Дарья, жена одного из казаков, остановилась и быстро перекрестилась, отступив на шаг.
Богдан сплюнул в снег и сжал губы, глядя на мокрую землю так, будто она его оскорбляет.
Отец Сильвестр подошёл ближе, постоял, всматриваясь, потом перекрестился — медленно, без суеты.
Марфа, вышедшая следом, сплюнула в снег.
— Бывает, — сказала она. — Только руками туда лезть не дам. Кто сунется — по рукам получит.
— Может, зольник где подкопали, — пробормотал Кузьма, цепляясь за земную причину. — Или жар в землю пошёл… Хотя печи тут не было. Ладно. Ладно. Не трогать — верно.
Ермак вышел последним. Постоял молча, глядя на мокрую землю у ствола, потом поднял руку.
— По местам, — сказал он. — Дежурным — на посты. Дерево не лапать. Кто по двору языком понесёт — сыщу.
Он произнёс это так, будто речь шла о пороховом складе.
Люди разошлись не сразу, но разошлись. Кто?то ещё шептал, кто?то зевал и шёл спать: на утро надо рубить дрова, и никакой мокрый круг под деревом этого не отменял.
Матвей заметил, как Лейла положила ладонь на живот. Лицо у неё не изменилось, но плечи стали жёстче.
Он накрыл её ладонь своей — коротко, без слов.
— Стой, — сказал он.
— Стою, — ответила Лейла и добавила почти шёпотом: — Только бы не сорвало.
***
Утром под Яблоней снова писали.
Прошка вывел на бересте: «руки мыть». Показал всем и засмеялся — впервые за долгое время по?детски, без важности.
— Это я Лейле на память! — заявил он.
— Я тебе и так напомню, — отозвалась Лейла, проходя мимо. — И тряпицу свою найди. Не чужую.
Прошка покраснел и убежал в казармы — греметь крышками, искать.
Айша сидела у края навеса. Тимур рядом. Он уже не дрожал, и глаза у него стали живее. Он смотрел на буквы так, как смотрят на огонь: не понимая, но чувствуя, что это пригодится.
Матвей присел на корточки, отломил кусок хлеба и протянул Тимуру. Тот взял молча и кивнул — по?взрослому, коротко.
— Хочешь? — спросил Матвей, подавая бересту и уголь.
Тимур помедлил. Пальцы ещё были красные от холода. Потом он взял уголь осторожно, будто нож, и вывел линию. Криво.
Прошка тут же сунулся:
— Не так держишь!
Тимур нахмурился, сжал пальцы крепче и провёл вторую линию — упрямее.
Прошка посмотрел и, к удивлению Матвея, не засмеялся. Только буркнул:
— Ладно. Сиди. Вместе будем.
Матвей подумал: так и начинается — перестаёшь бояться и подходишь ближе. Чужой ребёнок перестаёт бояться и садится рядом. Сначала к теплу. Потом к людям. Потом к буквам.
***
После полудня Сергей позвал Матвея на стену.
— Глянь, — сказал он.
На кромке леса снег был тронут следом. Человечьим. И не одним: несколько пар, осторожных, кругами. Кто?то ходил, смотрел, мерил расстояние до стен, к воде, к лесу. Разведка.
Матвей присел, провёл пальцами по краю отпечатка. Снег слежавшийся — значит, след ночной. Свежий.
— Кучумовы? — спросил он.
Сергей пожал плечами.
— Может, они. Может, свои. Всегда найдутся те, кому чужая чистота хуже грязи.
Он помолчал и сказал тихо, как о вещи, с которой не спорят:
— Идут.
Матвей перевёл взгляд на двор. Под навесом у Яблони кто?то выводил буквы. Кто?то ругался из?за дров. Где?то плакал младенец — живой, злой, настоящий.
Сергей смотрел вдаль, не щурясь.
— Те, кому это не по нутру, — добавил он.
Внизу, у ствола, темнел вчерашний мокрый круг — узкий, упрямый.
Матвей понял: укорениться — это научиться стоять на месте, когда к тебе идут.
Глава 9. Якорь родов
Ей приснилась фраза — короткая, чужая: «Первый ребёнок выбрал себе рождение».
Лейле снился коридор.
Сумеречный, без цвета. Стены то пахли тёплым деревом, то отдавали холодной сталью. Где?то в них шёл звук — чистый, тонкий, и он не слышался ушами, он отдавался в кости. Пространство расходилось тропами, и Лейла шла по ним, хотя ног под собой не чувствовала.
В центре стоял мужчина. Лицо — знакомое и чужое разом: в скулах угадывался Матвей, в подбородке — её упрямство. А поверх лежало что?то простое и старое, как огонь. Глаза мерцали; в них стоял рассветный холод.
Он сказал негромко, будто заранее просил прощения:
— Прости, мама. Мне придётся быть больше, чем сыном.
Лейла потянулась к нему — и проснулась.
Во рту было солоно. Страх поднялся изнутри и пересушил горло. Она лежала на боку и чувствовала ладонью тяжёлый горячий живот. Ребёнок смещался внутри упрямо, будто выбирал себе место.
Срок она считала честно — по телу: по тяжести, по отдышке, по тому, как к вечеру ломит поясницу. Выходило рано. Но последние недели всё шло так, словно времени меньше: сон стал коротким, обрывистым, Марфа перестала шутить, а сама Лейла всё чаще ловила себя на мысли, что слушает не шум двора, а собственное дыхание.
Лейла села, переждала первую волну дурноты, прижала ладонь к животу. Сердце стучало где?то в горле, мешало говорить.
— Матвей, — позвала она.
Он поднялся сразу, будто и не спал.
— Позови Марфу. Нужны вода, тряпки, соли щепоть. И свечу в стекле, — сказала Лейла.
Матвей кивнул, натянул кафтан. На пороге задержался, словно хотел спросить лишнее, и проглотил вопрос.
— Я рядом, — сказал он и вышел.
***
Март 1584 года. Острог на Иртыше. Третий день оттепели
Здесь весна приходила рывком. Вчера ещё ветер швырял в лицо ледяную крошку и брёвна трещали от мороза, а сегодня южак сорвал белую корку, и двор превратился в серую кашу. Талая вода стояла в щелях, прелая солома липла к сапогам, оттаявший навоз пах так, что земля напоминала о себе без стеснения.
Лейла подошла к узкому оконцу — поймать воздух. Снаружи, на перевёрнутой бочке, Матвей учил казаков грамоте. У каждого — береста и обгорелый уголёк. На ткани, натянутой между столбами, уже темнело одно слово:
АЗ.
— Это «аз», — говорил Матвей чуть хрипло, как всегда по утрам. — Первый знак. Значит «я».
Сиплый хор повторял:
— Аз…
Прошка, вытянувшийся за зиму, ходил между лавками, заглядывал через плечо и важничал ровно настолько, насколько позволяет чужая работа.
— Легче веди, дядька Митька, — поправлял он. — Не дави. Рука устанет.
Лейла улыбнулась — и улыбка сразу соскользнула. Боль подхватила снизу коротко, как удар в ребро.
Она ухватилась за подоконник. Доска под ладонью на миг показалась гладкой, словно её прошли железом, — и тут же снова стала шершавой.
— Марфа! — вырвалось у неё.
Марфа вошла без стука, как входила всегда. Сухонькая, жилистая, с руками, которые помнили больше любой книги. Увидела лицо Лейлы — и сразу перестала ворчать.
— Пошло? — спросила она, уже снимая с гвоздя мешочек и платок.
Лейла кивнула, ловя воздух.
— Рано, — выговорила она. — По счёту рано. А телом… будто край.
Марфа подошла, приложила ладонь уверенно, по?деловому. Пальцы на миг замерли.
— Тело не врёт, — сказала Марфа. — Пойдём. На окне не стой.
***
Воды отошли резко.
Сначала — тёплая мутная влага с кровью. Следом по половицам расползся светлый масляный блеск, будто кто?то пролил тонкий жир и не вытер. Потянуло мокрым камнем и сырой землёй, которой ещё рано просыпаться.
Марфа отступила на полшага и перекрестилась неловко, будто рука не хотела слушаться.
— Ох… Господи, — выдохнула она.
Лейла проглотила накатившую тошноту и сказала хрипло:
— Вода. Чистые тряпки. Руки. И никого лишнего.
Марфа сглотнула — и сделала, как велено. Страх у неё был, но пальцы не дрожали: знали дело.
Матвей влетел почти сразу. Увидел на полу блеск — и побледнел, как от удара. За ним вошёл Сергей.
Сергей не спрашивал. Принёс котёл, поставил на лавку, кинул рядом чистые тряпицы. В углу затеплили лампаду, свечу посадили в стекло, чтобы огонёк стоял ровно и не плясал от шагов.
— Встань у двери, — коротко сказал Сергей казаку у порога.
Тот молча кивнул и встал плечом к косяку так, что из любопытства уже не пролезешь.
Лейла перевела дыхание. В висках стучало, живот тянуло так, будто её тянут сразу в две стороны.
— Матвей, кипяток держи под рукой. И тряпки подавай молча, — сказала она. — Сергей, порог прикрой. Не пускай никого. Марфа — по ногам.
Сергей кивнул, как на приказ.
***
Роды пошли тяжело.
Лейлу ломало волнами. Она то проваливалась в боль, то выныривала на секунду, чтобы услышать, как Марфа говорит ей в ухо:
— Не рвись. Дай ему время. Пусть сам повернётся.
Лейла отвечала сквозь зубы:
— Он будто ищет… где выход.
Матвей стоял ближе всех, где только можно было стоять и не мешать. Подавал воду, менял тряпки, прикрывал котёл, чтобы не опрокинуть, и держал Лейлину руку так, будто это единственное, что у него осталось. Он понял: сейчас его работа — не спасать, а не развалиться.
В какой?то момент Лейла почувствовала, что воздух у порога стал плотнее. Во рту потянуло железом.
— Сергей… — выдохнула она.
— Чую, — ответил он тихо.
Снаружи заговорили, и голос у казака у двери дрогнул:
— Люди… сбегаются.
— Позови Ермака, — бросил Сергей. — И батюшку. Скажи: роды. Пусть двор придержат.
***
На самом тяжёлом схвате Лейла увидела в углу, где не было ни окна, ни двери, прозрачную рябь. Оттуда тянул сухой холод. Пламя в стекле вытянулось тонко и застыло, как будто его придержали пальцами.
Из ряби шагнула женщина.
Одежда простая, тёмная. Волосы убраны. Лицо усталое, собранное — как у врача после длинной смены. Она сделала шаг, второй — и на третьем колени у неё дрогнули. Женщина ухватилась за край стола. Пальцы побелели.
Она вдохнула — и воздух не пошёл сразу. Выдохнула через зубы.
— Полина Ветрова, — сказала она и сглотнула. — Врач. Я… не отсюда. Помочь.
Марфа отшатнулась, прошептала:
— Господи помилуй…
Полина перевела взгляд на Марфу, потом на Лейлу. В её глазах не было любопытства. Там была работа и страх, который она держала зубами.
— Мне нельзя здесь быть, — добавила она тише. — Но я пришла.
Лейла, мокрая от пота, посмотрела на неё и выговорила сквозь боль:
— Тогда помогай. Если ты врач — делай.
Полина кивнула и опустилась рядом, заняв место там, где не хватало рук.
— Слушай меня, — сказала Полина Лейле. — Не торопись. Я рядом.
Голос у неё был ровный, но в нём жила дрожь: тело стояло на пределе.
Полина положила ладонь на живот Лейлы — осторожно, точно.
— Он спешит, — сказала она негромко. — Нам важно, чтобы ты вышла целой.
Марфа сжала губы.
— Выйдет, — буркнула она. — Ладно. Работай.
И дело пошло плотнее: без лишних слов.
Руки у Полины были быстрые и точные. Марфа помогала, как помогают повитухи: крепко, без ласки. Лейла делала то, что умела лучше всего: оставалась в сознании и собирала себя по частям — плечи, таз, горло, дыхание.
***
Снаружи гул рос.
Кто?то услышал крик, кто?то увидел у порога странный блеск на половицах, кто?то просто почувствовал: в остроге снова пошло непонятное. Люди сбегались быстро: шаги, голоса, удар плечом в дверь — всё сразу.
В дверь ударили.
— Жечь! — визгнул чей?то голос.
Сергей шагнул к двери и упёрся плечом в косяк. Казак снаружи держал поперёк двери бревно — и против врага, и против своих.
— Назад, — сказал Сергей глухо. — Назад сказал.
Снаружи загомонили, заскреблись, кто?то снова толкнул.
Потом раздался голос Ермака — низкий, привычный, такой, что его слышали и на стене, и в бане, и в пьяном дворе.
— Стоять! — рявкнул Ермак. — Кто ещё раз в дверь сунется — руки переломаю. За дурость.
Гул на миг осел.
— Ермак, там… — кто?то пытался оправдаться. — Там колдовство…
— Там роды, — отрезал Ермак. — Моё слово: стоять.
Слова подхватил другой голос — тихий, но поставленный.
— По домам, — сказал отец Сильвестр. — У страха глаза велики. Руки при себе. Хотите помочь — молитесь, а не лезьте.
Толпа всё равно не разошлась до конца: люди стоят там, где страшно, как у забора. Но к двери уже не лезли яростно — Ермак встал, как клин.
***
Внутри схватки стали короче и злее.
Лейла чувствовала, как что?то отпускает её изнутри — и тут же тянет обратно, будто ребёнок то входит, то отступает. Полина всмотрелась в её лицо, в губы, в то, как дрожит подбородок, и приняла решение без обсуждений.
— Сейчас, — сказала она.
Из?за пазухи Полина достала тонкую гладкую трубочку — матовую, холодную. Прикрыла ладонью, чтобы видели только свои.
— Один укол, — сказала она быстро, отчётливо. — Даст нам немного сил. Потом пустая. И да — может пойти не так.
Лейла не спорила. Время для споров кончилось.
— Делай, — выдохнула она.
Полина сжала основание. Трубочка тихо щёлкнула. Она приложила её к бедру Лейлы через ткань — резко, точно, без церемоний.
Лейла не успела испугаться. По телу прошёл жар — ровный, без дурной горячки. Боль не ушла, но стала послушнее: не отпустила, а дала за неё взяться.
— Вот так, — сказала Марфа, и голос у неё стал рабочим. — Теперь делай.
Матвей сжал Лейлину ладонь крепче. Пальцы у него дрожали, но он не прятал дрожь.
— Ещё, — сказала Полина. — Сейчас.
Мир сузился до рук, до тяжёлого живота, до того, как Лейла вытаскивает себя из темноты каждым движением. Пот стекал по вискам. В горле жгло.
Потом — резкий толчок, мокрый вес, и всё стало иначе.
Ребёнок родился.
У порога масляный блеск дрогнул и поблёк, будто его растёрли тряпкой. Запах мокрого камня ушёл; остались кровь, вода и человеческий пот.
Мальчик молчал.
Марфа вскинулась:
— Не дышит!
Полина уже держала ребёнка на ладонях. Лицо у неё стало серым. Она моргнула — и на виске, прямо на глазах, проступила светлая прядь, будто выгорела.
— Берёт, — сказала Полина глухо. — По?своему.
Ребёнок сделал вдох — глубокий, взрослый. Потом пауза. Потом ещё один, короче. Он дышал экономно, будто сразу понял цену воздуха.
Глаза у него были открыты. Взгляд — спокойный, внимательный. Он смотрел на лица, на свет, на движение рук.
Полина передала ребёнка Лейле.
Лейла прижала сына к груди. У него был тёплый затылок и дыхание с паузами — без паники, без плача, будто он прислушивался к миру.
Матвей наклонился ближе. Коснулся пальцами затылка осторожно, как касаются того, что нельзя уронить.
— Сын, — выдохнул он.
— Пётр, — сказала Лейла. Голос у неё был пустой и счастливый одновременно. — Пётр.
Мальчик шевельнул губами, словно пробуя слово, и вдохнул — увереннее.
***
Снаружи дверь снова попытались толкнуть — уже без злобы, по привычке толпы.
Ермак ударил кулаком по косяку так, что дерево отозвалось.
— Назад! — рявкнул Ермак. — Живы хотите — слушайте.
Толпа гудела, но уже не кипела. Казак у порога вытер рукавом лицо, будто сам не понял, что с ним происходит.
Отец Сильвестр стоял рядом и говорил тем, кто ближе:
— Разойдитесь. Тут чужая боль. Смотреть на неё из любопытства — грех.
Когда в щели показался Матвей — мокрый, бледный, но живой, — во дворе стало тихо на несколько секунд. Люди услышали: там роды. Руки и кровь.
Матвей сказал глухо:
— Живы. Разойдитесь.
И казак рядом с ним добавил по?простому:
— Идите уже. Холодно.
