– «Как жаль, что не сможешь ты зваться мужчиной, отринув все беды в подоле любимой...» – с тоскливым вздохом процитировал он, видимо кого-то из известных ему одному поэтов, поднимая на меня измученные глаза. – Господи, как это верно, да... А я бы хотел, правда, Саксоночка. Хоть ненадолго.
Я склонилась, тщательно целуя вертикальную морщинку между его бровей, ставшую заметно глубже за последние часы.
– Что же тебе мешает? Полагаю, ты не станешь от этого менее мужчиной. Скорее, наоборот. Только очень сильный человек позволяет себе показаться слабым.
Джейми рассмеялся надсадным грудным смехом.
– Ты очень мудрая женщина, Саксоночка. Только с тобой я могу чуть-чуть «расклеиться», потому что ты меня каким-то волшебным образом склеишь обратно. Бог, полагаю, сильно ошибся, когда, не взирая на мои грехи, подарил мне тебя. Я так думаю. Боюсь, как бы он внезапно не осознал свою оплошность. Но очень надеюсь, что за всей своей вселенской занятостью, он не заметит ошибки...
– Да ладно, старый ты хитрец, не нужно так сильно умалять своих достоинств, – взяв в ладони его голову, я провела большими пальцами по его взъерошенным бровям, аккуратно приглаживая буйную растительность. – И, Джейми, не надо так уж сердиться на наших мальчишек, вспомни себя в их возрасте, они просто не ведают, что творят. Научатся еще, поумнеют... Надеюсь.
– Конечно, поумнеют, не сомневаюсь, – он поджал губы, – когда охламонам всекут по первое число. Но, на самом деле, я ж и на себя злюсь тоже, Саксоночка... Надо было не относиться так бездумно к их свободному времяпровождению. Пусть бы пахали вместе с нами, в поле... от зари до зари. Но всё казалось, что они еще совсем дети, – я с сомнением хмыкнула, вспомнив, за что наших балбесов взяли с поличным, – пусть отдыхают, играют, еще успеют наработаться, – он сокрушенно покачал головой, и голос его при этом звучал слишком горестно. – Видишь как... излишняя жалость, оказалось, тоже к добру не приводит. Так что, по большому счету, это, конечно, моя вина. Впрочем, как и всегда...
Я обняла его голову как можно крепче, будто бы этим возможно было выдавить из нее ядовитые самобичующие мысли.
– Нет, Джейми. Нет. Пожалуйста. Не думай об этом! Ты виноват не больше всех остальных. Мы все жалели этих бестолковых извергов. Дожалелись...
Кровавый ад! Нам всем было некогда. Постоянно. Особенно весной, во время посева. Мы даже, в разгаре наших «слишком важных» дел, не удосуживались поискать мальчишек с утра, заставить помогать по дому или в огороде. В их упрямом и хитром возрасте на уговоры требовались время и силы. А мужчины, которых они все-таки побаивались, были слишком заняты посевной и всем остальным и уходили из дома ни свет ни заря.
Парни быстро усвоили эту немудреную тактику – стоило только не попадаться на глаза лишний раз, никто и не вспомнит. Единственное, что Джем всегда делал безоговорочно – это ухаживал за беременной кобылкой Брианны, да и то в надежде получить ее жеребенка, которого обещал ему дед.
Нам, женщинам, тоже было не до хлопотных подростков – пришли поесть-поспать, живы-здоровы – и ладно. Благо не мешаются, не крутятся под ногами. И вот они, предоставленные безграничной свободе, вляпались в такое несчастье. И мы все, вместе с ними.
И, главное, никакого особого злодеяния они не совершили. Пока еще, хвала Иисусу... Но как донести это до темного сознания упертых праведников я не представляла. Это непристойное деяние, по сути, несмышленых еще мальчишек, попадало, по современным меркам, в категорию крайнего разврата, как не крути. Крайнего и жестоко наказуемого.
В эти дремучие опасные времена, людям, в пылу их зашоренной фанатичности, кажется, что небо тут же рухнет на землю, если они даже в мыслях разрешат себе хоть что-то подобное. Поэтому всерьез и злятся в ревностной обиде на тех бедолаг, кто может это себе позволить, по бесшабашности ли, либо по крайнему своему недомыслию, даже если это несчастные безголовые мальцы.
– Роджер в бешенстве, – внезапно процедил сквозь зубы Джейми, – он говорит, что скорее, всё вышло не случайно. Что всё подстроила, эта немка... Марина. Просто эта гадюка уже попадалась ему на пути, и он рассказал – ты только, пожалуйста, Брианне не обмолвись случайно, Саксоночка – у него сложилось стойкое ощущение, что она пыталась... ну... в общем... его соблазнить. И, может, тогда это ее месть такая? Не берусь утверждать, что это не может быть правдой – он проговорился в пылу гнева – и, учитывая свое собственное чутье, а оно меня, ты знаешь, редко когда подводит, думаю, от таких стервозных женщин жди беды...
– Ну, вряд ли Роджер будет врать – зачем ему это? – может, конечно, ему просто померещилось... Ведь у него, вроде как, нет особого опыта в плане соблазнений. Или есть?
– Кто его знает, Саксоночка. В тихом омуте, сама знаешь, кто водится... Не думаю, что хотя бы раз в своей жизни любой парень не пережил такой опыт, – он опасливо покосился на меня, не вызовут ли эти слова у меня неприятных воспоминаний, но я только скептически хмыкнула. – Тем более такой видный, как Роджер. Но просто эта Марина, действительно, ведет себя довольно хмм... вызывающе. Хотя, может, у нее вообще манера разговаривать такая. Трудно судить.
– Но тогда получается...
Я не успела развить свою глубокомысленную идею, как в дверь кабинета робко постучали.
Мы с Джейми, на всякий случай, резко отпрянули друг от друга, будто нас застали за чем-то преступным, и в напряженном ожидании уставились на дверь.
В приоткрывшуюся щель просунулись сначала рыжие вихры, потом исплаканное скуластое лицо с усеянным крапинами веснушек, облупленным носом. А потом возникла и сама, не слишком складная, но крепенькая фигура внука.
Он обещал уже в ближайшем будущем быть рослым и статным, а сейчас неудержимое и неравномерное отроческое развитие придавало ему вид подросшего львенка, с непропорционально массивными конечностями при несуразно вытянувшемся теле. И даже при этом он создавал впечатление надежности и породистой грациозности, как, впрочем, и все мужчины в его роду.
– Деда, я подумал... – опустив глаза в пол, сообщил он Джейми так невнятно, что мы еле разобрали слова.
– И каков же будет твой ответ, внук? – спокойно вопросил лэрд, но я могла наблюдать, как отчетливо пульсирует жилка чуть выше его виска.
Джем поднял глаза и посмотрел на сурового деда с таким неизбывным отчаянием, будто делал последний шаг с обрыва. Я видела, как он кусает прыгающие губы, и как беспрестанно меняется его растерянное лицо, искажаемое мимолетными судорогами мышц. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза – старый и молодой мужчины дома Фрейзеров.
– Ну? Джем, говори, я приму любое твое решение, – наконец, не выдержал дед.
– Я... я... я... – челюсти мальчишки сковал спазм, и он разлеплял их с великим трудом.
Я заметила, как Джейми сглотнул.
– Да?
– Я виноват деда, и я... согласен понести наказание! – все-таки выплюнул Джем, громко и отчетливо, рыкнул, будто рубанул саблей воздух и, лихорадочно всхлипнув, в паническом порыве выскочил за дверь.
Мы слышали, как беспорядочный топот ног грохочет по ступенькам вниз, сопровождаемый громким завыванием уже порядком надсадившегося горла.
Мы с Джейми переглянулись совсем невесело, но я заметила, как в глубине глаз деда зреет что-то похожее на гордость. Он потянул носом воздух так, что ноздри его расширились.
– Иисус! Парень... становится мужчиной...
И одобрительно покачал головой.
По моему черепу, вздыбливая волосы на затылке, побежали мурашки.
– Саксоночка, не могла бы ты пойти, успокоить паренька, что-то мне настроение его совсем не нравится. Хотя это понятно, что он страшится. Тут любой бы стал... Надо присмотреть за ним, может отвлечь чем-то... Я сам бы пошел, но я должен быть здесь. Скоро, верно, придет Кромби – договариваться о завтрашнем судилище, – Джейми вздохнул почти со стоном, – и я должен быть готов.
Я молча кивнула, погладила мужа по щеке, ненадолго задержавшись, пока он, прижав руку к губам, тепло целовал костяшки моих пальцев, и пошла разыскивать Джема.
Ветры дуют не так, как хотят корабли.
Арабская мудрость
НА КУХНЕ, НА УДИВЛЕНИЕ, БЫЛО довольно мирно. Отец сидел за столом и тщательно выстругивал что-то из небольшого брусочка. Наверное, очередную лошадку для Мэнди. Мать быстро крошила какие-то овощи, аж куски фонтаном разлетались в разные стороны из-под острого ножа.
Вкусно пахло жареной картошкой, так, что мучительно засосало в животе. И вареньем, его любимым, из ревеня... Боже, как он, оказывается, проголодался! Но даже ради еды Джем сейчас не был готов выслушивать долгие нотации и упреки. Совсем не готов...
Родители о чем-то вполголоса разговаривали, когда паренек, метнув в их сторону настороженный взгляд, пытался проскользнуть верх по лестнице, в свою комнату. Теперь он уже горько сожалел, что не воспользовался предложением бабушки Клэр поужинать у них, в Новом Доме. А может, остался бы там ночевать от греха подальше...
Целых два часа Джем послушно помогал бабуле на огороде: подвязывал томаты, поливал кабачки, тыквы и капусту, даже прополол грядку с луком, и настроение его более-менее стабилизировалось.
Клэр сильно не лезла к нему с нравоучениями. Просто рассказывала истории смешные – и не очень – про их с дедушкой жизнь, про разных людей, с которыми они когда-то встречались, про то, как они вдвоем воевали при Каллодене вместе с принцем Чарли.
Джему страсть как нравилась эта история, которую он слышал не один раз. Было очень круто в те времена. Он всегда расстраивался, что родился слишком поздно, и его не было там, на полях сражений. Особенно в битве под Престонпансом, когда, сбросив пледы на землю, горцы в своей знаменитой атаке Highland charge – и его дед тоже был среди этих бесстрашных дьяволов! – с леденящими душу криками яростно устремились на врага в одних рубашках, подобно стремительной лавине сметая англичан на своем пути.
Джем, издав свой самый жуткий из индейских воинственных кличей, недавно продемонстрированных ему дядей Йеном, выхватил палку, на которую подвязывал очередной куст томатов, и бесстрашно ринулся в бой, с остервенением срубая – пусть знают, кто такой Супер Джемми Рой из Риджа! – стебли крапивы, тысячелистника и осота... Пока не почувствовал, что жгучие тиски, сжимающие насмерть его грудь, немного отпустили, позволив хотя бы дышать. Бабушка Клэр наблюдала за ним с одобрительной улыбкой, тщательно прореживая морковку.
А затем была довольно грустная история о том, как деду и бабушке пришлось надолго расстаться – дедушка отослал ее в будущее, чтобы спасти жизни Клэр и своей еще не родившейся дочери Брианны, его матери.
Дедушка и бабуля так скучали друг без друга, но потом, после мно-о-огих испытаний, бабушка Клэр и мама вернулись к деду, и они встретились снова, пусть даже спустя 20 лет... И дед впервые увидел свою дочь.
Джем, конечно, и эту историю слышал много раз, но всегда чувствовал, как она увлекает его своей верой в незыблемость чуда, и почему-то ее было гораздо интереснее слушать, чем те сказки, где все кончается свадьбой принца и его прекрасной принцессы, после которых всегда хочется спросить: ну и дальше-то что?
Бабуля умышленно выбирала истории с хорошим концом, Джем чувствовал ее настрой, спокойный и умиротворяющий. «Всегда все налаживается, мальчик мой, особенно если верить в это и постараться». И он почему-то поверил ей и успокоился... ну, насколько это возможно.
– Вы с Айданом так и не перекопали мне ту часть огорода, за яблонями. Завтра уж, постарайтесь, мои хорошие, хочу засадить её гречихой, чтоб пчелам было раздолье.
Джем удивленно вперился на нее, она разве не помнит ЧТО их ждет завтра? Говорит так, будто это ничего не значащее, плевое дело, а ведь им грозит это ужасное наказание! И у него опять захолонуло в груди. Может они завтра вообще не встанут или к вечеру будут уже без рук, как дядюшка Фергюс.
Клэр внимательно посмотрела в его оторопевшие глаза и мягко улыбнулась:
– Так мне надеяться на вас завтра или опять сбежите, поросята?
– Ммм... д-да... хорошо, мы постараемся, ба.
– Вот и ладно, вот и умницы... А я вам завтра пирог ваш любимый испеку – из ревеня, договорились?
Ну, если пирог, то ладно. За пирог Джем был готов на что угодно, даже помахать лишний раз лопатой.
Наконец, он пришел в себя настолько, что готов был идти домой, хотя прекрасно отдавал себе отчет, что приемчик его дома ожидает не самый приятный. Но парнишка расчетливо решил, что до завтра он как-нибудь обойдется без пристального внимания предков, если удастся незаметно исчезнуть наверху, в своей спальне.
– Ну и куда это ты направился, позволь спросить? – негромкий голос отца произвел эффект разорвавшейся бомбы.
У Джема даже ладони закололо. Он остановился, как вкопанный, и с перепуга не придумал ничего лучше, чем развязно процедить, скривившись:
– А чего?
Роджер отложил ножик, которым мастерил фигурку, и, повернувшись к нему вполоборота, оперся локтем о стол:
– Что значит «чего»? Подойди сюда, говорю. Живо.
Джем нехотя сделал шаг к родителю, подчеркнуто беспечно взирая поверх его головы, будто бы совсем не замечая бесстрастно-угрюмое лицо отца.
– Ну чего?
Роджер приподнял одну бровь и удивленно хмыкнул, с хмурым интересом взирая на явно зарвавшегося отпрыска.
– Ты нам с матерью ничего не хочешь сказать, сын?
Джем чувствовал, как от крайнего испуга, градус его дерзости повышается. Он всегда становился отчаянным, когда его прижимали к стенке.
– Чего еще?!
Роджер, уставившись на нахальную физиономию сыночка, чувствовал, как от растерянности внутри закипает раздражение, которое он изначально старался держать под контролем. Этот лоботрясище что? Совсем ничего не понимает?
– Ты хоть понимаешь, что натворил, паразит ты этакий? – в холодном тоне отца зазвенел метал.
– Чего я натворил?
Джем с ужасом осознавал, что сильно перегибает палку, но ничего не мог с собой поделать. Его сегодняшнее, измотанное до крайней степени душевное состояние не способствовало особой сдержанности. А ведь, обычно, если он не успевал вовремя опомниться, такие разговоры заканчивались отчаянными вихляниями его бренного тела у отца между ног и болезненными синяками во всю задницу от тугого отцовского ремня.
– Ну, надеюсь, это ты расскажешь нам с матерью «чего ты натворил»...
– Ничего я не творил!.. – фальцет в голосе парнишки усилился.
Джем, надо отдать ему должное, совершенно искренне пытался сдержаться. Но не смог. Слишком велико было потрясение сегодняшнего дня. Он был измучен и голоден – и это, конечно, совсем не способствовало его покладистому поведению.
– Ничего? Это ты называешь «ничего»?! – в напряженном тоне отца послышалось тихое рычание. – Оскандалил нас на весь Ридж!
– Ничего я не оскандалил!.. – слезы были близко, и голос его зазвенел.
– Не оскандалил? А как, по-твоему, это называется? Сын священника – развратник и прелюбодей! Господи Милосердный! Как я в глаза теперь людям посмотрю? А? Отвечай!
Я склонилась, тщательно целуя вертикальную морщинку между его бровей, ставшую заметно глубже за последние часы.
– Что же тебе мешает? Полагаю, ты не станешь от этого менее мужчиной. Скорее, наоборот. Только очень сильный человек позволяет себе показаться слабым.
Джейми рассмеялся надсадным грудным смехом.
– Ты очень мудрая женщина, Саксоночка. Только с тобой я могу чуть-чуть «расклеиться», потому что ты меня каким-то волшебным образом склеишь обратно. Бог, полагаю, сильно ошибся, когда, не взирая на мои грехи, подарил мне тебя. Я так думаю. Боюсь, как бы он внезапно не осознал свою оплошность. Но очень надеюсь, что за всей своей вселенской занятостью, он не заметит ошибки...
– Да ладно, старый ты хитрец, не нужно так сильно умалять своих достоинств, – взяв в ладони его голову, я провела большими пальцами по его взъерошенным бровям, аккуратно приглаживая буйную растительность. – И, Джейми, не надо так уж сердиться на наших мальчишек, вспомни себя в их возрасте, они просто не ведают, что творят. Научатся еще, поумнеют... Надеюсь.
– Конечно, поумнеют, не сомневаюсь, – он поджал губы, – когда охламонам всекут по первое число. Но, на самом деле, я ж и на себя злюсь тоже, Саксоночка... Надо было не относиться так бездумно к их свободному времяпровождению. Пусть бы пахали вместе с нами, в поле... от зари до зари. Но всё казалось, что они еще совсем дети, – я с сомнением хмыкнула, вспомнив, за что наших балбесов взяли с поличным, – пусть отдыхают, играют, еще успеют наработаться, – он сокрушенно покачал головой, и голос его при этом звучал слишком горестно. – Видишь как... излишняя жалость, оказалось, тоже к добру не приводит. Так что, по большому счету, это, конечно, моя вина. Впрочем, как и всегда...
Я обняла его голову как можно крепче, будто бы этим возможно было выдавить из нее ядовитые самобичующие мысли.
– Нет, Джейми. Нет. Пожалуйста. Не думай об этом! Ты виноват не больше всех остальных. Мы все жалели этих бестолковых извергов. Дожалелись...
Кровавый ад! Нам всем было некогда. Постоянно. Особенно весной, во время посева. Мы даже, в разгаре наших «слишком важных» дел, не удосуживались поискать мальчишек с утра, заставить помогать по дому или в огороде. В их упрямом и хитром возрасте на уговоры требовались время и силы. А мужчины, которых они все-таки побаивались, были слишком заняты посевной и всем остальным и уходили из дома ни свет ни заря.
Парни быстро усвоили эту немудреную тактику – стоило только не попадаться на глаза лишний раз, никто и не вспомнит. Единственное, что Джем всегда делал безоговорочно – это ухаживал за беременной кобылкой Брианны, да и то в надежде получить ее жеребенка, которого обещал ему дед.
Нам, женщинам, тоже было не до хлопотных подростков – пришли поесть-поспать, живы-здоровы – и ладно. Благо не мешаются, не крутятся под ногами. И вот они, предоставленные безграничной свободе, вляпались в такое несчастье. И мы все, вместе с ними.
И, главное, никакого особого злодеяния они не совершили. Пока еще, хвала Иисусу... Но как донести это до темного сознания упертых праведников я не представляла. Это непристойное деяние, по сути, несмышленых еще мальчишек, попадало, по современным меркам, в категорию крайнего разврата, как не крути. Крайнего и жестоко наказуемого.
В эти дремучие опасные времена, людям, в пылу их зашоренной фанатичности, кажется, что небо тут же рухнет на землю, если они даже в мыслях разрешат себе хоть что-то подобное. Поэтому всерьез и злятся в ревностной обиде на тех бедолаг, кто может это себе позволить, по бесшабашности ли, либо по крайнему своему недомыслию, даже если это несчастные безголовые мальцы.
– Роджер в бешенстве, – внезапно процедил сквозь зубы Джейми, – он говорит, что скорее, всё вышло не случайно. Что всё подстроила, эта немка... Марина. Просто эта гадюка уже попадалась ему на пути, и он рассказал – ты только, пожалуйста, Брианне не обмолвись случайно, Саксоночка – у него сложилось стойкое ощущение, что она пыталась... ну... в общем... его соблазнить. И, может, тогда это ее месть такая? Не берусь утверждать, что это не может быть правдой – он проговорился в пылу гнева – и, учитывая свое собственное чутье, а оно меня, ты знаешь, редко когда подводит, думаю, от таких стервозных женщин жди беды...
– Ну, вряд ли Роджер будет врать – зачем ему это? – может, конечно, ему просто померещилось... Ведь у него, вроде как, нет особого опыта в плане соблазнений. Или есть?
– Кто его знает, Саксоночка. В тихом омуте, сама знаешь, кто водится... Не думаю, что хотя бы раз в своей жизни любой парень не пережил такой опыт, – он опасливо покосился на меня, не вызовут ли эти слова у меня неприятных воспоминаний, но я только скептически хмыкнула. – Тем более такой видный, как Роджер. Но просто эта Марина, действительно, ведет себя довольно хмм... вызывающе. Хотя, может, у нее вообще манера разговаривать такая. Трудно судить.
– Но тогда получается...
Я не успела развить свою глубокомысленную идею, как в дверь кабинета робко постучали.
Мы с Джейми, на всякий случай, резко отпрянули друг от друга, будто нас застали за чем-то преступным, и в напряженном ожидании уставились на дверь.
В приоткрывшуюся щель просунулись сначала рыжие вихры, потом исплаканное скуластое лицо с усеянным крапинами веснушек, облупленным носом. А потом возникла и сама, не слишком складная, но крепенькая фигура внука.
Он обещал уже в ближайшем будущем быть рослым и статным, а сейчас неудержимое и неравномерное отроческое развитие придавало ему вид подросшего львенка, с непропорционально массивными конечностями при несуразно вытянувшемся теле. И даже при этом он создавал впечатление надежности и породистой грациозности, как, впрочем, и все мужчины в его роду.
– Деда, я подумал... – опустив глаза в пол, сообщил он Джейми так невнятно, что мы еле разобрали слова.
– И каков же будет твой ответ, внук? – спокойно вопросил лэрд, но я могла наблюдать, как отчетливо пульсирует жилка чуть выше его виска.
Джем поднял глаза и посмотрел на сурового деда с таким неизбывным отчаянием, будто делал последний шаг с обрыва. Я видела, как он кусает прыгающие губы, и как беспрестанно меняется его растерянное лицо, искажаемое мимолетными судорогами мышц. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза – старый и молодой мужчины дома Фрейзеров.
– Ну? Джем, говори, я приму любое твое решение, – наконец, не выдержал дед.
– Я... я... я... – челюсти мальчишки сковал спазм, и он разлеплял их с великим трудом.
Я заметила, как Джейми сглотнул.
– Да?
– Я виноват деда, и я... согласен понести наказание! – все-таки выплюнул Джем, громко и отчетливо, рыкнул, будто рубанул саблей воздух и, лихорадочно всхлипнув, в паническом порыве выскочил за дверь.
Мы слышали, как беспорядочный топот ног грохочет по ступенькам вниз, сопровождаемый громким завыванием уже порядком надсадившегося горла.
Мы с Джейми переглянулись совсем невесело, но я заметила, как в глубине глаз деда зреет что-то похожее на гордость. Он потянул носом воздух так, что ноздри его расширились.
– Иисус! Парень... становится мужчиной...
И одобрительно покачал головой.
По моему черепу, вздыбливая волосы на затылке, побежали мурашки.
– Саксоночка, не могла бы ты пойти, успокоить паренька, что-то мне настроение его совсем не нравится. Хотя это понятно, что он страшится. Тут любой бы стал... Надо присмотреть за ним, может отвлечь чем-то... Я сам бы пошел, но я должен быть здесь. Скоро, верно, придет Кромби – договариваться о завтрашнем судилище, – Джейми вздохнул почти со стоном, – и я должен быть готов.
Я молча кивнула, погладила мужа по щеке, ненадолго задержавшись, пока он, прижав руку к губам, тепло целовал костяшки моих пальцев, и пошла разыскивать Джема.
ГЛАВА 6. БЕСПЛОДНЫЕ ДЕБАТЫ
Ветры дуют не так, как хотят корабли.
Арабская мудрость
НА КУХНЕ, НА УДИВЛЕНИЕ, БЫЛО довольно мирно. Отец сидел за столом и тщательно выстругивал что-то из небольшого брусочка. Наверное, очередную лошадку для Мэнди. Мать быстро крошила какие-то овощи, аж куски фонтаном разлетались в разные стороны из-под острого ножа.
Вкусно пахло жареной картошкой, так, что мучительно засосало в животе. И вареньем, его любимым, из ревеня... Боже, как он, оказывается, проголодался! Но даже ради еды Джем сейчас не был готов выслушивать долгие нотации и упреки. Совсем не готов...
Родители о чем-то вполголоса разговаривали, когда паренек, метнув в их сторону настороженный взгляд, пытался проскользнуть верх по лестнице, в свою комнату. Теперь он уже горько сожалел, что не воспользовался предложением бабушки Клэр поужинать у них, в Новом Доме. А может, остался бы там ночевать от греха подальше...
Целых два часа Джем послушно помогал бабуле на огороде: подвязывал томаты, поливал кабачки, тыквы и капусту, даже прополол грядку с луком, и настроение его более-менее стабилизировалось.
Клэр сильно не лезла к нему с нравоучениями. Просто рассказывала истории смешные – и не очень – про их с дедушкой жизнь, про разных людей, с которыми они когда-то встречались, про то, как они вдвоем воевали при Каллодене вместе с принцем Чарли.
Джему страсть как нравилась эта история, которую он слышал не один раз. Было очень круто в те времена. Он всегда расстраивался, что родился слишком поздно, и его не было там, на полях сражений. Особенно в битве под Престонпансом, когда, сбросив пледы на землю, горцы в своей знаменитой атаке Highland charge – и его дед тоже был среди этих бесстрашных дьяволов! – с леденящими душу криками яростно устремились на врага в одних рубашках, подобно стремительной лавине сметая англичан на своем пути.
Джем, издав свой самый жуткий из индейских воинственных кличей, недавно продемонстрированных ему дядей Йеном, выхватил палку, на которую подвязывал очередной куст томатов, и бесстрашно ринулся в бой, с остервенением срубая – пусть знают, кто такой Супер Джемми Рой из Риджа! – стебли крапивы, тысячелистника и осота... Пока не почувствовал, что жгучие тиски, сжимающие насмерть его грудь, немного отпустили, позволив хотя бы дышать. Бабушка Клэр наблюдала за ним с одобрительной улыбкой, тщательно прореживая морковку.
А затем была довольно грустная история о том, как деду и бабушке пришлось надолго расстаться – дедушка отослал ее в будущее, чтобы спасти жизни Клэр и своей еще не родившейся дочери Брианны, его матери.
Дедушка и бабуля так скучали друг без друга, но потом, после мно-о-огих испытаний, бабушка Клэр и мама вернулись к деду, и они встретились снова, пусть даже спустя 20 лет... И дед впервые увидел свою дочь.
Джем, конечно, и эту историю слышал много раз, но всегда чувствовал, как она увлекает его своей верой в незыблемость чуда, и почему-то ее было гораздо интереснее слушать, чем те сказки, где все кончается свадьбой принца и его прекрасной принцессы, после которых всегда хочется спросить: ну и дальше-то что?
Бабуля умышленно выбирала истории с хорошим концом, Джем чувствовал ее настрой, спокойный и умиротворяющий. «Всегда все налаживается, мальчик мой, особенно если верить в это и постараться». И он почему-то поверил ей и успокоился... ну, насколько это возможно.
– Вы с Айданом так и не перекопали мне ту часть огорода, за яблонями. Завтра уж, постарайтесь, мои хорошие, хочу засадить её гречихой, чтоб пчелам было раздолье.
Джем удивленно вперился на нее, она разве не помнит ЧТО их ждет завтра? Говорит так, будто это ничего не значащее, плевое дело, а ведь им грозит это ужасное наказание! И у него опять захолонуло в груди. Может они завтра вообще не встанут или к вечеру будут уже без рук, как дядюшка Фергюс.
Клэр внимательно посмотрела в его оторопевшие глаза и мягко улыбнулась:
– Так мне надеяться на вас завтра или опять сбежите, поросята?
– Ммм... д-да... хорошо, мы постараемся, ба.
– Вот и ладно, вот и умницы... А я вам завтра пирог ваш любимый испеку – из ревеня, договорились?
Ну, если пирог, то ладно. За пирог Джем был готов на что угодно, даже помахать лишний раз лопатой.
Наконец, он пришел в себя настолько, что готов был идти домой, хотя прекрасно отдавал себе отчет, что приемчик его дома ожидает не самый приятный. Но парнишка расчетливо решил, что до завтра он как-нибудь обойдется без пристального внимания предков, если удастся незаметно исчезнуть наверху, в своей спальне.
– Ну и куда это ты направился, позволь спросить? – негромкий голос отца произвел эффект разорвавшейся бомбы.
У Джема даже ладони закололо. Он остановился, как вкопанный, и с перепуга не придумал ничего лучше, чем развязно процедить, скривившись:
– А чего?
Роджер отложил ножик, которым мастерил фигурку, и, повернувшись к нему вполоборота, оперся локтем о стол:
– Что значит «чего»? Подойди сюда, говорю. Живо.
Джем нехотя сделал шаг к родителю, подчеркнуто беспечно взирая поверх его головы, будто бы совсем не замечая бесстрастно-угрюмое лицо отца.
– Ну чего?
Роджер приподнял одну бровь и удивленно хмыкнул, с хмурым интересом взирая на явно зарвавшегося отпрыска.
– Ты нам с матерью ничего не хочешь сказать, сын?
Джем чувствовал, как от крайнего испуга, градус его дерзости повышается. Он всегда становился отчаянным, когда его прижимали к стенке.
– Чего еще?!
Роджер, уставившись на нахальную физиономию сыночка, чувствовал, как от растерянности внутри закипает раздражение, которое он изначально старался держать под контролем. Этот лоботрясище что? Совсем ничего не понимает?
– Ты хоть понимаешь, что натворил, паразит ты этакий? – в холодном тоне отца зазвенел метал.
– Чего я натворил?
Джем с ужасом осознавал, что сильно перегибает палку, но ничего не мог с собой поделать. Его сегодняшнее, измотанное до крайней степени душевное состояние не способствовало особой сдержанности. А ведь, обычно, если он не успевал вовремя опомниться, такие разговоры заканчивались отчаянными вихляниями его бренного тела у отца между ног и болезненными синяками во всю задницу от тугого отцовского ремня.
– Ну, надеюсь, это ты расскажешь нам с матерью «чего ты натворил»...
– Ничего я не творил!.. – фальцет в голосе парнишки усилился.
Джем, надо отдать ему должное, совершенно искренне пытался сдержаться. Но не смог. Слишком велико было потрясение сегодняшнего дня. Он был измучен и голоден – и это, конечно, совсем не способствовало его покладистому поведению.
– Ничего? Это ты называешь «ничего»?! – в напряженном тоне отца послышалось тихое рычание. – Оскандалил нас на весь Ридж!
– Ничего я не оскандалил!.. – слезы были близко, и голос его зазвенел.
– Не оскандалил? А как, по-твоему, это называется? Сын священника – развратник и прелюбодей! Господи Милосердный! Как я в глаза теперь людям посмотрю? А? Отвечай!
