Толпа стала рассасываться. Не сразу, но пошла.
И только в самом конце, когда один упрямый всё ещё тянул шею к щели, ребёнок на руках у Лейлы повернул голову и посмотрел на дверь.
Упрямец моргнул, будто ему в глаза плеснули водой, и опустил голову.
— Ладно… — пробормотал он и ушёл.
***
Полина сидела на лавке у стены, сжав ладони между коленей.
Её трясло мелко. Плечи осели, как будто на них положили мешок зерна. Она попробовала выпрямиться — и не смогла с первого раза. Закрыла глаза, переждала слабость, втянула воздух носом медленно, чтобы не стошнило.
Лейла смотрела на неё и видела: Полина постарела прямо здесь, на лавке. В волосах прибавилось седины, кожа у висков стала суше. Под глазами осели тени, и взгляд потускнел, будто сил держать свет стало меньше.
Лейла почувствовала, как дрожат её собственные пальцы — не от холода, от отката.
— Цена, — сказала Лейла тихо.
Полина кивнула.
— Каждый шаг через это место забирает, — ответила она. — Сегодня забрал много. Я больше не приду. Не вытяну.
Она достала из кармана тонкий кристалл — прозрачный, с застывшей внутри белой искрой.
— Это оставлю, — сказала Полина. — Кристалл памяти. Он не лечит и не защищает. Когда станет совсем худо — пусть лежит перед глазами.
Марфа прищурилась, но кристалл не тронула. Только буркнула:
— Ладно. Лежи.
— А трубочка? — спросила она, кивнув на пустую.
— Пустая, — ответила Полина. — Одно применение.
Лейла долго смотрела на Полину. Потом сказала ровно:
— Ты пришла как врач.
Полина усмехнулась одними губами.
— Так и думайте.
Она подняла взгляд на Матвея.
— Пусть такие приходы будут редки. За них платят не только вы.
Матвей кивнул.
Полина поднялась. Пошатнулась, но устояла, упёрлась пальцами в стол, будто проверяла, слушаются ли кости.
— Мне пора, — сказала она. — Берегите мальчика. И друг друга. Лейла… ты умеешь.
Лейла кивнула, прижимая Петра к груди. У ребёнка был тёплый затылок и дыхание с паузами — осторожное, бережливое.
Возле угла снова прошла прозрачная рябь. Потянуло холодом и ржавчиной.
Полина шагнула туда, не оглядываясь, — и исчезла, как пар над водой.
Лейла ещё долго слышала в ушах тяжёлый вдох Полины, который стоил ей лет.
Пётр моргнул, будто привыкал к свету. Втянул воздух. Пауза. Ещё раз.
А острог — весь этот грязный мартовский двор с кашей под ногами — стал очень реальным: дрова надо рубить, воду кипятить, людей отводить от двери. А ребёнка — растить.
Глава 10. Беда у ворот
Май 1585 года. Острог на Иртыше. Четвёртый день после Николы Вешнего.
Яблоня за эту весну вытянулась, и тень от неё стала настоящей: в ней можно было переждать разговор, поставить вёдра, дать глазам отдохнуть от бликов на воде. У корней земля собирала тепло, как печной кирпич: там снег сходил первым, и трава вылезала раньше, чем у стены.
Люди сперва ходили смотреть, потом привыкли. Кто?то, проходя мимо, касался коры — как косяк трогают, проверяя, цел ли дом.
Лейла вынесла Петра во двор, чтобы в избе стало просторнее и чтобы дым не стоял в горле. Год ему был с небольшим, и он уже выпрямлялся, будто торопился стать большим. Дышал по?своему: размеренно, с паузами, бережно. Лейла к этому привыкла, но всё равно ловила себя на том, что слушает.
Пётр сидел на чурбане у крыльца, держал деревянную ложку и стучал ею по миске. В миске была вода — Лейла поставила, чтобы он пил отсюда, а не тянулся к ведру. Он стукнул ещё раз, замолчал и нахмурился, как будто решал задачу.
— Во… — выговорил он, примеряя звук.
Лейла хотела подсказать: «вода», — и удержалась. Пусть сам.
Пётр вытянул слово до конца, по слогам, с усилием:
— Во?да.
И в ту же секунду по воде в миске пошли круги.
Ложка лежала у него на коленях. Ни удара, ни толчка — а круги расходились, цеплялись за стенки, возвращались. У колодца мужик оглянулся, приподнял своё ведро и уставился в него, не понимая, что ищет.
— Кто в воду камень швырнул? — гаркнул он в сторону двора.
Женщина у корыта перекрестилась быстро и прошептала соседке:
— Опять… у дерева.
Соседка отмахнулась, но голос у неё дрогнул:
— Молчи. Не к добру.
Лейла замерла с полотенцем в руках. По коже под лопатками прошёл холодок — ясный, без паники: место слышит.
С дозорной башни утро разорвал крик:
— Тревога! С юга! В железе! Пешие! Без коней!
Лейла выдохнула и собралась, как на смене: голос, руки, порядок.
— Бабы — к реке! — крикнула она так, что и те, кто её недолюбливал, пошли. — Вёдра! Цепью! Дети — под церковный навес! Холсты сырые — на стены!
По двору ударили шаги. Загремели вёдра, заскрипели коромысла, кто?то споткнулся в грязи и выругался. Цепь потянулась к стенам ещё до того, как первые стрелы долетели.
Матвей выскочил из избы уже подпоясанный, с мечом на боку. Сергей шёл рядом — молча, с лицом плотным и спокойным. Ермак появился на крыльце, будто и не уходил ночью: в кольчуге, шапка набекрень, глаза ясные.
— Стены облить! — рявкнул он. — Пищали — к бойницам! Смолу — к воротам! Крюки — на лестницы! Шевелись!
Казаки разлетелись по местам. Кто?то тащил горшки со смолой, кто?то — связки мокрых холстов, кто?то — бочки.
Пётр, не понимая беды, упрямо повторил, подражая шуму:
— Во?да.
Лейла подхватила его на руки.
— Ты со мной, — сказала она коротко. — Тихо.
Пётр положил тёплую ладонь ей на шею и притих — вниманием.
***
Накануне вечером Яков долго смотрел в пустой котёл.
Копоть на стенках блестела, как мокрый лёд. На дне оставался тонкий след каши — он скоблил его ложкой до дерева, будто мог выскрести из пустоты ещё одну ложку жизни.
Жена стояла у двери и прижимала к себе младшего. Старшие сидели на лавке и молчали: губы пересохли, глаза не просили — только смотрели. В такой избе слова быстро кончаются.
— Всё? — спросила она тихо.
— Всё, — выдохнул Яков. — На нынче — всё.
Мальчишка протянул миску:
— Ещё…
Яков сжал челюсть и отодвинул миску.
— Нету.
Сказал резко — так, что сам вздрогнул. Потом отвернулся, чтобы не видеть их глаз.
Поздно ночью кто?то постучал в калитку — тихо, умело: три удара, пауза, ещё два. Яков вышел, кутаясь в тулуп, и сразу увидел тени у частокола. Чужие.
Голос был мягкий, спокойный, как на торге.
— У тебя дети, Яков. Мы знаем. У нас зерно. У нас соль. Ты только засов не держи, когда начнётся. Калитку на ладонь приоткрой. Мы зайдём пятернёй — и уйдём. Твоих не тронем.
Яков сглотнул.
— Вы… кто?
Тень усмехнулась без радости.
— Те, что с юга. В железе. Ты слыхал.
В ладонь Якова легли две серебряные монеты — тёплые, будто их только что держали. Сердце стукнуло так, что стало больно.
— Подумай, — сказал голос. — Согласишься — твоим будет что жевать. Упрёшься — придём всё равно.
Яков сжал монеты до боли и спрятал в кулак.
Он до рассвета выходил к калитке дважды — и дважды возвращался, так и не решившись ни на «да», ни на «нет». Ночь прошла, а ответ не сложился: только привычное «авось минет», которым люди прикрывают страх.
***
Теперь, днём, Матвей заметил Якова у боковой калитки.
Яков стоял слишком прямо и слишком старательно «проверял» засов. Лицо у него было мокрое — то ли от пота, то ли от сырости. Он оглянулся, встретился взглядом с Матвеем — и тут же отвёл глаза.
— Яков! — окликнул Матвей резко. — На стену! Чего тут топчешься?
— Я… я сейчас… — пробормотал тот и остался на месте.
Сергей, проходя мимо, задержал взгляд на створке на полсекунды. Ничего не сказал, но пальцы на рукояти ножа напряглись.
— Запомнил, — тихо бросил он Матвею.
Матвей кивнул.
***
С юга они шли плотной массой — пешие, в железе.
Кольчуги, панцири, шлемы, щиты. В руках — топоры, крюки, длинные ножи, у некоторых — луки. Двигались быстро, без крика, берегли дыхание для стены.
Первый полёт — стрелы с паклей и смолой. Пахнуло горелым жиром и сырым деревом.
Цепь уже работала: плеск — шаг — передача. Мокрые холсты повисли на бруствере тяжёлыми полосами. Стекало по брёвнам, забивалось в щели, делало стену скользкой. Горящие стрелы, ударяясь, шипели и гасли, оставляя чёрные пятна.
Где?то всё же прихватило паклю — сверху сразу прилетело ведро, и огонь умер, не успев разойтись.
— Лестницы! — крикнули на левом углу.
Две лестницы ткнулись в стену. По ним полезли. Казаки подцепляли крюками ступени и отталкивали. Кто?то сверху вылил смолу — густую, горячую. Она легла на железо и потекла по рукам. Внизу заорали. Лестница дёрнулась и рухнула в грязь вместе с двумя людьми.
Пищали хлопали коротко, тяжело. Пороховой дым бил в горло, глаза слезились. Ермак ходил по стене, как по настилу, и где голосом, где кулаком возвращал людей к месту.
— Не стой! — рявкнул он на молодого, который замешкался с зарядом. — Заряжай!
Пётр на руках у Лейлы смотрел на всё это сосредоточенно, без испуга. Он слушал шум так, как слушают дождь: что ближе, что дальше.
— Во… — сказал он снова.
— Тихо, — шепнула Лейла ему в волосы, будто этим могла удержать не ребёнка — себя.
***
Тарана у них не было. Коней тоже. Время жало. Они искали слабое.
И нашли.
Боковую калитку — малую, неудобную, про которую в обычный день забывают.
Матвей услышал её раньше, чем увидел: сухой скрип дерева, как если бы кто?то сдвинул крышку сундука.
— Боковая! — крикнул он.
Но опоздал на миг.
Створка приоткрылась на ладонь — и в эту ладонь уже пролезла рука в железной рукавице. Потом плечо. Потом ещё. Внутрь, в двор, на грязь, шагнули пятеро.
Крика не было. Они шли быстро, низко, под щитами, к колодцу и к складу. Один вытащил из?за пазухи пучок пакли, другой — огниво.
И тут Степан вылетел из?за угла, словно его дёрнули за жилу.
Степан в остроге был тихий, делал своё без показухи. В тяжёлое ставили его: упрямого, ровного, с руками, которые не отпускают.
Он ударил плечом в первого так, что тот поскользнулся и грохнулся на спину; железо звякнуло о камень. Второму Степан рубанул по кисти — туда, где железо тоньше. Третий попытался протиснуться мимо — Степан просто встал в проём всем телом.
— Закрывай! — крикнул он Матвею. Голос у него был злой — за секунду промедления.
Матвей рванул к дверце. Сергей — за ним.
Яков стоял рядом, вжавшись в стену. В руках у него блеснуло серебро — две точки, липкие от пота.
— Ты что натворил… — выдохнул Матвей, но слова утонули в шуме.
Степан сцепился с четвёртым, и в этот миг пятый, самый ловкий, ткнул ему под ребро длинным ножом — туда, где кольчуги не было. Степан вздрогнул, но не ушёл с места. Только зарычал — как человек, которому мешают закрыть дверь.
— Давай, — сказал он уже тише, будто не командовал, а просил. И толкнул врага назад, в грязь, коленом.
Матвей и Сергей навалились на створку, срываясь на мокром дереве. Засов упёрся: дерево разбухло от воды. Матвей вдавил плечом, Сергей ударил ладонью по железу, чтобы пошло. Засов наконец щёлкнул.
Калитка закрылась.
Снаружи по ней тут же ударили — раз, другой. Но теперь между ними было дерево, железо и люди.
Степан сделал шаг назад и опёрся рукой о стену. Лицо у него стало серым.
— Ничего… — выговорил он, хотя было видно: времени мало. — Главное… успели.
Он сполз на колени и остался так, будто присел передохнуть на минуту. Кровь темнела на рубахе, смешивалась с грязью.
Матвей присел рядом, подхватил его под плечи.
— Держись, — сказал он, и слово оказалось пустым: не за что было ухватиться.
Степан посмотрел на него коротко, как на старшего.
— Скажи Ермаку… — начал он и запнулся. Воздуха не хватило. — Скажи… чтоб…
Он попробовал вдохнуть и не смог. Выдохнул только:
— Ладно.
Голова качнулась. Рука, которой он упирался в стену, соскользнула и легла в грязь.
Лейла, увидев, уже бежала — по?врачебному, не оглядываясь. В руках у неё была тряпица и нож.
Она присела, прижала ладонь к ране, секунду слушала.
Потом подняла глаза на Матвея и слегка качнула головой.
— Всё, — сказала она тихо. Без причитаний. Как диагноз.
***
На стене атака стала слабеть.
Две лестницы сломали, третью оттолкнули. Огонь не пошёл — мокрые холсты сделали своё. Смола работала страшно и просто: люди в железе скользили, падали, мешали друг другу. Пищали били в плотную толпу у подножия, и те, кто ещё минуту назад шёл уверенно, теперь лежали в грязи, пытаясь подняться и не находя опоры.
Ермак, увидев, что дверца закрыта, перебросил людей к южному углу.
— Дави! — крикнул он. — Строй держи! Дави!
Казаки били, чтобы выжить: сбить со стены, оттолкнуть, не дать поджечь. И это сработало.
С юга раздался короткий свист — не на русский лад. Нападавшие начали отходить, прикрываясь щитами и вытаскивая своих. Не все успели: грязь держала, а под стенами вода превратила землю в липкую кашу.
Через несколько минут у стены остались только тела, ломаные лестницы и запах смолы.
Острог устоял. Дышал тяжело. Кто?то кашлял, кто?то матерился сквозь зубы, кто?то молча сидел прямо в грязи — ноги не слушались.
Лейла вытерла руки о тряпицу и сказала резко — чтобы слышали, чтобы не расползлись:
— Раненых — в лазарет. По двое. Под плечи. Не дёргать.
Она посмотрела на ближайшего, молодого, с белым лицом.
— Дыши. Слышишь? Дыши.
***
Якова нашли быстро.
Он остался у двери. Стоял как прибитый и пытался спрятать серебро в кулак, будто его не видно.
Сергей выдернул его за ворот — как мешок.
— К Ермаку, — сказал он.
Яков начал говорить сразу, ещё по дороге — сбивчиво, жалко, громко:
— Мне прижало! Мне сказали — зайдут и уйдут! Мне дети… мне зерно… я думал…
Матвей потом вспоминал его ладонь: как он сжимал серебро, будто это и была вся опора. Жалко — да. Но дверцу он всё равно открыл.
Ермак слушал молча. Лицо у него было тёмное. Когда Яков захлебнулся словами и замолчал, Ермак спросил одно:
— Калитку ты открыл?
Яков опустил голову.
— Открыл…
— Степан умер из?за тебя, — сказал Ермак просто, как факт.
Яков поднял глаза, и в них было всё: страх, стыд, злость на судьбу, желание спрятаться.
— Я… я боялся…
— Боялся — и продал, — сказал рядом отец Сильвестр. Голос ровный, без крика.
Кто?то у края толпы кашлянул сухо и сказал устало:
— Детей уведите. Чего им тут глазеть…
Женщина, стоявшая с мальчишкой на руках, отступила, прижала ребёнка к плечу и увела в сторону ещё двоих.
Ермак перевёл взгляд на старших.
— По правде надо, — сказал он. — Иначе завтра у нас будет место сквозное: кто захотел — прошёл.
Сильвестр перекрестился и сказал Якову:
— Покайся.
— Я… — Яков заплакал и тут же вытер слёзы рукавом, злясь на себя. — Я боялся.
— Страх — причина, — сказал Сильвестр. — А поступок твой — поступок.
Приговор Ермак произнёс ровно, без выкрика:
— Казнить.
Казнь была к вечеру — быстро. Люди стояли плотно и молчали, без речей: чтобы следующий знал, чем кончается «авось».
Когда всё закончилось, Ермак сказал только:
— Расходитесь. Работы полно.
