Содержание
Эта книга — история о первой любви, взрослении и сложных выборах, которые приходится делать на пороге взрослой жизни. Она содержит сцены, которые могут вызвать сильные эмоции у читателей, столкнувшихся с похожим опытом.
В тексте присутствуют:
? Откровенные сцены, описывающие сексуальные отношения между подростками
? Употребление алкоголя несовершеннолетними, включая эпизоды в состоянии сильного опьянения
? Эмоциональные кризисы, сцены тяжёлых ссор и физических конфликтов между героями
? Описания депрессивных состояний, чувства одиночества, эмоциональной пустоты и отчаяния
? Тема потери, горя и её переживания
? Семейные проблемы (развод родителей, эмоциональное давление, отсутствие поддержки)
? Рассматриваются темы неразделённой любви, отвержения и внутренней борьбы с чувством собственной незначительности
Если вы переживаете сложный период, связанный с утратой, депрессией или эмоциональным кризисом, пожалуйста, позаботьтесь о себе: возможно, вам стоит отложить чтение или обратиться за поддержкой к близким и специалистам. Помните: вы не одни, и просить о помощи — нормально.
Последний звонок
Аня
Утро началось дома с лёгкого скандала: мама настаивала на туфлях на каблуке, а я хотела надеть балетки — всё-таки стоять на линейке часа полтора. «Ты же выпускница, Аня, а не на рынок собралась», — ворчала она, поправляя мои волосы, пока я уворачивалась от лака. Отец, проходя мимо с чашкой кофе, бросил: «Отстань от ребёнка, пусть идёт как хочет». Мама замерла с расчёской в руке, и между ними повисла та самая тишина, которая в последнее время заменяла им разговоры.
— Спасибо, пап, — пробормотала я и выскользнула в прихожую, пока они не начали выяснять, кто из них лучше заботится о ребёнке.
Кирилл уже топтался у двери — он как единственный младший брат выпускницы тоже обязан был присутствовать. Я чмокнула его в макушку, он фыркнул: «Ань, ну хватит, я не маленький». И мы вышли на лестничную клетку, оставив родителей доспорить наедине.
Солнце палило не по-июньски — будто лето сорвалось с цепи на сутки раньше и теперь навёрстывало упущенное. Тополиный пух висел в воздухе ленивыми облаками, оседал на чёрные рукава пиджаков, на белые фартуки, на причёски, которые мамы сооружали с пяти утра. Я стояла на школьном крыльце, сжимая в потной ладони ленту «Выпускник», и чувствовала, как тонкая ткань платья прилипает к лопаткам. Все смотрели на нас с Максом. Мы стояли в первом ряду, как экспонаты на витрине — золотая медаль, гордость школы, идеальная пара.
Интересно, они видят, что коленки дрожат не от радости, а от недосыпа?
Макс сжимал мою вторую руку — уверенно, как всегда. Его ладонь была тёплой и чуть влажной, но он улыбался своей фирменной улыбкой, от которой у половины девчонок в школе подкашивались ноги. Тёмные волосы аккуратно уложены, белая рубашка сидит идеально, подбородок вздёрнут. Сын мэра. Капитан футбольной команды. Мой парень с девятого класса. Я знала каждую чёрточку его лица лучше, чем собственное отражение.
Директор, Ирина Борисовна, в своём бессменном синем костюме и с причёской «хала», вещала в микрофон что-то про светлое будущее и новые горизонты. Её голос гудел в динамиках, разносился по всему двору и смешивался с плачем мам на задних рядах. Я почти не слушала. Вместо этого я высматривала маму, которая обещала прийти вместе с отцом, несмотря на их утреннюю ссору из-за дурацкого чека из ресторана.
Придут. Обязательно придут. Они же умеют играть идеальную семью не хуже меня.
Маму я так и не нашла, зато нашла Тёму.
Он стоял чуть поодаль, у старого дуба на краю площадки, и совсем не пытался изображать умиление. Светлые волосы торчали в разные стороны, словно он только что продрал глаза и даже не удосужился причесаться. Линялая футболка с логотипом какой-то рок-группы, джинсы с пятном машинного масла на колене — он пришёл прямо из мастерской дяди Паши, где вчера допоздна возился с чьей-то очередной машиной. Я знала это точно, потому что знала Тёму с детства. Он был частью моей жизни так давно, что я перестала его замечать — как перестают замечать старые обои в своей комнате.
Но сегодня я заметила.
Тёма смотрел не на Макса. Не на ленту, которую тот гордо поправлял на груди. Не на цветы, которые вручали учителям. Он смотрел прямо на меня. Так смотрят, когда хотят что-то запомнить навсегда, а не просто поздравить с окончанием школы. Я наткнулась на его серую радужку — и вдруг что-то дёрнулось внутри — глухо, как натянутая струна, которую давно не трогали.
Я отвела взгляд первой.
— Воронцова Анна и Соколов Максим, гордость нашей школы! — голос Ирины Борисовны выдернул меня из этого странного ступора.
Макс потянул меня вперёд, и мы шагнули к микрофону под шквал аплодисментов. Его рука легла на мою талию, и он поднял наши сцепленные ладони вверх, как боксёр, победивший в чемпионате. Толпа взревела громче.
Мы — картинка с открытки. Идеальная пара выпускников. Смотрите все.
Я улыбалась. Улыбка вышла автоматическая, отточенная годами тренировок перед зеркалом в ванной. Я даже нашла в себе силы помахать свободной рукой кому-то в толпе, изображая счастье. Но краем глаза всё равно следила за дубом. Тёма больше не смотрел. Он отвернулся и что-то говорил Лизе, которая стояла рядом с букетом белых роз — для меня, как я потом узнала.
Вот и хорошо. Пусть не смотрит. Мне не нужно, чтобы кто-то смотрел на меня так... странно.
* * *
После официальной части начался хаос. Родители с телефонами наперевес брали школу штурмом, учителя вытирали слёзы, выпускники обнимались, целовались и обещали друг другу «обязательно встречаться каждую неделю» — ложь, в которую все верили ровно в этот момент. Я позировала для фотографий с одноклассниками, чувствуя, как болит лицо от бесконечной улыбки.
— Анечка, давай ещё один кадр! — кричала наша классная, Светлана Петровна, поправляя на мне ленту. — Ты у нас самая красивая! Максим, иди сюда, обними её!
Макс подошёл и по-хозяйски обнял меня за плечи. Я натянула улыбку и замерла. Он склонился к моему уху:
— Ещё чуть-чуть, и свобода.
— Ты о школе или о фотосессии? — тихо спросила я.
— И о том, и о другом, — он усмехнулся.
Макса перехватил его отец — высокий, грузный мужчина в дорогом костюме, мэр нашего небольшого городка. Он хлопал сына по плечу с такой силой, что Макс едва заметно морщился, и громогласно объявлял всем вокруг, что «парень пойдёт по стопам отца». Макс кивал, улыбался, но я видела, как желваки ходят на его скулах. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел быть продолжением отцовских амбиций. Но никогда не говорил об этом вслух — даже мне.
Я отошла к родителям — они наконец нашлись, стояли рядом, не глядя друг на друга, но для фотографий взялись за руки. Мама сияла, папа — галантно поддерживал её под локоть.
Интересно, кто из них больше устал притворяться?
В этот момент я и заметила её.
Она вынырнула из-за кустов сирени, как яркое пятно, случайно попавшее в чёрно-белый фильм. Чёрные волосы до лопаток, зелёные глаза, которые смотрели на всё вокруг с лёгкой насмешкой, и юбка — короткая, цвета спелой вишни, какую ни одна девчонка из нашего города не рискнула бы надеть даже на дискотеку, не то что на школьную линейку. Рядом с ней семенила невысокая старушка в платочке, с корзинкой, накрытой вышитым полотенцем.
— Да где ж эта Валька-то, — ворчала она себе под нос, вертя головой. — Обещала пирожков взять для внука, а сама небось уже у столовой стоит.
— Сонечка, посмотри, какие ребята красивые! — громко, на всю площадку, произнесла она. — Будешь тут до сентября, познакомишься!
Девушка — Соня, видимо, — закатила глаза, но уголки губ дёрнулись в улыбке.
— Непременно, ба, — ответила она с лёгкой иронией, и её голос прозвучал низко, с хрипотцой.
Она крутила в пальцах белые наушники, провод змейкой вился по её запястью. Вся её поза кричала: «Мне скучно, и я здесь случайно». Но именно это и притягивало взгляд.
Макс обернулся на голос её бабушки.
Он как раз отпустил очередную дежурную улыбку для отцовского телефона и повернул голову. И застыл — буквально на вдохе. Я проследила за линией его подбородка. Соня. Он разглядывал её так, будто впервые увидел что-то, чего нет в нашем городе. Моргнул — и снова стал собой. Но этот сбой я засекла.
Под рёбрами кольнуло. Не боль даже — так, лёгкое предупреждение. Словно внутренний компас, настроенный на Макса ещё в девятом классе, вдруг качнулся и указал не туда.
— Кто это? — спросила Лиза, возникшая рядом со мной.
— Понятия не имею, — ответила я, не отрывая взгляда от Сони. — Какая-то приезжая.
Лиза сунула мне в руки букет — те самые белые розы, которые мяла весь день.
— Держи. Заслужила.
— Спасибо, — я уткнулась носом в прохладные лепестки, пряча растерянность. Она потратила на них карманные деньги, которые копила на новые краски. Я знала это точно, потому что Лиза никогда не умела врать.
Она перехватила мой взгляд, направленный на Соню, и едва слышно выдохнула. Я обернулась к ней. Голубое платье сидело на ней мешковато — покупалось на вырост два года назад и с тех пор не подгонялось. Волосы стянуты резинкой на затылке, несколько прядей уже выбились у висков. Ни помады, ни туши. Рядом с Соней — да и со мной, если честно — она правда казалась тусклой.
— Красивая, — сказала Лиза тихо, имея в виду Соню. — Как думаешь, она надолго?
— Бабушка сказала — до сентября, — пожала я плечами. — Какая разница?
Лиза ничего не ответила. Только опустила голову и принялась разглаживать невидимую складку на платье. Нервничает. Впрочем, Лиза всегда нервничает, когда вокруг много людей.
И чего ты вздыхаешь? Как будто тебе есть дело до того, на кого засмотрелся мой парень.
Эта мысль мелькнула и исчезла, потому что в этот момент ко мне подошёл отец. Мама стояла рядом, держала его под руку и улыбалась так лучезарно, будто ничего не случилось. На ней было новое бежевое платье и жемчужные серьги, которые папа подарил на прошлую годовщину — когда ещё дарил подарки.
— Анечка, солнышко, давай снимок! — мама помахала телефоном. — Встань с Максимом, вы так хорошо смотритесь вместе!
Я послушно встала рядом с Максом. Он тут же обнял меня за плечи, притянул к себе, и я вдохнула знакомый запах его одеколона — свежий, с нотками цитруса. Запах, знакомый до последней ноты. Я могла бы узнать его из тысячи.
Вспышка. Ещё одна. Макс поцеловал меня в висок.
— Ты сегодня очень красивая, — шепнул он.
— Спасибо, — ответила я и подумала, что говорю это на автомате, как робот.
Соня тем временем исчезла из поля зрения — её бабушка наконец нашла кого-то из знакомых и теперь оживлённо болтала, размахивая корзинкой с пирожками. Но ощущение, что в наш идеальный выпускной вплелась чужая, яркая нить, осталось.
* * *
Банкет устроили в школьной столовой. Длинные столы, накрытые белыми скатертями, вазы с фруктами, тарелки с бутербродами и пирожными. Гирлянды из бумажных цветов под потолком, музыка из колонок, которую ставил наш школьный диджей Витя, и запах — сладкий, приторный, смесь дешёвого лимонада и чьих-то духов.
Я танцевала с Максом медленный танец. Его руки лежали на моей талии, мои — на его плечах. Мы двигались в такт музыке, и вокруг нас кружились другие пары, счастливые, пьяные от свободы и шампанского, тайком пронесённого в лимонадовых бутылках. Витя, как всегда, мешал попсу с ретро, и когда заиграл «Медляк» Басты, зал взвыл от восторга.
Макс что-то говорил мне на ухо, но я почти не слышала — музыка гремела слишком громко. Я кивала, улыбалась, а сама думала о том, что его ладонь на моей спине какая-то напряжённая. И взгляд — он смотрит куда-то поверх моей головы. Сканирует зал.
Кого ты ищешь?
Я повернула голову и проследила за его взглядом. В дальнем углу столовой, у колонки, стояла Соня. Она о чём-то болтала с Тёмой — он, оказывается, уже успел с ней познакомиться, — и смеялась, запрокидывая голову. Чёрные волосы рассыпались по плечам, в руке — стакан с чем-то оранжевым, скорее всего, апельсиновый сок. Тёма что-то втолковывал ей, активно жестикулируя, и она смеялась снова — легко, свободно, как человек, которому плевать, что о нём подумают.
Макс смотрел именно туда.
Я сжала его плечо чуть сильнее, чем нужно. Он вздрогнул и опустил взгляд на меня.
— Ты чего? — спросил он.
— Ничего, — ответила я и улыбнулась. — Жарко просто.
— Давай выйдем?
— Нет, всё нормально. Потанцуем ещё.
Он кивнул и снова закружил меня в танце, но теперь его взгляд был прикован ко мне. Я чувствовала его почти физически — липкий, внимательный, словно он пытался что-то прочитать на моём лице.
Поздно, Макс. Ты уже посмотрел туда, куда не должен был.
Танец закончился, и я отошла к столу за водой. Проходя мимо Лизы, я заметила, что она сидит одна, ковыряет вилкой салат «Оливье» и смотрит в одну точку. Я машинально глянула, куда она уставилась. В ту же сторону, где Макс с парнями что-то бурно обсуждал. В полумраке столовой лицо Лизы казалось странно застывшим.
Наверное, просто устала от шума. Или вспомнила несданную книгу в библиотеку — с неё станется.
Я уже собиралась подойти к ней, когда рядом с Лизой с грохотом плюхнулся Тёма. Он поставил перед ней стакан лимонада, от которого шли пузырьки, и широко улыбнулся.
— Скучаешь, Котова? Или мечтаешь, чтобы этот цирк уже закончился?
Лиза вздрогнула, поправила очки — привычный жест, — и буркнула:
— Отстань, Волков. Просто голова болит.
— От шампанского, — подмигнул он. — Я видел, как ты у Витьки бутылку стрельнула. Не ожидал от тебя, тихоня.
— Ничего я не стреляла, — щёки Лизы порозовели. — И вообще, какое тебе дело?
— Большое, — Тёма откинулся на спинку стула. — Ты моя любимая ботаничка, Котова. Не хочу, чтобы тебе было грустно в такой день.
Я смотрела на них и думала: Тёма вечно всех спасает. Даже тех, кто не просит. Он был таким с детства — собирал бездомных котят, вступался за младших, таскал мне шоколадки, когда я плакала из-за сломанной куклы. Он просто не мог пройти мимо чужой печали.
— Ладно, ботаничка, — Тёма хлопнул ладонью по столу, — пойду-ка я ещё потанцую. А ты не кисни, слышишь?
Лиза слабо кивнула. Тёма поднялся и, проходя мимо меня, шепнул:
— Присмотри за ней, Воронцова. Она какая-то совсем потерянная сегодня.
— Хорошо, — так же тихо ответила я, хотя сама чувствовала себя не лучше.
Я не стала подходить. Вместо этого взяла со стола бутылку минералки и вышла в коридор, где было чуть тише.
Прислонившись к прохладной стене, я закрыла глаза. В висках стучало — то ли от духоты, то ли от того, что я увидела за последние пару часов. Взгляд Тёмы на линейке. Взгляд Макса на Соне. И эта странная тоска в Лизе, которую я никогда не замечала раньше.
Что за день смотрения? Почему все сегодня смотрят не туда, куда надо?
Я открыла глаза и увидела Кирилла. Мой младший брат стоял в конце коридора, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня поверх очков. Ему шестнадцать, он тощий, нескладный, но глаза у него были как у старика — внимательные, всё понимающие.
— Ты чего здесь? — спросила я.
— От родителей сбежал, — он пожал плечами. — Опять притворяются, что у них всё хорошо. Тошно смотреть.
Я ничего не ответила. Кирилл был единственным, с кем можно было не играть. Он знал про родителей. Знал, что наш идеальный фасад трещит по швам. И никогда не лез с расспросами, за что я была ему благодарна.
Эта книга — история о первой любви, взрослении и сложных выборах, которые приходится делать на пороге взрослой жизни. Она содержит сцены, которые могут вызвать сильные эмоции у читателей, столкнувшихся с похожим опытом.
В тексте присутствуют:
? Откровенные сцены, описывающие сексуальные отношения между подростками
? Употребление алкоголя несовершеннолетними, включая эпизоды в состоянии сильного опьянения
? Эмоциональные кризисы, сцены тяжёлых ссор и физических конфликтов между героями
? Описания депрессивных состояний, чувства одиночества, эмоциональной пустоты и отчаяния
? Тема потери, горя и её переживания
? Семейные проблемы (развод родителей, эмоциональное давление, отсутствие поддержки)
? Рассматриваются темы неразделённой любви, отвержения и внутренней борьбы с чувством собственной незначительности
Если вы переживаете сложный период, связанный с утратой, депрессией или эмоциональным кризисом, пожалуйста, позаботьтесь о себе: возможно, вам стоит отложить чтение или обратиться за поддержкой к близким и специалистам. Помните: вы не одни, и просить о помощи — нормально.
Глава 1.
Последний звонок
Аня
Утро началось дома с лёгкого скандала: мама настаивала на туфлях на каблуке, а я хотела надеть балетки — всё-таки стоять на линейке часа полтора. «Ты же выпускница, Аня, а не на рынок собралась», — ворчала она, поправляя мои волосы, пока я уворачивалась от лака. Отец, проходя мимо с чашкой кофе, бросил: «Отстань от ребёнка, пусть идёт как хочет». Мама замерла с расчёской в руке, и между ними повисла та самая тишина, которая в последнее время заменяла им разговоры.
— Спасибо, пап, — пробормотала я и выскользнула в прихожую, пока они не начали выяснять, кто из них лучше заботится о ребёнке.
Кирилл уже топтался у двери — он как единственный младший брат выпускницы тоже обязан был присутствовать. Я чмокнула его в макушку, он фыркнул: «Ань, ну хватит, я не маленький». И мы вышли на лестничную клетку, оставив родителей доспорить наедине.
Солнце палило не по-июньски — будто лето сорвалось с цепи на сутки раньше и теперь навёрстывало упущенное. Тополиный пух висел в воздухе ленивыми облаками, оседал на чёрные рукава пиджаков, на белые фартуки, на причёски, которые мамы сооружали с пяти утра. Я стояла на школьном крыльце, сжимая в потной ладони ленту «Выпускник», и чувствовала, как тонкая ткань платья прилипает к лопаткам. Все смотрели на нас с Максом. Мы стояли в первом ряду, как экспонаты на витрине — золотая медаль, гордость школы, идеальная пара.
Интересно, они видят, что коленки дрожат не от радости, а от недосыпа?
Макс сжимал мою вторую руку — уверенно, как всегда. Его ладонь была тёплой и чуть влажной, но он улыбался своей фирменной улыбкой, от которой у половины девчонок в школе подкашивались ноги. Тёмные волосы аккуратно уложены, белая рубашка сидит идеально, подбородок вздёрнут. Сын мэра. Капитан футбольной команды. Мой парень с девятого класса. Я знала каждую чёрточку его лица лучше, чем собственное отражение.
Директор, Ирина Борисовна, в своём бессменном синем костюме и с причёской «хала», вещала в микрофон что-то про светлое будущее и новые горизонты. Её голос гудел в динамиках, разносился по всему двору и смешивался с плачем мам на задних рядах. Я почти не слушала. Вместо этого я высматривала маму, которая обещала прийти вместе с отцом, несмотря на их утреннюю ссору из-за дурацкого чека из ресторана.
Придут. Обязательно придут. Они же умеют играть идеальную семью не хуже меня.
Маму я так и не нашла, зато нашла Тёму.
Он стоял чуть поодаль, у старого дуба на краю площадки, и совсем не пытался изображать умиление. Светлые волосы торчали в разные стороны, словно он только что продрал глаза и даже не удосужился причесаться. Линялая футболка с логотипом какой-то рок-группы, джинсы с пятном машинного масла на колене — он пришёл прямо из мастерской дяди Паши, где вчера допоздна возился с чьей-то очередной машиной. Я знала это точно, потому что знала Тёму с детства. Он был частью моей жизни так давно, что я перестала его замечать — как перестают замечать старые обои в своей комнате.
Но сегодня я заметила.
Тёма смотрел не на Макса. Не на ленту, которую тот гордо поправлял на груди. Не на цветы, которые вручали учителям. Он смотрел прямо на меня. Так смотрят, когда хотят что-то запомнить навсегда, а не просто поздравить с окончанием школы. Я наткнулась на его серую радужку — и вдруг что-то дёрнулось внутри — глухо, как натянутая струна, которую давно не трогали.
Я отвела взгляд первой.
— Воронцова Анна и Соколов Максим, гордость нашей школы! — голос Ирины Борисовны выдернул меня из этого странного ступора.
Макс потянул меня вперёд, и мы шагнули к микрофону под шквал аплодисментов. Его рука легла на мою талию, и он поднял наши сцепленные ладони вверх, как боксёр, победивший в чемпионате. Толпа взревела громче.
Мы — картинка с открытки. Идеальная пара выпускников. Смотрите все.
Я улыбалась. Улыбка вышла автоматическая, отточенная годами тренировок перед зеркалом в ванной. Я даже нашла в себе силы помахать свободной рукой кому-то в толпе, изображая счастье. Но краем глаза всё равно следила за дубом. Тёма больше не смотрел. Он отвернулся и что-то говорил Лизе, которая стояла рядом с букетом белых роз — для меня, как я потом узнала.
Вот и хорошо. Пусть не смотрит. Мне не нужно, чтобы кто-то смотрел на меня так... странно.
* * *
После официальной части начался хаос. Родители с телефонами наперевес брали школу штурмом, учителя вытирали слёзы, выпускники обнимались, целовались и обещали друг другу «обязательно встречаться каждую неделю» — ложь, в которую все верили ровно в этот момент. Я позировала для фотографий с одноклассниками, чувствуя, как болит лицо от бесконечной улыбки.
— Анечка, давай ещё один кадр! — кричала наша классная, Светлана Петровна, поправляя на мне ленту. — Ты у нас самая красивая! Максим, иди сюда, обними её!
Макс подошёл и по-хозяйски обнял меня за плечи. Я натянула улыбку и замерла. Он склонился к моему уху:
— Ещё чуть-чуть, и свобода.
— Ты о школе или о фотосессии? — тихо спросила я.
— И о том, и о другом, — он усмехнулся.
Макса перехватил его отец — высокий, грузный мужчина в дорогом костюме, мэр нашего небольшого городка. Он хлопал сына по плечу с такой силой, что Макс едва заметно морщился, и громогласно объявлял всем вокруг, что «парень пойдёт по стопам отца». Макс кивал, улыбался, но я видела, как желваки ходят на его скулах. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел быть продолжением отцовских амбиций. Но никогда не говорил об этом вслух — даже мне.
Я отошла к родителям — они наконец нашлись, стояли рядом, не глядя друг на друга, но для фотографий взялись за руки. Мама сияла, папа — галантно поддерживал её под локоть.
Интересно, кто из них больше устал притворяться?
В этот момент я и заметила её.
Она вынырнула из-за кустов сирени, как яркое пятно, случайно попавшее в чёрно-белый фильм. Чёрные волосы до лопаток, зелёные глаза, которые смотрели на всё вокруг с лёгкой насмешкой, и юбка — короткая, цвета спелой вишни, какую ни одна девчонка из нашего города не рискнула бы надеть даже на дискотеку, не то что на школьную линейку. Рядом с ней семенила невысокая старушка в платочке, с корзинкой, накрытой вышитым полотенцем.
— Да где ж эта Валька-то, — ворчала она себе под нос, вертя головой. — Обещала пирожков взять для внука, а сама небось уже у столовой стоит.
— Сонечка, посмотри, какие ребята красивые! — громко, на всю площадку, произнесла она. — Будешь тут до сентября, познакомишься!
Девушка — Соня, видимо, — закатила глаза, но уголки губ дёрнулись в улыбке.
— Непременно, ба, — ответила она с лёгкой иронией, и её голос прозвучал низко, с хрипотцой.
Она крутила в пальцах белые наушники, провод змейкой вился по её запястью. Вся её поза кричала: «Мне скучно, и я здесь случайно». Но именно это и притягивало взгляд.
Макс обернулся на голос её бабушки.
Он как раз отпустил очередную дежурную улыбку для отцовского телефона и повернул голову. И застыл — буквально на вдохе. Я проследила за линией его подбородка. Соня. Он разглядывал её так, будто впервые увидел что-то, чего нет в нашем городе. Моргнул — и снова стал собой. Но этот сбой я засекла.
Под рёбрами кольнуло. Не боль даже — так, лёгкое предупреждение. Словно внутренний компас, настроенный на Макса ещё в девятом классе, вдруг качнулся и указал не туда.
— Кто это? — спросила Лиза, возникшая рядом со мной.
— Понятия не имею, — ответила я, не отрывая взгляда от Сони. — Какая-то приезжая.
Лиза сунула мне в руки букет — те самые белые розы, которые мяла весь день.
— Держи. Заслужила.
— Спасибо, — я уткнулась носом в прохладные лепестки, пряча растерянность. Она потратила на них карманные деньги, которые копила на новые краски. Я знала это точно, потому что Лиза никогда не умела врать.
Она перехватила мой взгляд, направленный на Соню, и едва слышно выдохнула. Я обернулась к ней. Голубое платье сидело на ней мешковато — покупалось на вырост два года назад и с тех пор не подгонялось. Волосы стянуты резинкой на затылке, несколько прядей уже выбились у висков. Ни помады, ни туши. Рядом с Соней — да и со мной, если честно — она правда казалась тусклой.
— Красивая, — сказала Лиза тихо, имея в виду Соню. — Как думаешь, она надолго?
— Бабушка сказала — до сентября, — пожала я плечами. — Какая разница?
Лиза ничего не ответила. Только опустила голову и принялась разглаживать невидимую складку на платье. Нервничает. Впрочем, Лиза всегда нервничает, когда вокруг много людей.
И чего ты вздыхаешь? Как будто тебе есть дело до того, на кого засмотрелся мой парень.
Эта мысль мелькнула и исчезла, потому что в этот момент ко мне подошёл отец. Мама стояла рядом, держала его под руку и улыбалась так лучезарно, будто ничего не случилось. На ней было новое бежевое платье и жемчужные серьги, которые папа подарил на прошлую годовщину — когда ещё дарил подарки.
— Анечка, солнышко, давай снимок! — мама помахала телефоном. — Встань с Максимом, вы так хорошо смотритесь вместе!
Я послушно встала рядом с Максом. Он тут же обнял меня за плечи, притянул к себе, и я вдохнула знакомый запах его одеколона — свежий, с нотками цитруса. Запах, знакомый до последней ноты. Я могла бы узнать его из тысячи.
Вспышка. Ещё одна. Макс поцеловал меня в висок.
— Ты сегодня очень красивая, — шепнул он.
— Спасибо, — ответила я и подумала, что говорю это на автомате, как робот.
Соня тем временем исчезла из поля зрения — её бабушка наконец нашла кого-то из знакомых и теперь оживлённо болтала, размахивая корзинкой с пирожками. Но ощущение, что в наш идеальный выпускной вплелась чужая, яркая нить, осталось.
* * *
Банкет устроили в школьной столовой. Длинные столы, накрытые белыми скатертями, вазы с фруктами, тарелки с бутербродами и пирожными. Гирлянды из бумажных цветов под потолком, музыка из колонок, которую ставил наш школьный диджей Витя, и запах — сладкий, приторный, смесь дешёвого лимонада и чьих-то духов.
Я танцевала с Максом медленный танец. Его руки лежали на моей талии, мои — на его плечах. Мы двигались в такт музыке, и вокруг нас кружились другие пары, счастливые, пьяные от свободы и шампанского, тайком пронесённого в лимонадовых бутылках. Витя, как всегда, мешал попсу с ретро, и когда заиграл «Медляк» Басты, зал взвыл от восторга.
Макс что-то говорил мне на ухо, но я почти не слышала — музыка гремела слишком громко. Я кивала, улыбалась, а сама думала о том, что его ладонь на моей спине какая-то напряжённая. И взгляд — он смотрит куда-то поверх моей головы. Сканирует зал.
Кого ты ищешь?
Я повернула голову и проследила за его взглядом. В дальнем углу столовой, у колонки, стояла Соня. Она о чём-то болтала с Тёмой — он, оказывается, уже успел с ней познакомиться, — и смеялась, запрокидывая голову. Чёрные волосы рассыпались по плечам, в руке — стакан с чем-то оранжевым, скорее всего, апельсиновый сок. Тёма что-то втолковывал ей, активно жестикулируя, и она смеялась снова — легко, свободно, как человек, которому плевать, что о нём подумают.
Макс смотрел именно туда.
Я сжала его плечо чуть сильнее, чем нужно. Он вздрогнул и опустил взгляд на меня.
— Ты чего? — спросил он.
— Ничего, — ответила я и улыбнулась. — Жарко просто.
— Давай выйдем?
— Нет, всё нормально. Потанцуем ещё.
Он кивнул и снова закружил меня в танце, но теперь его взгляд был прикован ко мне. Я чувствовала его почти физически — липкий, внимательный, словно он пытался что-то прочитать на моём лице.
Поздно, Макс. Ты уже посмотрел туда, куда не должен был.
Танец закончился, и я отошла к столу за водой. Проходя мимо Лизы, я заметила, что она сидит одна, ковыряет вилкой салат «Оливье» и смотрит в одну точку. Я машинально глянула, куда она уставилась. В ту же сторону, где Макс с парнями что-то бурно обсуждал. В полумраке столовой лицо Лизы казалось странно застывшим.
Наверное, просто устала от шума. Или вспомнила несданную книгу в библиотеку — с неё станется.
Я уже собиралась подойти к ней, когда рядом с Лизой с грохотом плюхнулся Тёма. Он поставил перед ней стакан лимонада, от которого шли пузырьки, и широко улыбнулся.
— Скучаешь, Котова? Или мечтаешь, чтобы этот цирк уже закончился?
Лиза вздрогнула, поправила очки — привычный жест, — и буркнула:
— Отстань, Волков. Просто голова болит.
— От шампанского, — подмигнул он. — Я видел, как ты у Витьки бутылку стрельнула. Не ожидал от тебя, тихоня.
— Ничего я не стреляла, — щёки Лизы порозовели. — И вообще, какое тебе дело?
— Большое, — Тёма откинулся на спинку стула. — Ты моя любимая ботаничка, Котова. Не хочу, чтобы тебе было грустно в такой день.
Я смотрела на них и думала: Тёма вечно всех спасает. Даже тех, кто не просит. Он был таким с детства — собирал бездомных котят, вступался за младших, таскал мне шоколадки, когда я плакала из-за сломанной куклы. Он просто не мог пройти мимо чужой печали.
— Ладно, ботаничка, — Тёма хлопнул ладонью по столу, — пойду-ка я ещё потанцую. А ты не кисни, слышишь?
Лиза слабо кивнула. Тёма поднялся и, проходя мимо меня, шепнул:
— Присмотри за ней, Воронцова. Она какая-то совсем потерянная сегодня.
— Хорошо, — так же тихо ответила я, хотя сама чувствовала себя не лучше.
Я не стала подходить. Вместо этого взяла со стола бутылку минералки и вышла в коридор, где было чуть тише.
Прислонившись к прохладной стене, я закрыла глаза. В висках стучало — то ли от духоты, то ли от того, что я увидела за последние пару часов. Взгляд Тёмы на линейке. Взгляд Макса на Соне. И эта странная тоска в Лизе, которую я никогда не замечала раньше.
Что за день смотрения? Почему все сегодня смотрят не туда, куда надо?
Я открыла глаза и увидела Кирилла. Мой младший брат стоял в конце коридора, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня поверх очков. Ему шестнадцать, он тощий, нескладный, но глаза у него были как у старика — внимательные, всё понимающие.
— Ты чего здесь? — спросила я.
— От родителей сбежал, — он пожал плечами. — Опять притворяются, что у них всё хорошо. Тошно смотреть.
Я ничего не ответила. Кирилл был единственным, с кем можно было не играть. Он знал про родителей. Знал, что наш идеальный фасад трещит по швам. И никогда не лез с расспросами, за что я была ему благодарна.
