— Что это, Макс?
— Это… старые стихи, — его голос прозвучал глухо, он не смотрел на меня. — Я писал их давно.
— Даты, — процедила я. — Посмотри на даты. Последняя — две недели назад. Ты писал это, пока был со мной. Ты приходил ко мне, ложился в мою постель, а потом шёл домой и строчил стихи о ней. — Я почувствовала, как к горлу подступает ком, но сдержалась. — Я для тебя кто, Макс? Просто тёплое тело, пока твоя идеальная Аня не передумает?
— Соня, я… — он шагнул ко мне, и я отшатнулась, выставив руку вперёд.
— Не подходи. Просто ответь. Когда ты говорил, что я тебе нравлюсь, что тебе со мной «по-другому», ты врал? Ты представлял её, когда закрывал глаза?
Макс молчал, опустив голову. Я видела, как дёрнулся кадык на его шее — он пытался подобрать слова, но они не шли. Его молчание было громче любого признания. Оно кричало: «Да, да, да». Он переминался с ноги на ногу, теребя в руках край этой чёртовой тетради, и не мог выдавить из себя ни слова. И от этого молчания мне стало страшнее, чем от любой правды.
— Ты знаешь, что самое смешное? — мой голос стал тише, спокойнее, но в нём зазвенела сталь. — Я ведь сбежала из Москвы, чтобы забыть парня, для которого была просто удобным вариантом. Он тоже говорил, что любит меня. Тоже писал сообщения с сердечками и называл «своей единственной». А потом я узнала, что у него таких «единственных» было четыре. Четыре! — Я рассмеялась, и смех вышел горьким. — Я думала, что здесь, у бабушки, я отдохну. Приду в себя. Встретила тебя — и поверила. Поверила, что ты другой. А ты точно такой же. Только твои «единственные» — не другие девушки, а она. Одна. И это даже хуже. Потому что с ней я не могу соперничать. Она всегда будет лучше, потому что она — не я.
— Соня, послушай... — он наконец заговорил, и его голос дрогнул. — Я не хотел, чтобы так получилось. Я правда пытался. Думал, что смогу забыть её с тобой. Что ты поможешь мне вырваться из этого круга. Ты весёлая, яркая, с тобой легко. Но… я не могу. Не получается. Она всё ещё здесь. — Он прижал руку к груди. — И я ненавижу себя за это. Я не хотел делать тебе больно.
— Но сделал. — Я вытерла невольно скатившуюся слезу. — Ты сделал мне больно, Макс. И знаешь, что самое паршивое? Я ведь догадывалась. С самого начала. Когда ты целовал меня на пирсе, а потом бросал взгляд в сторону, будто искал кого-то. Я думала: «Может, показалось. Может, я просто ревную». А оказалось — не показалось.
— Я не хотел…
— Ты уже говорил. — Я подошла к двери, распахнула её настежь. — Я не хочу тебя видеть. Забирай свои вещи, свои стихи и уходи. Сейчас.
Он стоял, глядя на меня, и в его глазах плескалось что-то, похожее на раскаяние. Но мне было всё равно. Слишком поздно. Я уже проходила это в Москве. Тогда я плакала, умоляла остаться, обещала измениться. Сейчас я не буду. Я выросла.
— Прости, — прошептал он, поднял сумку и вышел, забыв тетрадь на полу.
Дверь захлопнулась. Я повернула замок и прислонилась спиной к холодному дереву. Ноги подкосились, и я медленно сползла на пол. В комнате было тихо, только на кухне мерно тикали часы.
Я обхватила колени руками и уставилась в одну точку. Тетрадь лежала у моих ног — потёртая кожа, загнутые уголки. Я взяла её, провела пальцами по обложке. Мне хотелось разорвать её в клочья. Чтобы не осталось ни строчки, ни слова о ней. Чтобы он больше никогда не смог их перечитать.
Я взялась за край страницы. Потянула. Бумага жалобно хрустнула, но я вдруг остановилась. Зачем? Это не поможет. Стихи исчезнут, но его чувства останутся. Я могу уничтожить бумагу, но не то, что у него в голове и в сердце.
Я отшвырнула тетрадь в угол, уткнулась лицом в колени и зажмурилась. Перед глазами стояли строчки, выведенные его почерком. И её имя. Вечно её имя. Я знала это с самого начала.
Я достала телефон, нашла в контактах Машу из Москвы. Нажала вызов. Гудки тянулись бесконечно, а потом раздался знакомый голос:
— Алло? Сонька, ты чего?
И я заплакала. Беззвучно, просто по щекам потекли слёзы, и я не могла их остановить. Я рассказала ей всё — сбивчиво, глотая слова, перепрыгивая с одного на другое. Про тетрадь, про стихи, про то, что я снова оказалась «второй», снова вляпалась в дерьмо, от которого сбежала за сотни километров.
— Бросай его, — голос Маши был жёстким. — Сонь, ты же умная девочка. Зачем тебе этот геморрой? Приезжай обратно, тут лето, движуха. Забудешь его через неделю.
— Не могу, — прошептала я. — Понимаешь, не могу. Я люблю его. По-настоящему. Как последняя дура.
Маша вздохнула в трубку.
— Ох, подруга. Ну что ж ты так. Это ведь не любовь, если он думает о другой. Ты достойна большего. И знаешь, я вот что скажу: тот парень в Москве был козёл, но он хотя бы не притворялся. А этот… он тебе голову морочит и сам не знает, чего хочет. Зачем тебе это? Ты же сильная.
— Я устала быть сильной, — призналась я. — Я хочу быть слабой. Хочу, чтобы кто-то меня просто обнял и сказал, что всё будет хорошо. Без условий.
— Тогда обними себя сама, — резюмировала Маша. — И вали оттуда. Чем быстрее, тем лучше. Я тебя жду.
Мы попрощались, и я снова осталась в тишине. За окном сгущались сумерки. Я подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Заплаканное лицо, красные глаза, волосы растрёпаны. Красавица, ничего не скажешь.
Я открыла заметки в телефоне и набрала несколько строк — просто чтобы выплеснуть то, что жгло изнутри:
«Он всё ещё любит её. А я — всего лишь тень, в которой он пытался спрятаться от солнца. Но тени исчезают, когда солнце возвращается».
Я не стала это отправлять. Никому. Просто сохранила, заблокировала экран и легла на диван, свернувшись калачиком. За окном шумел ветер, и где-то далеко лаяла собака. Я закрыла глаза.
Завтра будет новый день. Завтра я что-нибудь придумаю. Может быть, уеду. Может быть, останусь и буду бороться. Но сегодня я просто позволила себе быть слабой. Одну ночь. Только одну.
Возвращение к Ане
Аня
Я сидела на подоконнике, подобрав ноги, и смотрела, как за окном догорает закат. Август подходил к концу, и вечера стали прохладнее, но сегодня воздух был по-летнему тёплым, пропитанным запахом тополиной листвы и нагретого асфальта. Кирилл сидел в своей комнате, родители смотрели телевизор в гостиной, и в моей комнате царила та особенная тишина, которая бывает, когда весь дом замирает.
На коленях у меня лежала та самая коробка, которую я забрала из гаража Макса. Я разбирала её весь вечер. Фотография из фотобудки, где мы оба хохочем, теперь стояла на тумбочке — не потому, что я скучала, а как напоминание: то, что кажется идеальным, может треснуть в любой момент. «Мастер и Маргарита» с загнутыми уголками перекочевала на книжную полку — надо будет вернуть в библиотеку, хватит ей пылиться. Заколка с жемчужной бабочкой, которую я считала потерянной, лежала в шкатулке с украшениями. Я провела по ней пальцем и усмехнулась: сколько я искала её по всей квартире, а она всё это время была у Макса. Он хранил мои вещи, но не смог сохранить меня.
В коридоре послышались шаги, и в комнату заглянул Кирилл. Он уже переоделся в пижаму — старую, с покемонами, которую носил с восьмого класса, — и вид у него был заспанный.
— Ты чего не спишь? — спросила я.
— Хотел попить, а ты свет включила. — Он кивнул на коробку. — Разбираешь трофеи?
— Можно и так сказать. Вещи из прошлого.
Кирилл подошёл ближе и взял со стола билеты из кино, которые лежали отдельной стопкой.
— Ого, «Интерстеллар». Помню, ты тогда полночи ревела.
— Это был хороший фильм.
— А Макс? — Он посмотрел на меня поверх очков. — Что с ним? Ты решила, кого выбираешь?
Я отложила заколку и повернулась к брату.
— Макс — это прошлое, Кир. Я поняла это сегодня, когда разбирала эту коробку. Всё, что здесь лежит, — это напоминания о том, как я старалась быть идеальной. И знаешь, что самое странное? Я не скучаю по тому времени. Я скучаю по себе той, которая ещё не знала, что всё рухнет.
Кирилл хмыкнул.
— А Тёма?
— Тёма — это настоящее. — Я улыбнулась. — И, надеюсь, будущее.
— Ну наконец-то. — Он зевнул. — А то я уже думал, ты до сентября будешь рефлексировать. Ладно, пойду спать. Если что — я в своей берлоге.
Он ушёл, шлёпая тапочками, а я вернулась к коробке. На самом дне лежала та самая книга, и я провела рукой по её потрёпанной обложке. Когда-то мы вместе читали её вслух, лёжа на том самом диване в гараже. Теперь это просто книга. Просто вещь.
Звонок в дверь разрезал тишину.
Я вздрогнула. Часы показывали половину десятого. Тёма предупредил, что сегодня задержится в мастерской, — какой-то срочный заказ, клиент из соседнего города. Лиза бы позвонила. Я нехотя сползла с подоконника и, шлёпая босиком по коридору, подошла к двери. Заглянула в глазок — и замерла.
Макс.
Он стоял на лестничной клетке, переминаясь с ноги на ногу, и в руке держал бутылку вина. Вид у него был не просто помятый — осунувшийся, с залёгшими под глазами тенями, футболка надета наизнанку, бирка торчит. Я открыла дверь, но не до конца, оставив цепочку.
— Привет, — сказал он хрипло. — Можно войти?
Я разглядывала его. Зачем он пришёл?
— Зачем? — спросила я, не снимая цепочки.
— Поговорить. — Он покачал бутылкой. — Я не пил, если ты подумала. Просто… мне нужно тебе кое-что сказать. Пожалуйста. Я не отниму много времени.
В его голосе было что-то, чего я раньше не слышала. Не уверенность, не обаяние, а простая, усталая просьба. Я сняла цепочку и отступила, давая ему пройти. Он вошёл, и в прихожей сразу запахло его одеколоном — цитрусовым, знакомым до мельчайших нот, но теперь он казался чужим, как мелодия, которую когда-то любил, а теперь она звучит из чужого окна.
— Проходи на кухню, — сказала я, закрывая дверь. — Чаю хочешь?
— Давай.
Он поставил вино на стол и сел, не раздеваясь. Я включила чайник, достала две кружки — ту, что с отбитой ручкой, себе, и целую ему. Он молчал, крутил в пальцах горлышко бутылки, и я не торопила. Тишина не была напряжённой — скорее задумчивой, как пауза между аккордами. Наконец, когда чай был разлит и я села напротив, он заговорил.
— Мы с Соней расстались. Совсем.
Я сделала глоток, не отвечая.
— Она нашла тетрадь, — продолжил он, не глядя на меня. — Ты, кстати, тоже её нашла. Я понял, когда вернулся в гараж и увидел её на верстаке. Ты читала.
— Читала, — сказала я. — Ты не очень хорошо прячешь вещи, Макс.
Он коротко усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Наверное, я подсознательно хотел, чтобы ты её нашла. Чтобы ты знала. Потому что сказать вслух у меня кишка тонка. Я трус.
Я молчала, обхватив кружку ладонями. Чай был слишком горячим, и керамика обжигала пальцы, но я не отдёргивала рук. Эта маленькая боль помогала оставаться в настоящем. Он поднял на меня глаза — карие, с золотыми искорками, которые когда-то заставляли моё сердце биться быстрее. Сейчас они просто смотрели — устало, загнанно.
— Я пришёл, потому что хочу всё исправить, Ань. Я знаю, что натворил. Знаю, что предал тебя. Но я ни дня не переставал думать о тебе. Ни дня. Я порвал с Соней не из-за стихов. Я порвал, потому что понял — я не могу без тебя. Всё, что было с ней, было ошибкой. Я люблю тебя. Всегда любил. Просто не умел говорить.
Он замолчал, а я смотрела на чай, на то, как пар поднимается от поверхности и тает в воздухе. Когда-то эти слова были бы для меня всем. Когда-то я отдала бы что угодно, чтобы он их произнёс. Сейчас внутри было спокойно. Удивительно спокойно, словно море после долгого шторма.
— Ты опоздал, — сказала я, поднимая глаза. — Не на час, Макс. На целую жизнь. Я больше не та девочка, которая будет ждать, пока ты разберёшься, чего хочешь. Я больше не хочу быть удобной. Ты говоришь красивые слова, но слова — это всё, что у тебя есть. А мне нужно было, чтобы ты был рядом. Не в стихах. В жизни.
Он сморгнул, и я увидела, как дёрнулся уголок его рта.
— Я дурак, — прошептал он. — Я всё испортил. Но неужели ничего нельзя вернуть? Мы же два года были вместе.
— Два года, — кивнула я. — Из которых половину ты мысленно был где-то не здесь. Я тоже виновата, Макс. Я слишком старалась быть удобной, молчала, когда надо было кричать. Но сейчас я не молчу. У меня другая жизнь. И другой человек.
Он замер. Пальцы, теребившие край салфетки, остановились.
— Это Тёма? — спросил он тихо.
— Да.
Он откинулся на спинку стула и шумно выдохнул. Несколько секунд просто смотрел в потолок, потом рассмеялся — коротко, невесело.
— Тёма. Друг детства. Он всегда был рядом с тобой.
— Всегда, — подтвердила я.
— Я даже злиться на него не могу, — сказал Макс, и в его голосе не было ни капли агрессии, только горечь. — Он не перебегал мне дорогу. Он просто ждал.
— Он не просто ждал, — спокойно поправила я. — Он был там, где меня нужно было ловить, когда я падала. На пирсе, в гараже, у озера. Он не говорил красивых слов, он просто был. Понимаешь разницу?
Макс опустил голову, и я увидела, как его плечи дрогнули. Не от злости — от бессилия.
— Понимаю, — сказал он глухо. — Теперь понимаю.
— Я не говорю это, чтобы сделать тебе больно. Я хочу, чтобы ты понял, почему я не могу вернуться.
— Ты счастлива с ним? — спросил он после долгой паузы.
— Да, — ответила я без колебаний. — С ним я могу быть собой. Не играть, не соответствовать, не бояться, что надо мной посмеются за то, что я не умею менять масло. Понимаешь? Это… как дышать после долгой задержки.
Он долго молчал. Чай остыл, за окном совсем стемнело. Наконец он поднялся.
— Ладно. Я понял. Спасибо, что выслушала.
Он взял со стола нетронутую бутылку, собираясь уходить. Я встала проводить его до двери. В прихожей он обернулся.
— Я рад за тебя, Ань. Правда. Он хороший. Береги его.
— Ты тоже береги себя, — сказала я.
Он слабо улыбнулся — впервые за весь вечер — и вышел. Дверь мягко закрылась. Я прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Внутри было легко. Не пусто — а именно легко, словно я сбросила тяжёлый рюкзак, который таскала целое лето.
Я вернулась в комнату, взяла телефон и набрала Тёму. Гудок, второй. На заднем плане слышался гул мотора — он всё ещё был в мастерской.
— Воронцова? — его голос прозвучал удивлённо, но тепло. — Что-то случилось?
— Ничего, — я улыбнулась в трубку. — Просто хотела тебя услышать. Ты не мог бы приехать? Не насовсем, на час. Побудешь со мной?
— Конечно, — ответил он сразу, без вопросов. — Через пятнадцать минут буду. Только руки вымою, а то я весь в масле.
— Мне всё равно.
Он тихо рассмеялся, и от этого смеха у меня внутри разлилось тепло.
Я положила трубку и села на кровать, поджав ноги. За окном в траве мерцали светлячки, и ветер шелестел листвой тополей. Я ждала его и чувствовала, как внутри разливается спокойное, уверенное тепло.
Он приедет. Как всегда. И мы просто будем вместе — без громких слов и обещаний. Потому что теперь у нас есть нечто гораздо более важное, чем слова. У нас есть мы.
* * *
Тёма
Я как раз затягивал последнюю гайку на карбюраторе, когда телефон завибрировал на верстаке. Руки были в масле, и я чуть не выронил ключ. На экране высветилось: «Воронцова». Сердце ёкнуло — она редко звонила первой, обычно мы списывались.
— Что-то случилось? — спросил я, прижимая трубку плечом к уху.
— Ничего. Просто хотела тебя услышать. Ты не мог бы приехать? На час. Побудешь со мной?
— Это… старые стихи, — его голос прозвучал глухо, он не смотрел на меня. — Я писал их давно.
— Даты, — процедила я. — Посмотри на даты. Последняя — две недели назад. Ты писал это, пока был со мной. Ты приходил ко мне, ложился в мою постель, а потом шёл домой и строчил стихи о ней. — Я почувствовала, как к горлу подступает ком, но сдержалась. — Я для тебя кто, Макс? Просто тёплое тело, пока твоя идеальная Аня не передумает?
— Соня, я… — он шагнул ко мне, и я отшатнулась, выставив руку вперёд.
— Не подходи. Просто ответь. Когда ты говорил, что я тебе нравлюсь, что тебе со мной «по-другому», ты врал? Ты представлял её, когда закрывал глаза?
Макс молчал, опустив голову. Я видела, как дёрнулся кадык на его шее — он пытался подобрать слова, но они не шли. Его молчание было громче любого признания. Оно кричало: «Да, да, да». Он переминался с ноги на ногу, теребя в руках край этой чёртовой тетради, и не мог выдавить из себя ни слова. И от этого молчания мне стало страшнее, чем от любой правды.
— Ты знаешь, что самое смешное? — мой голос стал тише, спокойнее, но в нём зазвенела сталь. — Я ведь сбежала из Москвы, чтобы забыть парня, для которого была просто удобным вариантом. Он тоже говорил, что любит меня. Тоже писал сообщения с сердечками и называл «своей единственной». А потом я узнала, что у него таких «единственных» было четыре. Четыре! — Я рассмеялась, и смех вышел горьким. — Я думала, что здесь, у бабушки, я отдохну. Приду в себя. Встретила тебя — и поверила. Поверила, что ты другой. А ты точно такой же. Только твои «единственные» — не другие девушки, а она. Одна. И это даже хуже. Потому что с ней я не могу соперничать. Она всегда будет лучше, потому что она — не я.
— Соня, послушай... — он наконец заговорил, и его голос дрогнул. — Я не хотел, чтобы так получилось. Я правда пытался. Думал, что смогу забыть её с тобой. Что ты поможешь мне вырваться из этого круга. Ты весёлая, яркая, с тобой легко. Но… я не могу. Не получается. Она всё ещё здесь. — Он прижал руку к груди. — И я ненавижу себя за это. Я не хотел делать тебе больно.
— Но сделал. — Я вытерла невольно скатившуюся слезу. — Ты сделал мне больно, Макс. И знаешь, что самое паршивое? Я ведь догадывалась. С самого начала. Когда ты целовал меня на пирсе, а потом бросал взгляд в сторону, будто искал кого-то. Я думала: «Может, показалось. Может, я просто ревную». А оказалось — не показалось.
— Я не хотел…
— Ты уже говорил. — Я подошла к двери, распахнула её настежь. — Я не хочу тебя видеть. Забирай свои вещи, свои стихи и уходи. Сейчас.
Он стоял, глядя на меня, и в его глазах плескалось что-то, похожее на раскаяние. Но мне было всё равно. Слишком поздно. Я уже проходила это в Москве. Тогда я плакала, умоляла остаться, обещала измениться. Сейчас я не буду. Я выросла.
— Прости, — прошептал он, поднял сумку и вышел, забыв тетрадь на полу.
Дверь захлопнулась. Я повернула замок и прислонилась спиной к холодному дереву. Ноги подкосились, и я медленно сползла на пол. В комнате было тихо, только на кухне мерно тикали часы.
Я обхватила колени руками и уставилась в одну точку. Тетрадь лежала у моих ног — потёртая кожа, загнутые уголки. Я взяла её, провела пальцами по обложке. Мне хотелось разорвать её в клочья. Чтобы не осталось ни строчки, ни слова о ней. Чтобы он больше никогда не смог их перечитать.
Я взялась за край страницы. Потянула. Бумага жалобно хрустнула, но я вдруг остановилась. Зачем? Это не поможет. Стихи исчезнут, но его чувства останутся. Я могу уничтожить бумагу, но не то, что у него в голове и в сердце.
Я отшвырнула тетрадь в угол, уткнулась лицом в колени и зажмурилась. Перед глазами стояли строчки, выведенные его почерком. И её имя. Вечно её имя. Я знала это с самого начала.
Я достала телефон, нашла в контактах Машу из Москвы. Нажала вызов. Гудки тянулись бесконечно, а потом раздался знакомый голос:
— Алло? Сонька, ты чего?
И я заплакала. Беззвучно, просто по щекам потекли слёзы, и я не могла их остановить. Я рассказала ей всё — сбивчиво, глотая слова, перепрыгивая с одного на другое. Про тетрадь, про стихи, про то, что я снова оказалась «второй», снова вляпалась в дерьмо, от которого сбежала за сотни километров.
— Бросай его, — голос Маши был жёстким. — Сонь, ты же умная девочка. Зачем тебе этот геморрой? Приезжай обратно, тут лето, движуха. Забудешь его через неделю.
— Не могу, — прошептала я. — Понимаешь, не могу. Я люблю его. По-настоящему. Как последняя дура.
Маша вздохнула в трубку.
— Ох, подруга. Ну что ж ты так. Это ведь не любовь, если он думает о другой. Ты достойна большего. И знаешь, я вот что скажу: тот парень в Москве был козёл, но он хотя бы не притворялся. А этот… он тебе голову морочит и сам не знает, чего хочет. Зачем тебе это? Ты же сильная.
— Я устала быть сильной, — призналась я. — Я хочу быть слабой. Хочу, чтобы кто-то меня просто обнял и сказал, что всё будет хорошо. Без условий.
— Тогда обними себя сама, — резюмировала Маша. — И вали оттуда. Чем быстрее, тем лучше. Я тебя жду.
Мы попрощались, и я снова осталась в тишине. За окном сгущались сумерки. Я подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Заплаканное лицо, красные глаза, волосы растрёпаны. Красавица, ничего не скажешь.
Я открыла заметки в телефоне и набрала несколько строк — просто чтобы выплеснуть то, что жгло изнутри:
«Он всё ещё любит её. А я — всего лишь тень, в которой он пытался спрятаться от солнца. Но тени исчезают, когда солнце возвращается».
Я не стала это отправлять. Никому. Просто сохранила, заблокировала экран и легла на диван, свернувшись калачиком. За окном шумел ветер, и где-то далеко лаяла собака. Я закрыла глаза.
Завтра будет новый день. Завтра я что-нибудь придумаю. Может быть, уеду. Может быть, останусь и буду бороться. Но сегодня я просто позволила себе быть слабой. Одну ночь. Только одну.
Глава 22.
Возвращение к Ане
Аня
Я сидела на подоконнике, подобрав ноги, и смотрела, как за окном догорает закат. Август подходил к концу, и вечера стали прохладнее, но сегодня воздух был по-летнему тёплым, пропитанным запахом тополиной листвы и нагретого асфальта. Кирилл сидел в своей комнате, родители смотрели телевизор в гостиной, и в моей комнате царила та особенная тишина, которая бывает, когда весь дом замирает.
На коленях у меня лежала та самая коробка, которую я забрала из гаража Макса. Я разбирала её весь вечер. Фотография из фотобудки, где мы оба хохочем, теперь стояла на тумбочке — не потому, что я скучала, а как напоминание: то, что кажется идеальным, может треснуть в любой момент. «Мастер и Маргарита» с загнутыми уголками перекочевала на книжную полку — надо будет вернуть в библиотеку, хватит ей пылиться. Заколка с жемчужной бабочкой, которую я считала потерянной, лежала в шкатулке с украшениями. Я провела по ней пальцем и усмехнулась: сколько я искала её по всей квартире, а она всё это время была у Макса. Он хранил мои вещи, но не смог сохранить меня.
В коридоре послышались шаги, и в комнату заглянул Кирилл. Он уже переоделся в пижаму — старую, с покемонами, которую носил с восьмого класса, — и вид у него был заспанный.
— Ты чего не спишь? — спросила я.
— Хотел попить, а ты свет включила. — Он кивнул на коробку. — Разбираешь трофеи?
— Можно и так сказать. Вещи из прошлого.
Кирилл подошёл ближе и взял со стола билеты из кино, которые лежали отдельной стопкой.
— Ого, «Интерстеллар». Помню, ты тогда полночи ревела.
— Это был хороший фильм.
— А Макс? — Он посмотрел на меня поверх очков. — Что с ним? Ты решила, кого выбираешь?
Я отложила заколку и повернулась к брату.
— Макс — это прошлое, Кир. Я поняла это сегодня, когда разбирала эту коробку. Всё, что здесь лежит, — это напоминания о том, как я старалась быть идеальной. И знаешь, что самое странное? Я не скучаю по тому времени. Я скучаю по себе той, которая ещё не знала, что всё рухнет.
Кирилл хмыкнул.
— А Тёма?
— Тёма — это настоящее. — Я улыбнулась. — И, надеюсь, будущее.
— Ну наконец-то. — Он зевнул. — А то я уже думал, ты до сентября будешь рефлексировать. Ладно, пойду спать. Если что — я в своей берлоге.
Он ушёл, шлёпая тапочками, а я вернулась к коробке. На самом дне лежала та самая книга, и я провела рукой по её потрёпанной обложке. Когда-то мы вместе читали её вслух, лёжа на том самом диване в гараже. Теперь это просто книга. Просто вещь.
Звонок в дверь разрезал тишину.
Я вздрогнула. Часы показывали половину десятого. Тёма предупредил, что сегодня задержится в мастерской, — какой-то срочный заказ, клиент из соседнего города. Лиза бы позвонила. Я нехотя сползла с подоконника и, шлёпая босиком по коридору, подошла к двери. Заглянула в глазок — и замерла.
Макс.
Он стоял на лестничной клетке, переминаясь с ноги на ногу, и в руке держал бутылку вина. Вид у него был не просто помятый — осунувшийся, с залёгшими под глазами тенями, футболка надета наизнанку, бирка торчит. Я открыла дверь, но не до конца, оставив цепочку.
— Привет, — сказал он хрипло. — Можно войти?
Я разглядывала его. Зачем он пришёл?
— Зачем? — спросила я, не снимая цепочки.
— Поговорить. — Он покачал бутылкой. — Я не пил, если ты подумала. Просто… мне нужно тебе кое-что сказать. Пожалуйста. Я не отниму много времени.
В его голосе было что-то, чего я раньше не слышала. Не уверенность, не обаяние, а простая, усталая просьба. Я сняла цепочку и отступила, давая ему пройти. Он вошёл, и в прихожей сразу запахло его одеколоном — цитрусовым, знакомым до мельчайших нот, но теперь он казался чужим, как мелодия, которую когда-то любил, а теперь она звучит из чужого окна.
— Проходи на кухню, — сказала я, закрывая дверь. — Чаю хочешь?
— Давай.
Он поставил вино на стол и сел, не раздеваясь. Я включила чайник, достала две кружки — ту, что с отбитой ручкой, себе, и целую ему. Он молчал, крутил в пальцах горлышко бутылки, и я не торопила. Тишина не была напряжённой — скорее задумчивой, как пауза между аккордами. Наконец, когда чай был разлит и я села напротив, он заговорил.
— Мы с Соней расстались. Совсем.
Я сделала глоток, не отвечая.
— Она нашла тетрадь, — продолжил он, не глядя на меня. — Ты, кстати, тоже её нашла. Я понял, когда вернулся в гараж и увидел её на верстаке. Ты читала.
— Читала, — сказала я. — Ты не очень хорошо прячешь вещи, Макс.
Он коротко усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Наверное, я подсознательно хотел, чтобы ты её нашла. Чтобы ты знала. Потому что сказать вслух у меня кишка тонка. Я трус.
Я молчала, обхватив кружку ладонями. Чай был слишком горячим, и керамика обжигала пальцы, но я не отдёргивала рук. Эта маленькая боль помогала оставаться в настоящем. Он поднял на меня глаза — карие, с золотыми искорками, которые когда-то заставляли моё сердце биться быстрее. Сейчас они просто смотрели — устало, загнанно.
— Я пришёл, потому что хочу всё исправить, Ань. Я знаю, что натворил. Знаю, что предал тебя. Но я ни дня не переставал думать о тебе. Ни дня. Я порвал с Соней не из-за стихов. Я порвал, потому что понял — я не могу без тебя. Всё, что было с ней, было ошибкой. Я люблю тебя. Всегда любил. Просто не умел говорить.
Он замолчал, а я смотрела на чай, на то, как пар поднимается от поверхности и тает в воздухе. Когда-то эти слова были бы для меня всем. Когда-то я отдала бы что угодно, чтобы он их произнёс. Сейчас внутри было спокойно. Удивительно спокойно, словно море после долгого шторма.
— Ты опоздал, — сказала я, поднимая глаза. — Не на час, Макс. На целую жизнь. Я больше не та девочка, которая будет ждать, пока ты разберёшься, чего хочешь. Я больше не хочу быть удобной. Ты говоришь красивые слова, но слова — это всё, что у тебя есть. А мне нужно было, чтобы ты был рядом. Не в стихах. В жизни.
Он сморгнул, и я увидела, как дёрнулся уголок его рта.
— Я дурак, — прошептал он. — Я всё испортил. Но неужели ничего нельзя вернуть? Мы же два года были вместе.
— Два года, — кивнула я. — Из которых половину ты мысленно был где-то не здесь. Я тоже виновата, Макс. Я слишком старалась быть удобной, молчала, когда надо было кричать. Но сейчас я не молчу. У меня другая жизнь. И другой человек.
Он замер. Пальцы, теребившие край салфетки, остановились.
— Это Тёма? — спросил он тихо.
— Да.
Он откинулся на спинку стула и шумно выдохнул. Несколько секунд просто смотрел в потолок, потом рассмеялся — коротко, невесело.
— Тёма. Друг детства. Он всегда был рядом с тобой.
— Всегда, — подтвердила я.
— Я даже злиться на него не могу, — сказал Макс, и в его голосе не было ни капли агрессии, только горечь. — Он не перебегал мне дорогу. Он просто ждал.
— Он не просто ждал, — спокойно поправила я. — Он был там, где меня нужно было ловить, когда я падала. На пирсе, в гараже, у озера. Он не говорил красивых слов, он просто был. Понимаешь разницу?
Макс опустил голову, и я увидела, как его плечи дрогнули. Не от злости — от бессилия.
— Понимаю, — сказал он глухо. — Теперь понимаю.
— Я не говорю это, чтобы сделать тебе больно. Я хочу, чтобы ты понял, почему я не могу вернуться.
— Ты счастлива с ним? — спросил он после долгой паузы.
— Да, — ответила я без колебаний. — С ним я могу быть собой. Не играть, не соответствовать, не бояться, что надо мной посмеются за то, что я не умею менять масло. Понимаешь? Это… как дышать после долгой задержки.
Он долго молчал. Чай остыл, за окном совсем стемнело. Наконец он поднялся.
— Ладно. Я понял. Спасибо, что выслушала.
Он взял со стола нетронутую бутылку, собираясь уходить. Я встала проводить его до двери. В прихожей он обернулся.
— Я рад за тебя, Ань. Правда. Он хороший. Береги его.
— Ты тоже береги себя, — сказала я.
Он слабо улыбнулся — впервые за весь вечер — и вышел. Дверь мягко закрылась. Я прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Внутри было легко. Не пусто — а именно легко, словно я сбросила тяжёлый рюкзак, который таскала целое лето.
Я вернулась в комнату, взяла телефон и набрала Тёму. Гудок, второй. На заднем плане слышался гул мотора — он всё ещё был в мастерской.
— Воронцова? — его голос прозвучал удивлённо, но тепло. — Что-то случилось?
— Ничего, — я улыбнулась в трубку. — Просто хотела тебя услышать. Ты не мог бы приехать? Не насовсем, на час. Побудешь со мной?
— Конечно, — ответил он сразу, без вопросов. — Через пятнадцать минут буду. Только руки вымою, а то я весь в масле.
— Мне всё равно.
Он тихо рассмеялся, и от этого смеха у меня внутри разлилось тепло.
Я положила трубку и села на кровать, поджав ноги. За окном в траве мерцали светлячки, и ветер шелестел листвой тополей. Я ждала его и чувствовала, как внутри разливается спокойное, уверенное тепло.
Он приедет. Как всегда. И мы просто будем вместе — без громких слов и обещаний. Потому что теперь у нас есть нечто гораздо более важное, чем слова. У нас есть мы.
* * *
Тёма
Я как раз затягивал последнюю гайку на карбюраторе, когда телефон завибрировал на верстаке. Руки были в масле, и я чуть не выронил ключ. На экране высветилось: «Воронцова». Сердце ёкнуло — она редко звонила первой, обычно мы списывались.
— Что-то случилось? — спросил я, прижимая трубку плечом к уху.
— Ничего. Просто хотела тебя услышать. Ты не мог бы приехать? На час. Побудешь со мной?
