор, на людей, на поваленную лестницу и вдруг выговорил, старательно, новым словом:
— До… ро… го.
Лейла прижала его крепче.
— Знаем, — сказала она.
Матвей вышел к стене и потрогал мокрое бревно. Дерево было холодное снаружи, но чуть глубже под пальцем уже грело — от солнца и от воды, от живых рук. В щели висела капля, дрожала и не падала.
Матвей отдёрнул руку и прислушался. Всё было простое: ветер, запах смолы и мокрой золы, далёкие голоса у реки.
Но ощущение не отпускало: острог стал заметнее. И для своих тоже.
Он вернулся во двор и увидел, как люди по привычке тянутся к яблоне — кто за водой, кто за словом, кто просто постоять в тени. Дерево копило тепло, а вместе с ним — порядок.
Ермак чинил ворота молча, забивая клинья так, будто выбивал из дерева память об этом дне. Он посмотрел на Матвея одним глазом — спросил без вопроса:
— Стоим?
— Стоим, — ответил Матвей.
Ермак кивнул и снова ударил молотом.
И стало ясно: теперь это место будут пробовать чаще. И смотреть — злее.
Глава 11. Уход из Колыбели
2089 год. Бункер «Колыбель»
Воздух на нижнем ярусе был выжатый. Его гоняли через фильтры так долго, что он пах озоном и металлом. Дышать можно — но каждый вдох царапал горло сухо, как после крика.
Андрей Ветров сидел на краю технической платформы и прижимал к груди дочь. По карточке ей было четыре. На руках она казалась легче, чем должна была быть. Тонкие кости, сухая кожа, тени под глазами — здесь так выглядели даже дети, которые «спят».
Она не плакала. Андрей знал цену громким звукам в Колыбели: на звук здесь всегда приходят. И всегда с цифрами.
Над ними, этажами выше, в прозрачных капсулах лежали другие. Одинаковые ряды. Белый свет. Трубки уходили в потолок, как корни вверх. На табличках мигали цифры и строки. Андрей чаще всего ловил одно слово — «квота». Он отводил взгляд, потому что от него начинало ломить зубы.
Где?то далеко завыла сирена «забора» — протяжно, с надрывом, будто тянули жилу. Потом снова остались гул вентиляции, шаги охраны и щелчки замков.
У ног Андрея стоял контейнер — невысокий цилиндр, тяжёлый. На торце тонко выгравирована спираль. Андрей не любил слова «святое», но внутри у него всё равно было именно это: свёрток ткани и памяти, голоса и запахи, обрывки песен — то, что можно привить к живому месту, если доживёшь и не превратишь это в товар.
На запястье под ремнём дрожал счётчик. Цифры уходили дробно, как капли с трубы. Он отсчитывал время до момента, когда Андрея здесь просто вычеркнут из списков. Так будет удобно всем, кроме него.
— Сколько? — спросила женщина с повязкой на глазах.
Она не видела экрана, но слышала, как Андрей меняет дыхание, когда остаётся мало.
— Меньше часа, — ответил он.
Рядом стояли остальные. Двадцать пять человек — и он, двадцать шестой. Кто?то в рабочей форме, кто?то в чужих куртках, снятых с тех, кто уже не проснулся. У одного на шее белёсая полоса — ожог, который никак не сходил. У другого дрожали пальцы от недосыпа, но он всё равно возился с панелью уверенно: привычка живёт дольше сил.
На груди у многих висели капсулы — маленькие, плотные. Они звякали о ремни, когда люди переступали с ноги на ногу. Внутри были записи, короткие фразы, чужие голоса. Андрей не называл это спасением. Он просто хотел, чтобы потом никто не сказал: «я ничего не видел».
На стене мигал экран с метками. Почти всё было перечёркнуто. Одна строка держалась ярче других:
1595. Тобольск.
Инженер с оплавленными ресницами не отрывал взгляда от панели.
— Пойдём не через их шлюз, — сказал он хрипло. — Возьмём живой узел. Откроется, если попадём точно.
— А если мимо? — спросила женщина с повязкой.
Инженер повернул голову. Улыбки не было.
— Тогда возьмёт своё. Телом.
Андрей посмотрел на дочь. Она лежала у него на руке, как тонкая ветка. Тёплая. Живая.
Он наклонился к её виску.
— Я вернусь, — сказал он тихо. — Или ты вернёшься за мной. Но не сюда.
Она не поняла смысла, но пальцы сжали его рубаху крепче. Это сжатие было важнее любых обещаний.
Андрей аккуратно разжал её пальцы — как снимают бинт — и уложил девочку в переносную колыбель. Тонкую, складную, с мягким ремнём. Застегнул ремешок на её груди.
Инженер сказал, не глядя:
— Поднимут её наверх. В детский блок. Там проще.
Андрей повторил глухо:
— Проще.
Сбоку кто?то не выдержал:
— Ты оставляешь дочь.
Андрей вздрогнул. Потом поднял глаза.
— Я оставляю её живой, — сказал он. — Проход узкий. Потянем лишнее — сомнёт всех.
Женщина с повязкой спросила тихо:
— Мы делаем это только ради побега?
Андрей посмотрел на контейнер, потом — на ряды капсул наверху, которые он видел даже без взгляда: белый свет стоял в голове, как ожог.
— Я хочу, чтобы в одном мире дети перестали быть счётчиком, — сказал он. — Называйте как хотите.
Он встал и прошёл вдоль группы. Касался каждого по плечу — коротко, по?человечески.
— Кто передумал — говорите сейчас. Без стыда.
Никто не сказал. Один парень выдохнул, почти без голоса:
— Тут всё равно добьют. Хоть попробуем.
Андрей поднял контейнер и перехватил его удобнее. Тяжесть отдала в локоть.
— Тогда идём, — сказал он. — Без суеты. Рядом. Дышим.
***
Дверь разошлась с глухим шипением, и в воздух Колыбели ворвался другой — сырой, живой, холодный. На языке защипало. Кожа вспомнила настоящий мороз.
Площадка перед ними дрогнула. По медному контуру на полу пробежал тусклый свет. Соль у порога потемнела, как мокрая. Вода в узкой чаше у панели пошла кругами.
Кто?то взял ноту — ровно, без красоты, как держат верёвку в переправе. Андрей услышал «ля» и сжал челюсти: звук собрал место быстрее любых команд.
Воздух впереди истончился, пошёл рябью и разошёлся по невидимому шву. За разрывом стоял холод другого качества. Там пахло снегом, хвойной смолой и речной водой.
Счётчик на запястье мигнул красным. Андрей не стал смотреть — чтобы страх не получил лишнюю форму.
— Сейчас, — сказал он. — Рядом. Не рвёмся. Если начнёт ломать — идём вперёд.
Он шагнул первым.
Порог ударил по лёгким ледяной водой. В суставах щёлкнуло так, будто ему разом добавили лет. Андрей понял это телом и не стал проверять мыслью.
Воздух исчез. Мир собрался в одну тонкую нить; уши заложило, как на глубине. Он открыл рот — и не вдохнул. Было только давление, гул и вкус металла.
Потом нить дёрнулась — и отпустила.
Сзади пошли остальные.
Кто?то ступал осторожно, как по тонкому льду. Кто?то сорвался в полушаг — и тут же закашлялся кровью, прижав ладонь к губам.
Двое обмякли прямо на границе: глаза закатились, лица посерели, тело сползло вниз, будто место не решило, куда их отдать.
Троих ударило о невидимый край. Крик обрубился на вдохе. Их откинуло назад, в сухой воздух Колыбели, и Андрей успел увидеть только руки одного: пальцы хватали пустоту и не находили ничего.
Те, кто вышел «там», падали на снег и ловили воздух ртом. Сердце перестраивалось с рывком, и у некоторых этот рывок оказался последним.
Андрей стоял на коленях, упираясь ладонью в снег. Дыхание вошло толчком, обожгло горло. Вокруг слышались кашель, хрип и короткие всхлипы без голоса: сил на звук не осталось.
Инженер, выбравшийся рядом, просипел:
— Сколько…
Андрей сглотнул и выдавил:
— Двадцать шесть. Семнадцать здесь.
Он поднял контейнер. Руки дрожали, но слушались.
— Живых собираем, — сказал Андрей. — Счёт — после.
Шов за спиной ещё дрожал и сходился медленно, будто место отпускало чужое не сразу.
Андрей поднялся и пошёл туда, где угадывались огни — слабые, тёплые, человеческие. Без неона.
***
Тобольск. Весна 1595 года
За одиннадцать лет острог прирос к этому месту, как дерево к склону.
Частокол стал выше и толще, швы забиты клиньями так плотно, что весенний ветер редко находил щели. Колодец обложили камнем. Баня стояла как часть быта. Перед едой плескали в ладони тёплой водой — ворчали уже по привычке, а делали.
Яблоня стала деревом. Не огромным — настоящим. Она давала тень, и земля у корней долго оставалась тёплой. К ней привыкли, как к реке: не обсуждали каждый день, но без неё двор казался пустым.
Под яблоней мальчишки выводили углём буквы. Прошка, ставший взрослым раньше срока, учил их спокойно и упрямо, будто это была караульная служба.
Пётр — мальчик одиннадцати лет — стоял у стены и смотрел в небо. Худой, жилистый. Говорил мало, но если говорил — по делу.
В тот день воздух дёрнулся так, что у Петра по коже прошёл знакомый холодок.
— Идут, — сказал он Матвею, не оборачиваясь.
Матвей вышел на крыльцо и придержал косяк рукой. От сырости дерево стало тёплым и липким.
— Кто? — спросил он просто.
Пётр долго искал слово.
— Люди, которые бегут, — сказал наконец. — И за ними… дырка.
Матвей не успел ответить.
Небо над Иртышом разошлось швом — без грома, без молнии. В сером облаке открылась тёмная прореха, и из неё начали падать «звёзды».
Они падали тяжело, почти отвесно, оставляя за собой бледные короткие шлейфы. Воздух загудел на высокой ноте — свело зубы.
— Матерь Божья… — прошептала женщина у колодца и перекрестилась.
Старый охотник, которого за глаза звали шаманом, присел на корточки и провёл ладонью по земле, будто слушал её. Потом буркнул себе под нос:
— Не небо это. Шов.
— Тревога! — заорал караульный. — С неба падает!
Ермак вылетел во двор в одной рубахе и на ходу накинул кафтан. Вопросов не было.
— К реке! — скомандовал он. — По двое! Верёвки! Холсты! Не толпиться!
Лейла уже бежала, захватив сумку. Марфа — следом, ругаясь на всех сразу, чтобы не стояли столбом. Сергей шёл быстрее всех, хотя не показывал этого.
Первая «звезда» ударила у берега.
Вода взметнулась столбом. Лёд хрустнул и разошёлся. На миг стало светло, как от белого огня, — и тут же снова серо.
На глине у кромки реки лежал человек.
Лейла рухнула рядом на колени, не думая о холоде. Сапоги моментально набрали воды, пальцы обожгло ледяным. Она перевернула человека на спину и увидела лицо, обожжённое ветром и чем?то ещё, не похожим на огонь. Кровь подсохла полосами. Губы синие.
В руке он держал цилиндр — контейнер, сделанный под ладонь.
— Вода… — прохрипел он.
Лейла подставила ковш. Он сделал глоток и закашлялся; кровь выступила на губах. Он вытер её тыльной стороной ладони и попытался улыбнуться, будто извинялся за слабость.
Матвей опустился рядом. Смотрел в глаза — на ожоги времени не было. В этих глазах жила усталость человека, который слишком долго жил без неба.
— Андрей Ветров, — выдавил человек. — Из Колыбели.
От этого слова Марфа дёрнулась, как от ругани.
— Семя… — Андрей поднял руку с контейнером. — Принёс.
Матвей взял контейнер обеими руками. Он был тёплый, словно его держали у сердца.
Андрей перевёл взгляд в глубь двора — туда, где стояла яблоня, — и сглотнул.
— Я знаю, — сказал он, захлёбываясь воздухом. — Так нельзя. Не толпой. Но у нас там детей держат годами. Выжимают.
Лейла молчала. Лицо у неё было натянутое и очень живое — так смотрят врачи на человека, у которого слова кончаются быстрее дыхания.
— Сколько вас? — спросила она.
— Двадцать шесть… — Андрей попытался вдохнуть глубже и не смог. — Семнадцать здесь. До берега… не все.
Он запнулся и прошептал почти стыдливо:
— Дочь… осталась.
Матвей понял: Андрей не просит прощения. Он ставит отметку, как в журнале.
Андрей дёрнул уголком рта — устало.
— Я сделал ход, — сказал он. — Другого у меня не было.
Он протянул руку к рукаву Матвея, будто хотел зацепиться за ткань этого века.
— Смотри за этим, — выдохнул Андрей. — Чтобы не сделали товар. Прививать потом. С людьми, которые понимают, что делают.
Он вдохнул ещё раз — тяжело, с хрипом. На секунду глаза стали ясными, почти спокойными.
— Напиши… — начал он и запнулся. — Если сможешь. Что я принёс. Не украл.
Лейла закрыла ему веки двумя пальцами. Аккуратно.
— Ушёл, — сказала она Марфе.
Марфа перекрестилась коротко.
— Ушёл, — повторила она. — И хорошо, что дошёл хоть до этого берега.
***
Выживших было меньше, чем хотелось поднимать на счёт.
Кого?то нашли сразу у воды — в снегу, в грязи, с кровью из носа и ушей, с рваным дыханием. Кого?то — дальше, в кустах, куда их отшвырнуло при падении.
Один стоял на ногах и улыбался, будто всё уже позади, а через час сел у стены и не смог встать: сердце помнило другой ритм и не захотело учиться этому.
Лейла работала, как всегда: тряпки, вода, давление, дыхание. Марфа рядом грела и ругалась, если кто?то пытался «лечь и всё». Сергей молча таскал тела на брезенте, будто это мешки с мукой.
Руки дрогнули один раз — когда он поднял мальчишку, почти ребёнка, с выжженными висками: тот ещё был тёплый.
Ермак разогнал толпу от берега, поставил казаков кордоном, чтобы никто не лез смотреть на «падающих звёзд».
— По двое! — орал он. — В стороны! Кто языком чешет — к дровам! Пялиться потом будете, если головы останутся!
К вечеру Матвей всё же назвал число — себе, не людям: до ночи дотянули девять.
***
Хоронили на пригорке, откуда видно Иртыш и крышу церкви.
Пришлых положили рядом со своими. Здесь не делили могилы по «веку».
Отец Сильвестр читал тихо, без украшений. Старый охотник сказал земле свои слова коротко — не споря с молитвой, просто добавляя к ней своё. Марфа стояла, сжав губы, и смотрела на свежие холмики так, будто прикидывала, сколько ещё таких дней выдержит человек.
Андрея положили ближе к яблоне. Это сделал Матвей — сам, без просьб. Пётр стоял рядом и держал дощечку, на которой Прошка вывел углём буквы прямо, без узора.
На кресте написали:
ПРИНЁС СЕМЯ
Ни годов, ни званий. Только поступок.
Лейла положила на холмик щепотку соли — коротко, как метку. Девчонка из двора принесла горсть зерна и высыпала у креста молча. Её никто не учил этому специально; она просто не ушла с пустыми руками.
***
Ночью Матвей спустился к яблоне один.
Семя лежало в холсте, глубже, куда не доберутся чужие глаза и чужие пальцы. Оно было тяжёлым, как обещание. И опасным — Матвей подумал: всё, что меняет жизнь, легко становится ножом.
Матвей приложил ладонь к коре. Под пальцами — сухое тепло.
— Теперь оно у нас, — сказал он тихо. — И мы за него отвечаем.
В ответ поднялся слабый запах влажной земли: где?то рядом уже шевелилась трава.
Он постоял ещё минуту и вернулся в избу: завтра надо будет кипятить воду, чинить крышу и учить мальчишек буквам.
