- Здравствуйте, фройляйн Анна, - услышала я знакомый гипнотический голос и интуитивно задрожала - передо мной был сам Бекермайер.
- Здравствуйте, господин учитель, - старалась произнести я как можно более твёрдо, но голос предательски дрожал.
- Как ваши дела? Ничего не случилось? Выглядите вы не очень, - продолжал он говорить голосом змея-искусителя.
- Я в порядке! - воскликнула я, чем окончательно выдала свой страх перед ним.
Ах, ну да - если боится его разоблачения, значит, в чём-то виновата или замышляет что-то тёмное. Я видела, как лицо математика перекосилось в кривой усмешке.
- Если что, вот, держите, - он протянул мне визитку.
Я пригляделась. Обычная бумажка с аккуратно выведенным адресом. Постойте... Кайзерягерштрассе 8?! Это же... Это же адрес полицейского участка! Бекермайер смотрел на меня с тихим злорадством, довольный своей выходкой.
- Если что, вы будете знать, где вас ждут. Надеюсь, этот адрес вам запоминать впредь не потребуется. Но я слежу за вами. Помните об этом, Зигель.
С тем и ушёл, а я потом весь день ходила с трясущимися руками, чувствуя этот железный обруч контроля, сжимавшийся на моём горле.
Это и удерживало меня от осуществления замысла. До поры до времени.
Опять в моей памяти всплыла карикатура на математика и фройляйн Ингрид. Теперь впору на месте того пуделя рисовать меня саму. Ведь я, получается, позволила ему помыкать собой, держать на коротком поводке? Для меня сама мысль о том, что так легко поддалась чужому влиянию, была невыносимой и больно била по самолюбию. Мне казалось: если прогуляю уроки или снова попытаюсь зайти в подвал, чтобы поговорить с Гердой, или попробую взорвать пиротехнику, непременно увижу перед собой знакомую сухощавую фигуру и вытянутое грубое лицо математика.
Инспектор прекрасно видел всё. Человек проницательный, он сразу понял, о чём думаю, и открыто дожимал меня. Чувствовал, что меня надолго не хватит.
– Вот так-так... – Дитрих вытянул ноги и вновь взглянул на меня тёмными глазами, – выходит, математик держал вас железной клешнёй за горло. Я и не думал, что можно так сильно влиять на человека. Весь педагогический коллектив бессилен, а один только Бекермайер вас укротил, как собачонку, – инспектор сопровождал свои монологи раздражающим хихиканьем, – и всё же признайтесь: вы не решились бы на такое, сложись обстоятельства чуть-чуть иначе.
Я дрожала всем телом и не решалась взглянуть инспектору в глаза. Он чувствовал, что вот-вот дожмёт меня.
– Фотограф, конечно, изрядно намудрил с ретушью... –неожиданно перевёл он разговор. У меня похолодели пальцы от этой фразы. Знает, он всё знает! Он точно ждал, когда сама признаюсь!
– Знаете, вы сейчас больше похожи на светскую дурочку. И что же, не писал он вам?
– Писал! И что с того?! – моё лицо налилось краской, теперь я дрожала от гнева, – какое это имеет отношение к делу?!
– Ровно никакого! Просто мысль о том, что там, за поворотом, нас ждёт нечто новое, подлинное личное счастье – это то, что греет ночами и не даёт бросаться из крайности в крайность. Что же было последней каплей?
Он всё знал ещё тогда, когда в первый раз меня допрашивал, и когда дал мне почитать протокол допроса Сары. Чего ему от меня надо?
– Видите ли, фройляйн Анна… Думаю, случилось нечто, похожее на кошмарный сон. Такой, который надолго застревает в мозгу, точно заноза. И не отогнать ничем, разве что можно напиться до беспамятства. Но это ненадолго, поверьте.
– Это было наяву... – пробормотала я, почувствовав, как глаза предательски жжёт. – Наяву!
Не выдержав, я разрыдалась. Давясь слезами и словами, стала рассказывать о том, что было накануне. Впрочем, инспектор всё знал и так – ждал, пока подтвержу его догадки.
В тот день меня опять наказали – оставили без обеда. Хотя сказать «заперли» – это преувеличение: хотя окно располагалось довольно высоко, его легко можно было открыть и выбраться во внутренний двор школы. Только большого смысла в этом не было: путь на волю преграждали массивные ворота, через которые в хозяйственный двор заезжали грузовые экипажи с инвентарём и прочим нужным и не очень хламом. Однако всё же прогуляться по двору куда веселее, чем сидеть взаперти! Сегодня я решила выбраться наружу. Но только открыла окно, как услышала позади себя сипловатый голос Генриха, племянника нашего сторожа, который недавно, как говорили, вернулся с каторги. Это был здоровущий мужик с красной рожей и противными бегающими глазками.
– Далеко ли собралась лететь, птичка?
– А что мне, здесь задыхаться? – равнодушно отозвалась я, – такая духота! Сегодня как раз начали топить печи!
Пока я слезала с подоконника обратно в класс, Генрих подошёл очень близко, почти вплотную. Это было неприятно – от него разило потом. Стало противно и страшно. Хотела отойти в сторону, но он схватил меня за плечо и рванул к себе.
– Бедняжка Анна, ты так много времени взаперти провела... Небось, скучно одной?
– Что вам нужно? – в растерянности спросила я, глядя в его крысиные глазки.
– Ничего такого особенного. Я могу освободить тебя: сделаю вид, что не заметил, как ты ушла. Хочешь, помогу тебе, только если очень хорошо об этом попросишь... Понимаешь?
На этих словах рука Генриха соскользнула с моего плеча на грудь. Я попыталась оттолкнуть мерзкого мужика, но он был намного сильнее. Ухватив за локоть, он отвесил мне несколько пощечин с такой силой, что на пару минут я отключилась. Подонку хватило времени, чтобы оттащить меня в сторону.
Что случилось после, помню плохо. Потные руки Генриха полезли ко мне под одежду, разорвали подол платья и добрались до тела. Попыталась вырваться – не сумела. Кричать смысла не было: поблизости – никого, да и не привыкла я звать на помощь, потому что никогда и никто мне не помогал, не понимал, не жалел.
Когда сторожу удалось побороть мое сопротивление, испытала не только боль, но и унижение, страшнее которого и быть не может. В этот момент вдруг поняла смысл слова «надругательство». Он именно надругался надо мной, зверски надругался, я даже потеряла сознание от боли.
Когда очнулась, этот ублюдок успел улизнуть из класса, оставив дверь открытой. С трудом поднялась на ноги: так больно, так плохо, что, казалось, шагу не смогу ступить – и все же пошла.
Сумерки спасали от чужих взглядов – и только! Боль рвала тело изнутри.
Добиралась до дома долго, стараясь держаться теневой стороны улиц, жалась к домам – лишь бы никто не заметил меня, не обратил внимания на зареванную девчонку, которая еле передвигает ноги, а на лбу будто написано: «изнасилованная»!
Давно озлобленная, предпочитавшая, чтобы плакали другие, я ревела!
Дойдя до дома, заперлась у себя и рыдала до самой ночи. Руками зажимала рот, чтобы заглушить обиду, рвущую грудь воем. Перед глазами стояла глумливая лоснящаяся рожа Генриха. Мне казалось, я ощущаю егозловонное дыхание. Потом собралась с силами, умылась, да еще одеколоном попрыскалась… И все-таки вонь и грязь недавнего унижения не отпускали. Рухнув на постель, уткнулась носом в подушку и тихо скулила, проклиная коварного насильника, школу, все на свете…
Время приблизилось к полуночи, когда мне пришло в голову, что единственный выход, возможность избавиться от позора и ежедневных мучений - ведь я уже давно не жила, а мучилась, - это покончить со всем раз и навсегда.
Взглядом стала обшаривать комнату… В потолок был вбит большой крюк, с которого на цепи свисала лампа. Сейчас она не горела, комната освещалась свечой, одиноко мигавшей на комоде. Я решилась… Открыла один из ящиков комода и сразу увидела то, что требовалось – голубой шелковый шарф, который мне очень нравился. Вот он и украсит мою шею в последний раз!
Осторожно пододвинув стол, я с трудом взгромоздила на него табурет и трясущимися руками потянулась к крюку. Крепко привязав к нему один конец шарфа, из другого соорудила скользящую петлю и просунула в нее голову.
Готово.
Осталось попрощаться с жизнью. Совсем скоро меня не будет, душа моя отлетит... А потом сверху будет наблюдать за теми, кто остался на земле?
Останется?! Генрих и все мои мучители останутся, а меня не будет? Эта мысль пронзила жестокой реальностью и заставила остановиться. Я вынула голову из петли, медленно слезла с табуретки, а затем сползла со стола на пол.
Нет уж! Гнев душил сильнее так и не пущенной в дело шелковой удавки. Не бывать этому! Умереть должны они, а не я!
Впрочем, в это утро меня хватило только на то, чтобы отвязать шарф от крюка и кое-что кое-куда спрятать, а также зашить разорванное платье.
Шить я никогда не умела. Недаром на уроках домоводства у меня всегда сплошняком стояли одни неудовлетворительные оценки. Поэтому шов получился грубый и очень заметный. Но мне уже было всё равно. В этот день в гимназию я не пошла, сказав родителям, что простудилась. Мама посмотрела на меня с сомнением, но потом кивнула головой и заметила:
– Ты и правда очень бледна. Ложись, поспи.
Родители ушли по своим делам, а служанке было приказано приносить мне каждые два часа липовый отвар и полоскание для горла.
Как ни странно, после рассвета я заснула и проспала до десяти часов вечера. Служанка честно пыталась меня будить, чтобы влить в меня порцию липового отвара, но ей это не удалось.
Проснувшись вечером, я целых полторы минуты была почти счастлива. Но потом боль напомнила мне обо всём случившемся, и меня снова охватило полное отчаяние. За дверью слышалось негромкое позвякивание чайной посуды. Мои родители пили вечерний чай.
Я не представляла, как я сейчас встану и выйду в гостиную. Я не только не хотела никого видеть, но и просто не могла. Перед глазами постоянно стояли масляные глазки Генриха, и казалось, в воздухе ощущается смрадный запах его дыхания, отдающего луком и гнилыми зубами.
Мне нужно было чем-то отвлечься. Я опустилась на колени перед ящиком с прошлогодними тетрадками, нашла тетрадь, в которой когда-то набрасывала различные планы поджога школы и стала их изучать.
Один из них показался вполне осуществимым. Правда, когда я его рисовала, я ещё не думала про взрыв в подвале. Теперь, пририсовав к своему плану подвал, я подумала, что, в общем-то, у меня уже почти всё готово, оставалось добыть керосин для поджога и стащить из комнаты отца будильник для приготовления взрывного устройства, так как будильник из комнаты служанки я уже использовала, а мама будильников не держала.
Следующие несколько дней вспоминаются мне лишь отрывочно, разрозненными картинками. Вот я стою у дверей в гимназический подвал и срываю приклеенную ранее дужку висячего замка, вот я отпиливаю ножовкой чашку от будильника в дровяном сарае, так как она не откручивалась. Вот – пересыпаю какие-то отцовские желудочные таблетки из стеклянного пузырька, для того, чтобы прикрутить этот пузырёк вместо чашки. И все ночи я хожу, хожу из угла в угол по своей комнате, стараясь избавиться от жуткого воспоминания и висящего в воздухе запаха дыхания Генриха.
Конечно, я тогда была не в своём уме! Кто же сомневается… Да только это не будет мне оправданием, так как отомстить своим обидчикам я планировала гораздо раньше.
Я не знаю, сколько дней прошло – день, два, три?
А потом настал день, в который я как будто бы проснулась.
Все звуки и цвета стали особенно яркими, и откуда-то во мне взялась необыкновенная энергия. Меня как будто кто-то подгонял – быстрее, быстрее! Да только вспомнить, что уже было готово для осуществления моего плана, а что – ещё нет, я не могла. Предыдущие несколько сонных дней выпали из моей жизни. Однако потом я увидела, что взрывное устройство полностью готово, и под кроватью спрятаны две бутыли с керосином. Можете меня убить, но я не знаю, когда именно, в какой день я их взяла. С утра я бодро и быстро отправилась в гимназию, где и узнала, что наш математик снова заболел, и вместо его уроков у нас будет контрольная по истории.
Отсутствие Бекермайера также благотворно подействовало на моё состояние. Я даже улыбалась одноклассницам и пыталась принимать участие в общих разговорах. Но девочки только испуганно вздрагивали, услышав мой голос, и старались отойти подальше. Я просидела все уроки, что теперь для меня было огромной редкостью, затем некоторое время бездумно перебирала книги в библиотеке. Я собиралась с духом. В общем-то, всё уже для меня было ясно.
Настал тот самый день. В моей сумке, завёрнутое в полотенце, лежало взрывное устройство между двумя литровыми бутылями керосина. Очень кстати в это утро пошёл дождь. Я надела длинный, до земли, дождевик с капюшоном, в один карман которого положила револьвер, а в другой – старый охотничий нож, также доставшийся мне от деда. В гимназию я пришла одной из первых, поэтому стала тянуть время, выжидая, пока в вестибюле соберётся побольше людей. Мне нужно было, чтобы толпа заслонила сторожу обзор, тогда я спокойно смогу пройти к лестнице в подвал.
Минут через десять так и случилось. Я уже привычным жестом дёрнула приклеенную дужку замка, и, войдя под старые кирпичные своды, увидела, что снесённые мною ранее в центр подвала бутыли с керосином так никто и не расставил по полкам. Это было очень кстати. Своё устройство я уложила прямо поверх бутылей и установила будильник на три часа дня. Как раз будет заканчиваться последний урок. К тому же, в гимназии уже не будет двух первых классов, уроки которых обычно заканчиваются раньше. Мне вовсе не хотелось убивать малолеток.
Выходя из подвала, я вспомнила, что не взяла в этот раз с собой клей, чтобы приклеить дужку замка. Но потом подумала, что этого уже и не нужно. Вряд ли кто-нибудь зайдёт в подвал за оставшиеся несколько часов. Ну, а если зайдёт… Значит, не судьба в очередной раз испытать «отложенный взрыв».
Я поднялась снова в вестибюль, и вдруг меня прошиб холодный пот: у барьера гардероба стоял насильник Генрих и разговаривал со своим дядей-сторожем.
Я как будто вросла в пол. Не могла сделать ни шагу. В это время откуда-то сверху раздался властный голос фрау Вельзер:
– Почему посторонние в помещении гимназии?
Гардеробщик виновато заморгал красными веками и начал бормотать:
– Племянник мой зашёл на минутку, помочь я его попросил, а то мостовая у нас перед парадной дверью совсем никуда не годится… Он сейчас пойдёт и булыжнички аккуратненько уложит.
Генрих коротко хохотнул и вышел в парадную дверь. Я рванулась к чёрному ходу, и только отбежав на соседнюю улицу, смогла остановиться. Находиться вблизи этого существа (язык не поворачивался назвать его человеком) я не могла.
Некоторое время я бесцельно кружила по улицам вокруг гимназии. Затем села на лавочку в городском парке – сумка с двумя литровыми бутылями била меня по спине. Надо было пересилить себя и всё-таки вернуться. Даже если взрыв случится так, как я предполагаю, он является только одной составляющей моего плана. Те, кого я ненавижу сильнее всего, должны умереть обязательно, я сама должна это видеть.
Сидя на лавочке и болтая ногами, я слушала удары часов на ратуше.
Дождь кончился.
Мой дождевик с капюшоном начинал выглядеть нелепо, но снимать его я не собиралась. Наконец, пробило половину второго. Я, нога за ногу, поплелась обратно к зданию гимназии. Я искренне надеялась, что Генриха у парадного входа уже нет. Но, к сожалению, моя надежда не оправдалась. Он был тут. Сидел и курил самокрутку у небольшой кучки сложенных вместе булыжников.
- Здравствуйте, господин учитель, - старалась произнести я как можно более твёрдо, но голос предательски дрожал.
- Как ваши дела? Ничего не случилось? Выглядите вы не очень, - продолжал он говорить голосом змея-искусителя.
- Я в порядке! - воскликнула я, чем окончательно выдала свой страх перед ним.
Ах, ну да - если боится его разоблачения, значит, в чём-то виновата или замышляет что-то тёмное. Я видела, как лицо математика перекосилось в кривой усмешке.
- Если что, вот, держите, - он протянул мне визитку.
Я пригляделась. Обычная бумажка с аккуратно выведенным адресом. Постойте... Кайзерягерштрассе 8?! Это же... Это же адрес полицейского участка! Бекермайер смотрел на меня с тихим злорадством, довольный своей выходкой.
- Если что, вы будете знать, где вас ждут. Надеюсь, этот адрес вам запоминать впредь не потребуется. Но я слежу за вами. Помните об этом, Зигель.
С тем и ушёл, а я потом весь день ходила с трясущимися руками, чувствуя этот железный обруч контроля, сжимавшийся на моём горле.
Это и удерживало меня от осуществления замысла. До поры до времени.
Опять в моей памяти всплыла карикатура на математика и фройляйн Ингрид. Теперь впору на месте того пуделя рисовать меня саму. Ведь я, получается, позволила ему помыкать собой, держать на коротком поводке? Для меня сама мысль о том, что так легко поддалась чужому влиянию, была невыносимой и больно била по самолюбию. Мне казалось: если прогуляю уроки или снова попытаюсь зайти в подвал, чтобы поговорить с Гердой, или попробую взорвать пиротехнику, непременно увижу перед собой знакомую сухощавую фигуру и вытянутое грубое лицо математика.
Глава 42. Накануне
Инспектор прекрасно видел всё. Человек проницательный, он сразу понял, о чём думаю, и открыто дожимал меня. Чувствовал, что меня надолго не хватит.
– Вот так-так... – Дитрих вытянул ноги и вновь взглянул на меня тёмными глазами, – выходит, математик держал вас железной клешнёй за горло. Я и не думал, что можно так сильно влиять на человека. Весь педагогический коллектив бессилен, а один только Бекермайер вас укротил, как собачонку, – инспектор сопровождал свои монологи раздражающим хихиканьем, – и всё же признайтесь: вы не решились бы на такое, сложись обстоятельства чуть-чуть иначе.
Я дрожала всем телом и не решалась взглянуть инспектору в глаза. Он чувствовал, что вот-вот дожмёт меня.
– Фотограф, конечно, изрядно намудрил с ретушью... –неожиданно перевёл он разговор. У меня похолодели пальцы от этой фразы. Знает, он всё знает! Он точно ждал, когда сама признаюсь!
– Знаете, вы сейчас больше похожи на светскую дурочку. И что же, не писал он вам?
– Писал! И что с того?! – моё лицо налилось краской, теперь я дрожала от гнева, – какое это имеет отношение к делу?!
– Ровно никакого! Просто мысль о том, что там, за поворотом, нас ждёт нечто новое, подлинное личное счастье – это то, что греет ночами и не даёт бросаться из крайности в крайность. Что же было последней каплей?
Он всё знал ещё тогда, когда в первый раз меня допрашивал, и когда дал мне почитать протокол допроса Сары. Чего ему от меня надо?
– Видите ли, фройляйн Анна… Думаю, случилось нечто, похожее на кошмарный сон. Такой, который надолго застревает в мозгу, точно заноза. И не отогнать ничем, разве что можно напиться до беспамятства. Но это ненадолго, поверьте.
– Это было наяву... – пробормотала я, почувствовав, как глаза предательски жжёт. – Наяву!
Не выдержав, я разрыдалась. Давясь слезами и словами, стала рассказывать о том, что было накануне. Впрочем, инспектор всё знал и так – ждал, пока подтвержу его догадки.
В тот день меня опять наказали – оставили без обеда. Хотя сказать «заперли» – это преувеличение: хотя окно располагалось довольно высоко, его легко можно было открыть и выбраться во внутренний двор школы. Только большого смысла в этом не было: путь на волю преграждали массивные ворота, через которые в хозяйственный двор заезжали грузовые экипажи с инвентарём и прочим нужным и не очень хламом. Однако всё же прогуляться по двору куда веселее, чем сидеть взаперти! Сегодня я решила выбраться наружу. Но только открыла окно, как услышала позади себя сипловатый голос Генриха, племянника нашего сторожа, который недавно, как говорили, вернулся с каторги. Это был здоровущий мужик с красной рожей и противными бегающими глазками.
– Далеко ли собралась лететь, птичка?
– А что мне, здесь задыхаться? – равнодушно отозвалась я, – такая духота! Сегодня как раз начали топить печи!
Пока я слезала с подоконника обратно в класс, Генрих подошёл очень близко, почти вплотную. Это было неприятно – от него разило потом. Стало противно и страшно. Хотела отойти в сторону, но он схватил меня за плечо и рванул к себе.
– Бедняжка Анна, ты так много времени взаперти провела... Небось, скучно одной?
– Что вам нужно? – в растерянности спросила я, глядя в его крысиные глазки.
– Ничего такого особенного. Я могу освободить тебя: сделаю вид, что не заметил, как ты ушла. Хочешь, помогу тебе, только если очень хорошо об этом попросишь... Понимаешь?
На этих словах рука Генриха соскользнула с моего плеча на грудь. Я попыталась оттолкнуть мерзкого мужика, но он был намного сильнее. Ухватив за локоть, он отвесил мне несколько пощечин с такой силой, что на пару минут я отключилась. Подонку хватило времени, чтобы оттащить меня в сторону.
Что случилось после, помню плохо. Потные руки Генриха полезли ко мне под одежду, разорвали подол платья и добрались до тела. Попыталась вырваться – не сумела. Кричать смысла не было: поблизости – никого, да и не привыкла я звать на помощь, потому что никогда и никто мне не помогал, не понимал, не жалел.
Когда сторожу удалось побороть мое сопротивление, испытала не только боль, но и унижение, страшнее которого и быть не может. В этот момент вдруг поняла смысл слова «надругательство». Он именно надругался надо мной, зверски надругался, я даже потеряла сознание от боли.
Когда очнулась, этот ублюдок успел улизнуть из класса, оставив дверь открытой. С трудом поднялась на ноги: так больно, так плохо, что, казалось, шагу не смогу ступить – и все же пошла.
Сумерки спасали от чужих взглядов – и только! Боль рвала тело изнутри.
Добиралась до дома долго, стараясь держаться теневой стороны улиц, жалась к домам – лишь бы никто не заметил меня, не обратил внимания на зареванную девчонку, которая еле передвигает ноги, а на лбу будто написано: «изнасилованная»!
Давно озлобленная, предпочитавшая, чтобы плакали другие, я ревела!
Дойдя до дома, заперлась у себя и рыдала до самой ночи. Руками зажимала рот, чтобы заглушить обиду, рвущую грудь воем. Перед глазами стояла глумливая лоснящаяся рожа Генриха. Мне казалось, я ощущаю егозловонное дыхание. Потом собралась с силами, умылась, да еще одеколоном попрыскалась… И все-таки вонь и грязь недавнего унижения не отпускали. Рухнув на постель, уткнулась носом в подушку и тихо скулила, проклиная коварного насильника, школу, все на свете…
Время приблизилось к полуночи, когда мне пришло в голову, что единственный выход, возможность избавиться от позора и ежедневных мучений - ведь я уже давно не жила, а мучилась, - это покончить со всем раз и навсегда.
Взглядом стала обшаривать комнату… В потолок был вбит большой крюк, с которого на цепи свисала лампа. Сейчас она не горела, комната освещалась свечой, одиноко мигавшей на комоде. Я решилась… Открыла один из ящиков комода и сразу увидела то, что требовалось – голубой шелковый шарф, который мне очень нравился. Вот он и украсит мою шею в последний раз!
Осторожно пододвинув стол, я с трудом взгромоздила на него табурет и трясущимися руками потянулась к крюку. Крепко привязав к нему один конец шарфа, из другого соорудила скользящую петлю и просунула в нее голову.
Готово.
Осталось попрощаться с жизнью. Совсем скоро меня не будет, душа моя отлетит... А потом сверху будет наблюдать за теми, кто остался на земле?
Останется?! Генрих и все мои мучители останутся, а меня не будет? Эта мысль пронзила жестокой реальностью и заставила остановиться. Я вынула голову из петли, медленно слезла с табуретки, а затем сползла со стола на пол.
Нет уж! Гнев душил сильнее так и не пущенной в дело шелковой удавки. Не бывать этому! Умереть должны они, а не я!
Впрочем, в это утро меня хватило только на то, чтобы отвязать шарф от крюка и кое-что кое-куда спрятать, а также зашить разорванное платье.
Шить я никогда не умела. Недаром на уроках домоводства у меня всегда сплошняком стояли одни неудовлетворительные оценки. Поэтому шов получился грубый и очень заметный. Но мне уже было всё равно. В этот день в гимназию я не пошла, сказав родителям, что простудилась. Мама посмотрела на меня с сомнением, но потом кивнула головой и заметила:
– Ты и правда очень бледна. Ложись, поспи.
Родители ушли по своим делам, а служанке было приказано приносить мне каждые два часа липовый отвар и полоскание для горла.
Как ни странно, после рассвета я заснула и проспала до десяти часов вечера. Служанка честно пыталась меня будить, чтобы влить в меня порцию липового отвара, но ей это не удалось.
Проснувшись вечером, я целых полторы минуты была почти счастлива. Но потом боль напомнила мне обо всём случившемся, и меня снова охватило полное отчаяние. За дверью слышалось негромкое позвякивание чайной посуды. Мои родители пили вечерний чай.
Я не представляла, как я сейчас встану и выйду в гостиную. Я не только не хотела никого видеть, но и просто не могла. Перед глазами постоянно стояли масляные глазки Генриха, и казалось, в воздухе ощущается смрадный запах его дыхания, отдающего луком и гнилыми зубами.
Мне нужно было чем-то отвлечься. Я опустилась на колени перед ящиком с прошлогодними тетрадками, нашла тетрадь, в которой когда-то набрасывала различные планы поджога школы и стала их изучать.
Один из них показался вполне осуществимым. Правда, когда я его рисовала, я ещё не думала про взрыв в подвале. Теперь, пририсовав к своему плану подвал, я подумала, что, в общем-то, у меня уже почти всё готово, оставалось добыть керосин для поджога и стащить из комнаты отца будильник для приготовления взрывного устройства, так как будильник из комнаты служанки я уже использовала, а мама будильников не держала.
Следующие несколько дней вспоминаются мне лишь отрывочно, разрозненными картинками. Вот я стою у дверей в гимназический подвал и срываю приклеенную ранее дужку висячего замка, вот я отпиливаю ножовкой чашку от будильника в дровяном сарае, так как она не откручивалась. Вот – пересыпаю какие-то отцовские желудочные таблетки из стеклянного пузырька, для того, чтобы прикрутить этот пузырёк вместо чашки. И все ночи я хожу, хожу из угла в угол по своей комнате, стараясь избавиться от жуткого воспоминания и висящего в воздухе запаха дыхания Генриха.
Конечно, я тогда была не в своём уме! Кто же сомневается… Да только это не будет мне оправданием, так как отомстить своим обидчикам я планировала гораздо раньше.
Я не знаю, сколько дней прошло – день, два, три?
А потом настал день, в который я как будто бы проснулась.
Все звуки и цвета стали особенно яркими, и откуда-то во мне взялась необыкновенная энергия. Меня как будто кто-то подгонял – быстрее, быстрее! Да только вспомнить, что уже было готово для осуществления моего плана, а что – ещё нет, я не могла. Предыдущие несколько сонных дней выпали из моей жизни. Однако потом я увидела, что взрывное устройство полностью готово, и под кроватью спрятаны две бутыли с керосином. Можете меня убить, но я не знаю, когда именно, в какой день я их взяла. С утра я бодро и быстро отправилась в гимназию, где и узнала, что наш математик снова заболел, и вместо его уроков у нас будет контрольная по истории.
Отсутствие Бекермайера также благотворно подействовало на моё состояние. Я даже улыбалась одноклассницам и пыталась принимать участие в общих разговорах. Но девочки только испуганно вздрагивали, услышав мой голос, и старались отойти подальше. Я просидела все уроки, что теперь для меня было огромной редкостью, затем некоторое время бездумно перебирала книги в библиотеке. Я собиралась с духом. В общем-то, всё уже для меня было ясно.
Глава 43. Час расплаты
Настал тот самый день. В моей сумке, завёрнутое в полотенце, лежало взрывное устройство между двумя литровыми бутылями керосина. Очень кстати в это утро пошёл дождь. Я надела длинный, до земли, дождевик с капюшоном, в один карман которого положила револьвер, а в другой – старый охотничий нож, также доставшийся мне от деда. В гимназию я пришла одной из первых, поэтому стала тянуть время, выжидая, пока в вестибюле соберётся побольше людей. Мне нужно было, чтобы толпа заслонила сторожу обзор, тогда я спокойно смогу пройти к лестнице в подвал.
Минут через десять так и случилось. Я уже привычным жестом дёрнула приклеенную дужку замка, и, войдя под старые кирпичные своды, увидела, что снесённые мною ранее в центр подвала бутыли с керосином так никто и не расставил по полкам. Это было очень кстати. Своё устройство я уложила прямо поверх бутылей и установила будильник на три часа дня. Как раз будет заканчиваться последний урок. К тому же, в гимназии уже не будет двух первых классов, уроки которых обычно заканчиваются раньше. Мне вовсе не хотелось убивать малолеток.
Выходя из подвала, я вспомнила, что не взяла в этот раз с собой клей, чтобы приклеить дужку замка. Но потом подумала, что этого уже и не нужно. Вряд ли кто-нибудь зайдёт в подвал за оставшиеся несколько часов. Ну, а если зайдёт… Значит, не судьба в очередной раз испытать «отложенный взрыв».
Я поднялась снова в вестибюль, и вдруг меня прошиб холодный пот: у барьера гардероба стоял насильник Генрих и разговаривал со своим дядей-сторожем.
Я как будто вросла в пол. Не могла сделать ни шагу. В это время откуда-то сверху раздался властный голос фрау Вельзер:
– Почему посторонние в помещении гимназии?
Гардеробщик виновато заморгал красными веками и начал бормотать:
– Племянник мой зашёл на минутку, помочь я его попросил, а то мостовая у нас перед парадной дверью совсем никуда не годится… Он сейчас пойдёт и булыжнички аккуратненько уложит.
Генрих коротко хохотнул и вышел в парадную дверь. Я рванулась к чёрному ходу, и только отбежав на соседнюю улицу, смогла остановиться. Находиться вблизи этого существа (язык не поворачивался назвать его человеком) я не могла.
Некоторое время я бесцельно кружила по улицам вокруг гимназии. Затем села на лавочку в городском парке – сумка с двумя литровыми бутылями била меня по спине. Надо было пересилить себя и всё-таки вернуться. Даже если взрыв случится так, как я предполагаю, он является только одной составляющей моего плана. Те, кого я ненавижу сильнее всего, должны умереть обязательно, я сама должна это видеть.
Сидя на лавочке и болтая ногами, я слушала удары часов на ратуше.
Дождь кончился.
Мой дождевик с капюшоном начинал выглядеть нелепо, но снимать его я не собиралась. Наконец, пробило половину второго. Я, нога за ногу, поплелась обратно к зданию гимназии. Я искренне надеялась, что Генриха у парадного входа уже нет. Но, к сожалению, моя надежда не оправдалась. Он был тут. Сидел и курил самокрутку у небольшой кучки сложенных вместе булыжников.
