Машина скрылась за поворотом. Тёма отпустил меня и отступил на шаг. Вид у него был потрясающий: мокрая футболка облепила плечи, волосы стояли дыбом, по лицу стекали грязные капли.
— Ну вот, — сказал он, разглядывая себя, — теперь я произведение искусства. Абстракция.
Я прыснула, а потом захохотала в голос.
— Ты псих, Волков! Зачем ты меня закрыл?
Он пожал плечами, всё ещё улыбаясь.
— Ну не тебе же мокнуть. У тебя вон волосы красивые, жалко.
Я перестала смеяться. Смотрела на него — мокрого, грязного, такого простого и настоящего — и чувствовала, как горячая волна поднимается по шее к щекам. Достала из сумки бумажную салфетку, шагнула ближе и начала вытирать грязь с его щеки. Наши пальцы соприкоснулись. Я замерла. Он тоже. Мы стояли так несколько секунд, глядя друг другу в глаза. В его серых зрачках плясали искры заката.
— Ладно, пойдём, — сказал он наконец, отводя взгляд. — А то я мокрый, как мышь.
Мы пошли дальше, но теперь между нами что-то изменилось. Я чувствовала его тепло рядом, и мне хотелось придвинуться ближе. И, кажется, я всё-таки придвинулась — наши плечи почти соприкасались, и он не отодвинулся.
* * *
У подъезда мы остановились. Тёма стряхнул грязь с плеча, усмехнулся.
— Ну и видок у меня. Как после драки.
— Спасибо, — сказала я тихо. — Правда. Ты всегда меня выручаешь. Даже из лужи.
Он стал серьёзным. Посмотрел мне прямо в глаза.
— Слушай, Воронцова. Я не Макс. Я не буду играть в «давай попробуем, а потом посмотрим». Если что-то начнётся — для меня это серьёзно. Понимаешь?
Я молчала. В горле стоял ком. Я понимала. Понимала, что он говорит о нас. О том, что его чувства — не игра, не временное увлечение, не способ залечить раны. Он просто был. Всегда. И ждал.
— Я не знаю, готова ли я сейчас к чему-то, — прошептала я наконец. — Но я знаю, что ты самый близкий человек. И я не хочу тебя терять.
— А я и не пропаду, — он мягко улыбнулся. — Я же Волков. Меня так просто не выгонишь.
Я кивнула, чувствуя, как в носу защипало. И тогда, быстро, пока не передумала, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку — туда, где ещё оставалась грязная полоска.
— Спасибо за всё, Тём.
И скрылась за дверью, не оборачиваясь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь двор. Я прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Я это сделала. Поцеловала его. Не в губы, но это был мой шаг. Мой выбор.
* * *
Дома я сразу прошла в комнату и упала на кровать. Смотрела в потолок и глупо улыбалась. Потом достала телефон и написала:
«Спасибо, что закрыл меня от лужи. И за всё остальное».
Ответ пришёл почти сразу:
«Пожалуйста. Спокойной ночи, Воронцова».
Я перечитала несколько раз. Потом встала и подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрела девушка с растрёпанными волосами, горящими щеками и блестящими глазами. Она не выглядела уставшей или разбитой. В её взгляде была надежда.
Я улыбнулась своему отражению. Впервые за долгое время я не узнавала в нём ту, что плакала ночами. Это была другая я. Та, что начинала оживать.
Я легла в кровать, прижала телефон к груди и закрыла глаза. За окном было тихо, только где-то далеко шумели машины. Я засыпала с улыбкой, и мне было хорошо. Просто хорошо. Как в детстве, когда не надо ничего объяснять и доказывать. Когда тебя принимают такой, какая ты есть.
И, кажется, кто-то очень надёжный был на моей стороне. Всегда был. Просто я раньше не замечала.
* * *
А в это время Тёма Волков шёл к себе, в маленькую квартиру над мастерской дяди Паши, и улыбался как дурак. Мокрая футболка неприятно липла к телу, но ему было плевать. Он то и дело трогал пальцами место на щеке, куда она его поцеловала, и тихо смеялся. Завтра он снова увидит её. Завтра снова будет рядом. И этого было достаточно. Пока что — достаточно.
Соня и Макс
Макс
Я шёл к ней через вечерний город, и в голове крутился сегодняшний день. Сначала — случайная встреча с Лизой у книжного. Она стояла у прилавка с блокнотами, перебирала какие-то тетради в кожаных обложках, и когда я подошёл поздороваться, почему-то смутилась и быстро отошла. Я не придал значения. Потом — короткий разговор с Тёмой, когда я заскакивал в мастерскую забрать отцовский насос. Тёма, как всегда, был перепачкан маслом, но, увидев меня, выпрямился и спросил без обычного дружелюбия:
— Ты надолго к Соне?
— А что?
— Ничего. Просто Аня вчера весь вечер прорыдала. Я не к тому, чтобы ты себя винил, — добавил он, заметив мой взгляд, — а к тому, что ты бы определился уже, кого ты на самом деле хочешь.
Я тогда огрызнулся: «Не твоё дело, Волков», — и ушёл. Но слова засели, как заноза. И теперь, подходя к бабушкиной квартире я пытался убедить себя, что всё делаю правильно. Мы — пара. Мы встречаемся. Это логично.
Я пришёл, потому что она позвала. Потому что бабушка уехала на дачу, и мы наконец остались одни. Но где-то внутри скреблось что-то, чему я отказывался давать имя.
В квартире пахло ванилью и старыми вещами. Кружевные салфетки на подлокотниках, фарфоровые статуэтки на полках, выцветшие фотографии в деревянных рамках. Чужой мир, в котором я чувствовал себя незваным гостем. Но Соня была рядом — тёплая, живая, в коротких шортах и растянутой футболке, с распущенными волосами, пахнущими чем-то сладким.
— Ты сегодня задумчивый, — заметила она, когда мы устроились на диване. — Что-то случилось?
— Нет. Просто устал. Отец опять со своими планами.
Соня положила голову мне на плечо и вздохнула.
— Знаешь, а я тебе завидую. У тебя хоть отец есть, пусть и строгий. Мой папа ушёл, когда мне было пять. С тех пор я его не видела.
Я не знал, что ответить, поэтому просто обнял её. Мы редко говорили о серьёзных вещах, и это внезапное признание застало меня врасплох. Соня всегда казалась такой уверенной, такой неуязвимой.
— А твоя мама? — спросил я осторожно.
— Мама? — она фыркнула. — Мама в Москве, с новым мужем и новым ребёнком. Я ей не особо нужна. Поэтому я здесь, с бабушкой. Сбежала.
— От чего?
— От себя, наверное. — Она замолчала, потом повернула голову и поцеловала меня в шею — медленно, влажно. — Но сейчас я здесь. С тобой. И это всё, что имеет значение.
Я вздрогнул от её прикосновения. Её губы двинулись выше, к подбородку, к уголку рта, и наконец впились в мои. Настойчиво, требовательно, без тени смущения. Я ответил, запустил пальцы в её волосы, притянул ближе. Она пахла ванилью и ещё чем-то — собой. Я хотел отключиться, забыться, просто чувствовать. Но даже сейчас, когда я целовал её, в голове звучали слова Тёмы: «Определись, кого ты на самом деле хочешь». Я попытался отогнать их.
— Иди сюда, — прошептала она и потянула меня за руку в спальню.
В комнате было темно, только уличный фонарь светил сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене жёлтые полосы. Она толкнула меня на кровать и села сверху. Её волосы упали мне на грудь, щекоча кожу. Она наклонилась и поцеловала меня — жадно, глубоко, прикусывая нижнюю губу. Мои руки легли на её бёдра, сжали. Под ладонями было горячо.
Она расстегнула мои джинсы, помогла стянуть их. Я потянулся к застёжке её бюстгальтера — пальцы дрожали, но справились быстро. Она выгнулась, сбрасывая его, и я увидел её всю, в полосах света и тени. Красивая. Очень красивая. Моё тело отзывалось на неё — кровь стучала в висках, дыхание сбивалось, желание становилось почти болезненным. Но где-то на краю сознания маячила мысль: «Это неправильно. Ты не её хочешь». Я зажмурился и поцеловал её снова, чтобы заглушить этот голос.
Я перевернул её на спину, навис сверху. Она обхватила меня ногами, притянула ближе. Её руки блуждали по моей спине, ногти впивались в лопатки. Я целовал её шею, ключицы, грудь, двигаясь ниже, слушая её прерывистое дыхание. Она стонала — тихо, с хрипотцой, и эти звуки разжигали ещё сильнее.
Когда я вошёл в неё, она вскрикнула — коротко, резко — и вцепилась в мои плечи. Я двигался, сначала медленно, потом быстрее, теряя ритм, теряя мысли. Только ощущения: жар её тела, влажность, то, как она подавалась навстречу каждому толчку, как её стоны становились громче, переходя в почти животные вскрики. Моё дыхание сорвалось, перед глазами плыли круги. Я закрыл глаза — и снова она. Аня. Не в сексуальном контексте, а просто лицо, улыбка, тот момент в оранжерее, когда она сказала: «Я всегда буду рядом». Я зажмурился сильнее, пытаясь прогнать видение, но оно не уходило.
Соня выгнулась подо мной, её ногти вонзились в мою спину, и я почувствовал, как её тело содрогается. Это толкнуло меня за грань. В момент, когда всё внутри сжалось и взорвалось ослепительной вспышкой, мои губы беззвучно сложились в имя. Не её. Я не хотел этого, оно вырвалось само, как судорога. Аня. Я тут же прикусил губу до боли, надеясь, что Соня не заметила. Она не заметила — она всё ещё дрожала, прижимаясь ко мне, её дыхание было громким и частым.
Я скатился с неё и лёг на спину, глядя в потолок. Сердце колотилось, в ушах шумело. Тело было удовлетворено — физически. Но внутри зияла пустота, холодная и глухая. Это было… хорошо. Но почему так пусто?
Соня прижалась ко мне, положила голову на грудь. Её палец начал рисовать ленивые узоры на моей коже.
— Это было… вау, — выдохнула она.
Я промолчал, просто гладил её по волосам. Мягкие, пахнут ванилью.
— Ты чего молчишь? — она приподнялась, заглянула в моё лицо.
— Просто устал.
Она помолчала, потом спросила тихо:
— Ты счастлив?
Вопрос повис в воздухе. Я должен был сказать «да», это было очевидно. Мы только что были близки, она красивая, желанная, она со мной. Но язык не поворачивался. Я выдавил:
— Да. Конечно.
Соня посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не сказала. Легла обратно, прижалась теснее. Через несколько минут её дыхание стало ровным — она уснула.
Я лежал и смотрел в потолок. Стыд накатывал волнами. Не за то, что было — за то, о ком я думал. Я сам выбрал Соню. Аня меня не прогоняла, я сам всё разрушил. И теперь, даже когда я с другой, я не могу её забыть. Что со мной не так?
Я осторожно высвободился из-под Сони, сел на край кровати. Натянул джинсы, футболку. Она спала, свернувшись калачиком, такая беззащитная. Я на секунду задержал на ней взгляд. Прости. Я не должен был.
Тихо закрыл за собой входную дверь и вышел на улицу.
Ночь была тёплой, тихой. Фонари горели тускло, отбрасывая жёлтые круги на асфальт. Я шёл, сам не зная куда, руки в карманах. Ноги принесли меня к её дому.
Я остановился на углу, глядя на тёмные окна Аниной квартиры. Третий этаж, крайнее слева. Шторы задёрнуты, света нет. Спит. Или не спит. Она не моя. Она никогда не была моей по-настоящему. Я сам оттолкнул её, когда посмотрел на Соню. Когда поцеловал Соню. Когда выбрал Соню.
— И что ты тут делаешь? — раздался голос за спиной.
Я резко обернулся. Тёма стоял в нескольких шагах, у фонарного столба. Руки в карманах джинсов, на плече — куртка. Он смотрел на меня без злобы, но и без теплоты.
— Не твоё дело.
— А её ты хоть предупредил, что уходишь? — он кивнул в сторону Сониного дома, хотя мы отошли уже далеко. — Или просто сбежал, как обычно?
— Я не сбежал. Я… — Я осёкся, потому что он был прав.
Тёма вздохнул и сделал шаг ближе.
— Слушай, Макс. Я не буду читать тебе морали. Ты сам знаешь, что поступаешь как мудак. Но если ты не разберёшься в себе, ты потеряешь всех. И Аню, и Соню, и меня. Потому что я больше не смогу делать вид, что ты не делаешь больно тем, кто тебе дорог.
— Ты за Аню теперь заступаешься? — вырвалось у меня.
— Нет. Я заступаюсь за правду. Ты любишь не Соню. И, может быть, даже не Аню. Ты любишь себя и боишься одиночества. Это пройдёт, но только если ты перестанешь врать.
Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Тёма развернулся и пошёл прочь, растворившись в темноте. А я остался стоять под фонарём, чувствуя, как его слова вгрызаются в меня, словно ржавые гвозди.
Я качнул головой, развернулся и пошёл прочь. Ночь поглотила меня.
* * *
Соня проснулась от того, что протянула руку и наткнулась на холодную простыню. Она села, оглядела тёмную комнату. Макса не было. Только его запах ещё остался на подушке — смесь одеколона и чего-то терпкого.
Она обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в пустоту. Потом потянулась за телефоном, нашла в контактах подругу из Москвы. Написала:
«Кажется, я влюбилась в того, кто всё ещё любит другую».
Отложила телефон, легла обратно, уставилась в потолок. В груди саднило. Она знала это с самого начала — по тому, как он смотрел на Аню в кафе, как напрягался, когда она появлялась, как сегодня, в самый близкий момент, его губы шевельнулись, произнося чужое имя. Она не слышала, но почувствовала. Кожей. Сердцем.
Соня закрыла глаза, и по щеке скатилась одинокая слеза. Она не стала её вытирать. Просто позволила себе эту слабость — одну на всю ночь. Завтра она снова будет сильной, дерзкой, независимой. А сегодня… сегодня ей было больно.
Москва. Тот парень — старше, опытнее, с руками, которые обещали защиту, а на деле только брали. Она верила, что это любовь, пока он не исчез, оставив после себя пустоту и чувство, что она недостаточно хороша. Сбежала сюда, к бабушке, зализывать раны и искать лёгкости. Хотела просто дышать, ни о чём не думать. А нашла Макса. И вот теперь — снова пустота в груди и чужая тень в его глазах.
«Я опять выбрала не того», — подумала она, прежде чем провалиться в беспокойный сон.
Ревность Лизы
Лиза
Пакет с хлебом и молоком оттягивал руку. Я шла по улице, глядя под ноги, и думала о том, что всё лето проходит мимо. Что я стою на месте, пока другие живут, целуются, смеются. А я только смотрю. Всегда смотрю со стороны.
Хватит. Так больше нельзя.
Угол, поворот — и я застыла.
У стены летнего кафе, в тени навеса, стояли двое. Макс прижимал Соню к кирпичной кладке. Одна его рука лежала на её талии, вторая зарылась в распущенные чёрные волосы. Они целовались — не как в кино, а по-настоящему, жадно, с короткими стонами, которые долетали даже до меня. Соня задрала ногу, обвила его бедро, и её босоножка повисла в воздухе.
Я отступила за афишную тумбу. Прижалась спиной к холодному металлу, обклеенному обрывками афиш. Пакет выскользнул из пальцев, я едва успела подхватить его у самого асфальта. Хлеб смялся, молоко звякнуло. В груди что-то сжалось, перехватило дыхание.
Это должна быть я. На её месте — я. С ним — я.
Я зажмурилась, запрещая себе плакать. Не здесь. Не сейчас. На людях — никогда. Глубокий вдох, ещё один. Открыла глаза и посмотрела на своё отражение в витрине магазина напротив. Бледное лицо, волосы собраны в куцый пучок, старая серая футболка, джинсы, которые болтались на мне, как на вешалке. Очки сползли на нос.
Серая мышь. Кому такая нужна?
Макс и Соня наконец оторвались друг от друга, рассмеялись и скрылись за дверью кафе. А я всё стояла, приклеенная к тумбе, и в голове крутилась одна мысль: «Так больше нельзя. Я должна стать другой. Ради него. Или ради себя — уже не важно».
Я заставила себя отлепиться от тумбы и пойти дальше. Ноги были ватными. У самого подъезда я столкнулась с соседкой, тётей Раей, которая окинула меня цепким взглядом и спросила: «Лиза, ты чего бледная? Случилось чего?» Я буркнула что-то невразумительное и поспешила скрыться в своей квартире.
* * *
— Ну вот, — сказал он, разглядывая себя, — теперь я произведение искусства. Абстракция.
Я прыснула, а потом захохотала в голос.
— Ты псих, Волков! Зачем ты меня закрыл?
Он пожал плечами, всё ещё улыбаясь.
— Ну не тебе же мокнуть. У тебя вон волосы красивые, жалко.
Я перестала смеяться. Смотрела на него — мокрого, грязного, такого простого и настоящего — и чувствовала, как горячая волна поднимается по шее к щекам. Достала из сумки бумажную салфетку, шагнула ближе и начала вытирать грязь с его щеки. Наши пальцы соприкоснулись. Я замерла. Он тоже. Мы стояли так несколько секунд, глядя друг другу в глаза. В его серых зрачках плясали искры заката.
— Ладно, пойдём, — сказал он наконец, отводя взгляд. — А то я мокрый, как мышь.
Мы пошли дальше, но теперь между нами что-то изменилось. Я чувствовала его тепло рядом, и мне хотелось придвинуться ближе. И, кажется, я всё-таки придвинулась — наши плечи почти соприкасались, и он не отодвинулся.
* * *
У подъезда мы остановились. Тёма стряхнул грязь с плеча, усмехнулся.
— Ну и видок у меня. Как после драки.
— Спасибо, — сказала я тихо. — Правда. Ты всегда меня выручаешь. Даже из лужи.
Он стал серьёзным. Посмотрел мне прямо в глаза.
— Слушай, Воронцова. Я не Макс. Я не буду играть в «давай попробуем, а потом посмотрим». Если что-то начнётся — для меня это серьёзно. Понимаешь?
Я молчала. В горле стоял ком. Я понимала. Понимала, что он говорит о нас. О том, что его чувства — не игра, не временное увлечение, не способ залечить раны. Он просто был. Всегда. И ждал.
— Я не знаю, готова ли я сейчас к чему-то, — прошептала я наконец. — Но я знаю, что ты самый близкий человек. И я не хочу тебя терять.
— А я и не пропаду, — он мягко улыбнулся. — Я же Волков. Меня так просто не выгонишь.
Я кивнула, чувствуя, как в носу защипало. И тогда, быстро, пока не передумала, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку — туда, где ещё оставалась грязная полоска.
— Спасибо за всё, Тём.
И скрылась за дверью, не оборачиваясь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь двор. Я прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Я это сделала. Поцеловала его. Не в губы, но это был мой шаг. Мой выбор.
* * *
Дома я сразу прошла в комнату и упала на кровать. Смотрела в потолок и глупо улыбалась. Потом достала телефон и написала:
«Спасибо, что закрыл меня от лужи. И за всё остальное».
Ответ пришёл почти сразу:
«Пожалуйста. Спокойной ночи, Воронцова».
Я перечитала несколько раз. Потом встала и подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрела девушка с растрёпанными волосами, горящими щеками и блестящими глазами. Она не выглядела уставшей или разбитой. В её взгляде была надежда.
Я улыбнулась своему отражению. Впервые за долгое время я не узнавала в нём ту, что плакала ночами. Это была другая я. Та, что начинала оживать.
Я легла в кровать, прижала телефон к груди и закрыла глаза. За окном было тихо, только где-то далеко шумели машины. Я засыпала с улыбкой, и мне было хорошо. Просто хорошо. Как в детстве, когда не надо ничего объяснять и доказывать. Когда тебя принимают такой, какая ты есть.
И, кажется, кто-то очень надёжный был на моей стороне. Всегда был. Просто я раньше не замечала.
* * *
А в это время Тёма Волков шёл к себе, в маленькую квартиру над мастерской дяди Паши, и улыбался как дурак. Мокрая футболка неприятно липла к телу, но ему было плевать. Он то и дело трогал пальцами место на щеке, куда она его поцеловала, и тихо смеялся. Завтра он снова увидит её. Завтра снова будет рядом. И этого было достаточно. Пока что — достаточно.
Глава 15.
Соня и Макс
Макс
Я шёл к ней через вечерний город, и в голове крутился сегодняшний день. Сначала — случайная встреча с Лизой у книжного. Она стояла у прилавка с блокнотами, перебирала какие-то тетради в кожаных обложках, и когда я подошёл поздороваться, почему-то смутилась и быстро отошла. Я не придал значения. Потом — короткий разговор с Тёмой, когда я заскакивал в мастерскую забрать отцовский насос. Тёма, как всегда, был перепачкан маслом, но, увидев меня, выпрямился и спросил без обычного дружелюбия:
— Ты надолго к Соне?
— А что?
— Ничего. Просто Аня вчера весь вечер прорыдала. Я не к тому, чтобы ты себя винил, — добавил он, заметив мой взгляд, — а к тому, что ты бы определился уже, кого ты на самом деле хочешь.
Я тогда огрызнулся: «Не твоё дело, Волков», — и ушёл. Но слова засели, как заноза. И теперь, подходя к бабушкиной квартире я пытался убедить себя, что всё делаю правильно. Мы — пара. Мы встречаемся. Это логично.
Я пришёл, потому что она позвала. Потому что бабушка уехала на дачу, и мы наконец остались одни. Но где-то внутри скреблось что-то, чему я отказывался давать имя.
В квартире пахло ванилью и старыми вещами. Кружевные салфетки на подлокотниках, фарфоровые статуэтки на полках, выцветшие фотографии в деревянных рамках. Чужой мир, в котором я чувствовал себя незваным гостем. Но Соня была рядом — тёплая, живая, в коротких шортах и растянутой футболке, с распущенными волосами, пахнущими чем-то сладким.
— Ты сегодня задумчивый, — заметила она, когда мы устроились на диване. — Что-то случилось?
— Нет. Просто устал. Отец опять со своими планами.
Соня положила голову мне на плечо и вздохнула.
— Знаешь, а я тебе завидую. У тебя хоть отец есть, пусть и строгий. Мой папа ушёл, когда мне было пять. С тех пор я его не видела.
Я не знал, что ответить, поэтому просто обнял её. Мы редко говорили о серьёзных вещах, и это внезапное признание застало меня врасплох. Соня всегда казалась такой уверенной, такой неуязвимой.
— А твоя мама? — спросил я осторожно.
— Мама? — она фыркнула. — Мама в Москве, с новым мужем и новым ребёнком. Я ей не особо нужна. Поэтому я здесь, с бабушкой. Сбежала.
— От чего?
— От себя, наверное. — Она замолчала, потом повернула голову и поцеловала меня в шею — медленно, влажно. — Но сейчас я здесь. С тобой. И это всё, что имеет значение.
Я вздрогнул от её прикосновения. Её губы двинулись выше, к подбородку, к уголку рта, и наконец впились в мои. Настойчиво, требовательно, без тени смущения. Я ответил, запустил пальцы в её волосы, притянул ближе. Она пахла ванилью и ещё чем-то — собой. Я хотел отключиться, забыться, просто чувствовать. Но даже сейчас, когда я целовал её, в голове звучали слова Тёмы: «Определись, кого ты на самом деле хочешь». Я попытался отогнать их.
— Иди сюда, — прошептала она и потянула меня за руку в спальню.
В комнате было темно, только уличный фонарь светил сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене жёлтые полосы. Она толкнула меня на кровать и села сверху. Её волосы упали мне на грудь, щекоча кожу. Она наклонилась и поцеловала меня — жадно, глубоко, прикусывая нижнюю губу. Мои руки легли на её бёдра, сжали. Под ладонями было горячо.
Она расстегнула мои джинсы, помогла стянуть их. Я потянулся к застёжке её бюстгальтера — пальцы дрожали, но справились быстро. Она выгнулась, сбрасывая его, и я увидел её всю, в полосах света и тени. Красивая. Очень красивая. Моё тело отзывалось на неё — кровь стучала в висках, дыхание сбивалось, желание становилось почти болезненным. Но где-то на краю сознания маячила мысль: «Это неправильно. Ты не её хочешь». Я зажмурился и поцеловал её снова, чтобы заглушить этот голос.
Я перевернул её на спину, навис сверху. Она обхватила меня ногами, притянула ближе. Её руки блуждали по моей спине, ногти впивались в лопатки. Я целовал её шею, ключицы, грудь, двигаясь ниже, слушая её прерывистое дыхание. Она стонала — тихо, с хрипотцой, и эти звуки разжигали ещё сильнее.
Когда я вошёл в неё, она вскрикнула — коротко, резко — и вцепилась в мои плечи. Я двигался, сначала медленно, потом быстрее, теряя ритм, теряя мысли. Только ощущения: жар её тела, влажность, то, как она подавалась навстречу каждому толчку, как её стоны становились громче, переходя в почти животные вскрики. Моё дыхание сорвалось, перед глазами плыли круги. Я закрыл глаза — и снова она. Аня. Не в сексуальном контексте, а просто лицо, улыбка, тот момент в оранжерее, когда она сказала: «Я всегда буду рядом». Я зажмурился сильнее, пытаясь прогнать видение, но оно не уходило.
Соня выгнулась подо мной, её ногти вонзились в мою спину, и я почувствовал, как её тело содрогается. Это толкнуло меня за грань. В момент, когда всё внутри сжалось и взорвалось ослепительной вспышкой, мои губы беззвучно сложились в имя. Не её. Я не хотел этого, оно вырвалось само, как судорога. Аня. Я тут же прикусил губу до боли, надеясь, что Соня не заметила. Она не заметила — она всё ещё дрожала, прижимаясь ко мне, её дыхание было громким и частым.
Я скатился с неё и лёг на спину, глядя в потолок. Сердце колотилось, в ушах шумело. Тело было удовлетворено — физически. Но внутри зияла пустота, холодная и глухая. Это было… хорошо. Но почему так пусто?
Соня прижалась ко мне, положила голову на грудь. Её палец начал рисовать ленивые узоры на моей коже.
— Это было… вау, — выдохнула она.
Я промолчал, просто гладил её по волосам. Мягкие, пахнут ванилью.
— Ты чего молчишь? — она приподнялась, заглянула в моё лицо.
— Просто устал.
Она помолчала, потом спросила тихо:
— Ты счастлив?
Вопрос повис в воздухе. Я должен был сказать «да», это было очевидно. Мы только что были близки, она красивая, желанная, она со мной. Но язык не поворачивался. Я выдавил:
— Да. Конечно.
Соня посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не сказала. Легла обратно, прижалась теснее. Через несколько минут её дыхание стало ровным — она уснула.
Я лежал и смотрел в потолок. Стыд накатывал волнами. Не за то, что было — за то, о ком я думал. Я сам выбрал Соню. Аня меня не прогоняла, я сам всё разрушил. И теперь, даже когда я с другой, я не могу её забыть. Что со мной не так?
Я осторожно высвободился из-под Сони, сел на край кровати. Натянул джинсы, футболку. Она спала, свернувшись калачиком, такая беззащитная. Я на секунду задержал на ней взгляд. Прости. Я не должен был.
Тихо закрыл за собой входную дверь и вышел на улицу.
Ночь была тёплой, тихой. Фонари горели тускло, отбрасывая жёлтые круги на асфальт. Я шёл, сам не зная куда, руки в карманах. Ноги принесли меня к её дому.
Я остановился на углу, глядя на тёмные окна Аниной квартиры. Третий этаж, крайнее слева. Шторы задёрнуты, света нет. Спит. Или не спит. Она не моя. Она никогда не была моей по-настоящему. Я сам оттолкнул её, когда посмотрел на Соню. Когда поцеловал Соню. Когда выбрал Соню.
— И что ты тут делаешь? — раздался голос за спиной.
Я резко обернулся. Тёма стоял в нескольких шагах, у фонарного столба. Руки в карманах джинсов, на плече — куртка. Он смотрел на меня без злобы, но и без теплоты.
— Не твоё дело.
— А её ты хоть предупредил, что уходишь? — он кивнул в сторону Сониного дома, хотя мы отошли уже далеко. — Или просто сбежал, как обычно?
— Я не сбежал. Я… — Я осёкся, потому что он был прав.
Тёма вздохнул и сделал шаг ближе.
— Слушай, Макс. Я не буду читать тебе морали. Ты сам знаешь, что поступаешь как мудак. Но если ты не разберёшься в себе, ты потеряешь всех. И Аню, и Соню, и меня. Потому что я больше не смогу делать вид, что ты не делаешь больно тем, кто тебе дорог.
— Ты за Аню теперь заступаешься? — вырвалось у меня.
— Нет. Я заступаюсь за правду. Ты любишь не Соню. И, может быть, даже не Аню. Ты любишь себя и боишься одиночества. Это пройдёт, но только если ты перестанешь врать.
Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Тёма развернулся и пошёл прочь, растворившись в темноте. А я остался стоять под фонарём, чувствуя, как его слова вгрызаются в меня, словно ржавые гвозди.
Я качнул головой, развернулся и пошёл прочь. Ночь поглотила меня.
* * *
Соня проснулась от того, что протянула руку и наткнулась на холодную простыню. Она села, оглядела тёмную комнату. Макса не было. Только его запах ещё остался на подушке — смесь одеколона и чего-то терпкого.
Она обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в пустоту. Потом потянулась за телефоном, нашла в контактах подругу из Москвы. Написала:
«Кажется, я влюбилась в того, кто всё ещё любит другую».
Отложила телефон, легла обратно, уставилась в потолок. В груди саднило. Она знала это с самого начала — по тому, как он смотрел на Аню в кафе, как напрягался, когда она появлялась, как сегодня, в самый близкий момент, его губы шевельнулись, произнося чужое имя. Она не слышала, но почувствовала. Кожей. Сердцем.
Соня закрыла глаза, и по щеке скатилась одинокая слеза. Она не стала её вытирать. Просто позволила себе эту слабость — одну на всю ночь. Завтра она снова будет сильной, дерзкой, независимой. А сегодня… сегодня ей было больно.
Москва. Тот парень — старше, опытнее, с руками, которые обещали защиту, а на деле только брали. Она верила, что это любовь, пока он не исчез, оставив после себя пустоту и чувство, что она недостаточно хороша. Сбежала сюда, к бабушке, зализывать раны и искать лёгкости. Хотела просто дышать, ни о чём не думать. А нашла Макса. И вот теперь — снова пустота в груди и чужая тень в его глазах.
«Я опять выбрала не того», — подумала она, прежде чем провалиться в беспокойный сон.
Глава 16.
Ревность Лизы
Лиза
Пакет с хлебом и молоком оттягивал руку. Я шла по улице, глядя под ноги, и думала о том, что всё лето проходит мимо. Что я стою на месте, пока другие живут, целуются, смеются. А я только смотрю. Всегда смотрю со стороны.
Хватит. Так больше нельзя.
Угол, поворот — и я застыла.
У стены летнего кафе, в тени навеса, стояли двое. Макс прижимал Соню к кирпичной кладке. Одна его рука лежала на её талии, вторая зарылась в распущенные чёрные волосы. Они целовались — не как в кино, а по-настоящему, жадно, с короткими стонами, которые долетали даже до меня. Соня задрала ногу, обвила его бедро, и её босоножка повисла в воздухе.
Я отступила за афишную тумбу. Прижалась спиной к холодному металлу, обклеенному обрывками афиш. Пакет выскользнул из пальцев, я едва успела подхватить его у самого асфальта. Хлеб смялся, молоко звякнуло. В груди что-то сжалось, перехватило дыхание.
Это должна быть я. На её месте — я. С ним — я.
Я зажмурилась, запрещая себе плакать. Не здесь. Не сейчас. На людях — никогда. Глубокий вдох, ещё один. Открыла глаза и посмотрела на своё отражение в витрине магазина напротив. Бледное лицо, волосы собраны в куцый пучок, старая серая футболка, джинсы, которые болтались на мне, как на вешалке. Очки сползли на нос.
Серая мышь. Кому такая нужна?
Макс и Соня наконец оторвались друг от друга, рассмеялись и скрылись за дверью кафе. А я всё стояла, приклеенная к тумбе, и в голове крутилась одна мысль: «Так больше нельзя. Я должна стать другой. Ради него. Или ради себя — уже не важно».
Я заставила себя отлепиться от тумбы и пойти дальше. Ноги были ватными. У самого подъезда я столкнулась с соседкой, тётей Раей, которая окинула меня цепким взглядом и спросила: «Лиза, ты чего бледная? Случилось чего?» Я буркнула что-то невразумительное и поспешила скрыться в своей квартире.
* * *
